Сосед-некромант

Равид Аудитории старых европейских университетов — хотя, право слово, по сравнению с Равидом ни один университет в мире не был старым — впускали в себя веяния нового времени медленно и неохотно. Амфитеатры Сорбонны, в которой квартировал на этот раз ежегодный симпозиум магических и алхимических наук, исключением не были. И розетки на стенах, и проектор, парящий под потолком, и ноутбук на столе перед секретарем казались мелкими, несущественными в сравнении с многочисленными рядами столов и скамей полированного темного дерева, пережившими тысячи студентов, и высокими стенами, которые слышали голоса сотен лекторов. Аудитория была заполнена более чем наполовину; то и дело по ней проносились шепотки, шорохи и шелест бумаги. Равид равнодушно и мимолетно скользил взглядом по разноцветным макушкам, коротким рогам фавнов и стрекозиным прозрачным крыльям фэйри, едва поворачивал голову к тянущимся вдоль стены перекладинам, на которых сидели немногочисленные пернатые. Собравшиеся здесь слушатели были интересны ему не более, чем прохожие на улицах, равно как и большинство прозвучавших сегодня докладов и лекций. Его внимание принадлежало сейчас целиком и полностью одному человеку, который выступал на невысоком помосте в центре амфитеатра. Чарли не нужны были ни видеопроектор, ни микрофон. Голос его отражался от потолка и стен, усиливался многократно и долетал даже до самых дальних рядов; в воздухе над сценой вспыхивали иссиня-белые иллюзорные графики и диаграммы, которые, повинуясь движениям рук, вырастали, уменьшались и поворачивались с каждым новым пророненным словом. — Плотность энергоинформационного поля, связанного с вещественным носителем, до определенного момента симбатна физическим размерам носителя, — произнес Чарли, и два графика с нисходящими кривыми наложились друг на друга. — Но если размеры носителя конечны и в конце концов становятся равны нулю, то величина плотности приближается к нулевой отметке асимптотически… Сцена ему очень шла, с затаенной гордостью и неприкрытым любованием отметил Равид. Именно там, за трибуной лектора, находилась та золотая середина, которую так долго искал Чарли. Именно там он был вместе с публикой и в то же самое время вне ее; мог общаться с людьми и не уставать от общения. В его опаловых глазах светился все тот же живой огонь, что и сто лет назад, когда он впервые заговорил о самоподобии ауры; правда, тогда Чарли вспыхивал восторгом неофита, впервые наткнувшегося на крупицы драгоценного знания, а теперь ровно, уверенно и щедро одаривал аудиторию тем, что изучил сам. Чарли вырос, сбросил метафорическую чешую неуверенного юноши, что прятался от людей в подвале с покойниками — и от мысли, что именно они с братом были тому изначальным толчком, гордость и радость Равида разгорались еще жарче. Он поймал себя на мысли, что не слушает более лекцию и не следит за картинами, а вновь, как впервые, любуется Чарли. Тот, расслабленный, воодушевленный, временами замирал за трибуной, а затем принимался вышагивать вдоль помоста; отросшие кудри ниспадали ему на лоб, и время от времени он сдувал особенно непослушные пряди. Бирюзовая, в цвет чешуи рубашка и серые льняные брюки обрамляли его, словно идеальная оправа; в сокровищнице Равида он был тем самым драгоценным камнем, на который смотрели чаще и жарче всего и который стоило охранять сильнее прочих. — Я погляжу, пленарные лекции не слишком вам интересны, господин Саари, — раздался шепот сбоку, и на скамью рядом с Равидом пересел господин Шарль Бланшар. — Не жалуете кабинетную науку? — Скажем так, если на моей ладони горит огонь, то мне важнее знать, что он мне послушен и не спалит ничего лишнего, а не из каких материй он состоит и каким законам подчиняется, — шевельнув уголком рта в подобии вежливой улыбки, шепнул в ответ Равид и кивнул подбородком на Чарли: — Я здесь только ради него. Если бы ваши любезные секретари поставили его лекцию первой по расписанию, то я бы уже давно ушел отсюда и прогулялся бы в Лувр. — И к этому времени как раз отстояли бы очередь ко входу, — пошутил Бланшар, мельком взглянув на часы. — Интересуетесь искусством? — Вернее сказать, ищу встречи со старыми знакомыми, — ответил Равид, вновь повернувшись к сцене и к Чарли. — Говорят, художники вкладывают душу в свои полотна, верно? Эту сентенцию не стоило произносить при Чарли, подумал он и улыбнулся своим мыслям. Тот непременно решил бы проверить, насколько это утверждение верно, и при наилучшем исходе включил бы итоги проверки в свое следующее исследование. Наилучшего исхода, однако же, ожидать не следовало: вряд ли их пустили бы с улицы в Лувр с линзами Доллонда-Штейнера и прочим оборудованием. — Должен сказать, я весьма рад встрече, — шепнул меж тем Бланшар. — Полагаю, мадемуазель Саари также в городе? То есть мадам Галламор, конечно же. — Мадам Саари, — подсказал Равид, на мгновение прикрыв глаза. — Ах шели не пожелал брать фамилию Чарли. На деле Эяль выразился гораздо более живо и экспрессивно: имя «Яэль Галламор», по его мнению, было мертворожденным кадавром и пугающей химерой. В глубине души Равид был с ним согласен — звучная английская фамилия и певучее семитское имя вместе совершенно не сочетались. Да и Чарли, который рассматривал брак скорее как юридическую формальность для чистоты документов, даже не думал настаивать на смене фамилии. — Мадам Саари в городе, — продолжил он, ощутив самым кончиком языка прохладный, чуть сладковатый вежливый интерес Бланшара. — Равняет с землей парфюмерные магазины. Мы договорились встретиться позднее, когда Чарли покончит с делами. — Вы на удивление неразлучны. — И этому есть объяснение. — Равид оперся локтями о стол и сложил подбородок на руки. — Полвека назад Чарли один отправился в Лондон уладить пару бюрократических вопросов и задержался на два года в лаборатории Уилкинса в Королевском колледже. Итог известен: Уилкинсу с коллегами присудили Нобелевскую премию, а Чарли получил вторую докторскую степень… Вы и без меня знаете, что премий по некромантии не присуждают. В общем, с тех пор мы выполняем уговор, что на крупные научные мероприятия мы уезжаем втроем. Я не привязан к одному рабочему месту и люблю перемену обстановки, ах шели без затруднений перемещается куда угодно, а Чарли с гораздо меньшей вероятностью заглянет по пути на ланч в какую-нибудь лабораторию и пропадет там на несколько лет. — Я хочу выразить благодарность лаборатории тонких материй Венского университета за активное участие в исследовании, — сообщил меж тем Чарли, и на месте сонма графиков расцвело иллюзорное изображение его рабочей группы. — А также Верховному некроманту Англии и Уэльса мадам Зоуи Беннет, главе французской академии магов и алхимиков господину Шарлю Бланшару и доктору некромантии господину Иву Траоре за бесценную помощь. Я готов ответить на ваши вопросы. — Да благословят боги всех религий того, кто придумал ограничивать время на обсуждение, — тихо выдохнул Равид. — Иначе Чарли говорил бы еще час. С перекладин для пернатых меж тем спорхнул один из немногочисленных сиринов, по-голубиному синевато-серый, с глянцевито-зелеными перьями на груди и гладко обритой головой. Он перелетел поближе к сцене, ловко поправил лапой сидящие на носу круглые очки в золотой оправе и спросил, вытянув шею: — А до каких пределов, на ваш взгляд, способны улавливать след ауры приборы? — Я благодарю вас за вопрос, любезный профессор Нейман, — широко улыбнулся Чарли. — Все дело в том, что… — Нейман? — округлил глаза Бланшар. — Редко встретишь в наших краях немецкую фамилию, еще и знакомую. Не приходится ли он родственником господину Дэниелу Нейману, адвокату… — Это его сын, — просто ответил Равид. — Он живет и преподает в Бирмингеме… Не знал, что он тоже прибыл на конференцию. — Нужно быть необычным сирином, чтобы заслужить профессорское звание, — уважительно покачал головой Бланшар. — Он ведь сирин, не алкион. Я, честно признаться, не видел его на прежних конференциях. Он некромант? Физик? — Спросите у него сами, — пожал плечами Равид и сдвинулся по скамье влево, освобождая место — профессор Нейман, как учтиво и вежливо назвал его Чарли, не вернулся на прежнее место на перекладинах, а, пролетев над аудиторией, опустился рядом с ними и уцепился лапами за спинку скамьи. — Дядя Равид, доброго дня, — кивнул он. — Я вас высматривал, но в темноте не мог увидеть. Рад, что вы и дядя Чарли здесь. У меня для него письмо от родителей. — Здравствуй, Миран, — повернулся к нему Равид и покачал головой. — Как они поживают? Они ведь могли списаться с Чарли по электронной почте, это быстрее, чем гонять вас через пролив, как почтового голубя, — он усмехнулся собственным словам. — Они родились в другом столетии и не всегда идут в ногу со временем, — ответил Миран, улыбаясь. — А в остальном у них все отлично. Отца всю зиму мучила ломота в костях, но теперь ему гораздо легче. Матушка ворчит, что он скверно питается, мало спит и оставляет все силы в своей школе. Мне иногда совестно, что я оставил их… Но другие птенцы им помогают, и это успокаивает. — У вас на шее что-то темное, — сказал вдруг Бланшар и взмахнул рукой, указывая. — Вот здесь, под шарфом. — А, — Миран склонил голову и, переступив лапами, повернулся и к Равиду, демонстрируя маленькую филигранную татуировку сбоку на шее. — Решил оставить себе напоминание, когда я появился на свет. Подарок себе на день рождения. — Тысяча девятьсот первый?.. — Бланшар опешил. — Выходит… Выходит, профессор, я помню вас еще в скорлупе и под крылышком вашей матушки. Ведь та огромная красивая птица, которую я видел на слушании — это ваша матушка, верно? — Да, — ответил вместо Мирана Равид. — Но на самом деле Шахри по меркам своего вида некрупная птица. Я бы даже сказал, миниатюрная. Видели бы вы своими глазами афганские отряды хумаюнов-боевиков — вот там великаны... — Значит, — продолжил, все еще недоумевая, Бланшар, во все глаза глядя на Мирана, — я могу поздравить вас с грядущим… столетием?.. Но как это возможно?.. Простите мне грубость, но я не слышал, чтобы сирины доживали до полувека! — Вы правы, — согласился Миран и покосился на него, склонив голову набок. — Мои сородичи чтят бессмертного прародителя-Феникса, вы знали? Вера в перерождение существенно приглушает страх смерти. Я слышал мнения, что незачем лечить болезни или беречься от травм, если всякий сирин непременно вернется в новом теле, самое главное — это успеть оставить потомство и привести на землю переродившиеся души. До недавнего времени у сиринов практически не было талантливых врачей. А еще пару сотен лет назад наших предков в некоторых странах подавали зажаренными на пирах. Откуда при таком прошлом взяться долгожителям? — Но вы откуда-то взялись, — заметил Бланшар. В его голосе появился неприкрытый интерес; беседу Чарли с публикой он уже не слушал. — Как и вы, господин Бланшар, — вставил Равид. — Вы человек, я в этом уверен, но не постарели ни на день за прошедшее столетие. — Я, дорогой господин Саари, печальное исключение и единственный, насколько я знаю, успешно завершившийся акт Великого Делания, — усмехнулся тот. — Живой и дышащий философский камень, если пожелаете. А вот родители профессора Неймана не увлекались алхимией, полагаю. — Да, но они и не сирины, — коротко улыбнулся Миран. — Мне не прививали с самого детства доктрину о перерождении и заботились о моем здоровье… Я бы сказал, иногда даже чрезмерно заботились. — Иначе ты не дожил бы и до двадцати, безрассудное дитя, — покачал головой Равид. — Я помню доподлинно, как ты впервые выпал из окна прямо на наш подоконник, когда мы еще жили в Бирмингеме. Ты тогда еще даже не оперился. — Он улыбнулся, вспомнив сердитого всклокоченного Чарли, который с птенцом, завернутым в одеяло, бежал на чердак, причитая, что довольно ему дохлых голубей за окном. — А любовь к электрическим проводам? А купание в каналах? Право слово, твой отец поседел явно не от возраста. — Я был юн и глуп, — беспечно ответил тот. — Но я помню, как в войну три года бомбили мой родной город, и помню, как погибла самая большая община сиринов в Англии. Они не хотели эвакуироваться, потому что не боялись смерти. Такой опыт очень эффективно учит ценить жизнь. — Сочувствую, — посерьезнев, склонил голову Бланшар. — Потерять столько сородичей — это трагедия. Невосполнимая утрата. — Почему же невосполнимая, — ответил Миран. — Мы все-таки потомки феникса, верно? Общину возродили с нуля, и отец с матушкой больше всех для этого сделали. Если будете в Бирмингеме, загляните в школу-интернат имени доктора Генриха Мольденгауэра, моего крестного. Мой отец основал ее и до сих пор служит в ней директором. Он расскажет вам больше, чем я. Равид кивнул, ничего не добавляя, и прикрыл глаза. Он помнил разрушенный Бирмингем тысяча девятьсот сорок третьего, опустевшие чердаки чудом уцелевших домов и разоренные, брошенные гнезда. Шахри и Дэнни смогли собрать тогда всего пару дюжин уцелевших яиц; половину из них удалось спасти и высидеть. Это были первые после Мирана сирины, воспитанные вне закрытой общины; за ними появились и другие. Осиротевших сиринов стало в какой-то момент так много, что воспитывать их одной семьей не удалось бы и самым чадолюбивым птицам — и тогда Дэнни подал в город прошение о создании школы-интерната. Немалую долю средств на ее создание пожертвовали лорд Рихтер с супругой, и даже престарелый лорд Гриффитс, под конец жизни проникшийся теплом к нечеловеческим видам, также вложил деньги. Чарли, узнав об этом, полдня ходил со странным лицом, будто сдерживал разом радость и слезы, и наконец высказался: «Я и раньше подозревал о том, что за дело всей жизни найдет себе Дэнни. Не разносить почту, не заниматься бумажной работой и даже не служить юристом. Его призвание — это спасать других. И я очень рад этому». Приближение Чарли он ощутил, как и всегда, за десяток шагов — пусть за годы он и приучился сдерживать силу, носить скрывающие амулеты, но Равид, чутко настроенный, знал о его присутствии и теперь. Он вынырнул из воспоминаний, и, когда открыл глаза, Чарли стоял рядом, улыбающийся, но с легкой усталостью во взгляде. — Мои драгоценные друзья, — шепнул он. — Боюсь прерывать беседу, но, кажется, я переобщался с аудиторией. Мне очень хочется сбежать отсюда. Вы позволите мне эту шалость? — Конечно, — ответил Равид и успокаивающе улыбнулся ему. — Идем. Господин Бланшар и Миран, если пожелают, присоединятся к нам.

***

— А ведь вы тоже не особенно изменились с возрастом, Чарльз, — сказал вдруг Бланшар, лениво помешивая кофе в чашке. — Неужели черная магия дает такие побочные эффекты? Равид взглянул на него с подозрением, но не ощутил никакого негативного подтекста — только любопытство. Он расслабился и, не опасаясь косых взглядов, придвинулся ближе к Чарли, чтобы прижаться бедром; тот в ответ игриво толкнул его коленом, не отрывая взгляда от фонтана Сен-Мишель, до которого с летней террасы кафе было рукой подать. — В каком-то смысле вы правы, — улыбнулся он и ближе придвинул к себе креманку с мороженым. — Некромантов не зря боялись с начала времен. Чем больше вокруг умирает людей, тем сильнее я становлюсь и медленнее старею. В древности кто-то вырезал целые деревни, чтобы стать могущественнее… А я прошел военврачом две мировые войны и еще с десяток локальных конфликтов. Потому меня только недавно перестали принимать за студента. — Какие интересные особенности бытия некромантов в новейшем времени, — усмехнулся Бланшар. — Или только вашего бытия? — Что вы, — Чарли махнул в воздухе рукой с зажатой в пальцах ложечкой и движением кисти собрал обратно разлетевшееся подтаявшее мороженое. — Ив… господин Траоре, я имею в виду, совершенно не изменился с тех пор, как я познакомился с ним в начале прошлого века. А мадам Беннет так вообще помолодела. Вот там, я полагаю, без черной магии не обошлось. Он замолчал ненадолго и вновь повернулся лицом к фонтану; туда же то и дело поглядывал Миран. Он сидел на спинке стула, ухватившись за верхнюю перекладину правой лапой, а в левой держал вилку, которой между делом ловко цеплял со стоящей на столе тарелки салат. — Я прошу меня извинить, — сказал он, когда заметил вопросительный взгляд Равида. — У меня назначена встреча у фонтана. С одной весьма примечательной… особой. — Особой? — Чарли недоуменно приподнял брови. — А как же твоя супруга? — Которая? — округлил глаза тот. — Мне кажется, мы только недавно гуляли на твоей свадьбе, — продолжил чуть растерявшийся Чарли, не обращая внимания на то, что Равид толкнул его в бок. — С той прекрасной немкой. Характер у нее, конечно, был скверный, но сердцу не прикажешь. — Я женился в семьдесят третьем, дядя Чарли, — покачал головой Миран. — Тебе надо почаще выбираться из лабораторий и командировок. Жена бросила меня через полгода после свадьбы и вернулась в свой Гамбург. А я остался один на кладке из шести яиц! Конечно, позже она хотела вернуться, писала мне письма, но я не отвечал на них. Сперва было слишком много дел с детьми, а после я решил окончить для себя прошлые отношения и искать новых. — Постойте, — прервал его Бланшар, вновь сбитый с толку. — Право слово, я хожу по этой земле более пятисот лет, но вы, профессор Нейман, поражаете меня, как зеленого юнца. Я всегда знал, что сирины моногамны! — Видите ли, — Миран развернулся сперва к фонтану, вытянув шею, затем обратно к Бланшару и набрал полную грудь воздуха — точно так же, как делал Дэнни, когда собирался выдать особенно долгую речь. — Я долгое время прожил холостым. Сперва было не до женитьбы, а затем, когда начал искать невесту, оказалось, что за странного сирина из странной семьи никто не хочет отдавать дочерей. После войны нравы стали свободнее, и я вдруг превратился в завидного жениха с ученым званием и богатым гнездом. Я начал ближе общаться с многими дамами, но поразился тому, как они глупы! Великий Феникс, я рос вне общины и даже не подозревал, как все плохо внутри нее! Им не была интересна литература, они отвергали кинофильмы, не интересовались новостями, их головы были забиты народными приметами, суевериями, антинаучным подобием медицины и иной ересью. Я едва не растерял от ужаса все перья! И лишь в начале семидесятых в переписке познакомился со своей прекрасной валькирией. Это был мой ангел, мой идеал, моя белокрылая и черноглазая Лаура и Беатриче! Такая гордая, дикая, неприступная своенравная фурия! Она была художницей, и в ее картины я влюбился так же страстно, как и в нее саму. Мы поженились, свили гнездо… А затем она заметила, что снесла не одноцветные яйца, а крапчатые, и испугалась так, словно увидела дьявола, прокляла меня всеми возможными проклятьями и сбежала. Разумеется, я страдал по ней, но на мне осталось шестеро детей. Я сам высиживал их, выкармливал, растил, воспитывал! И я горжусь каждым из них, они выросли прекрасными сиринами… — Ты так и не ответил на вопрос, — перебил его громкий голос бесплотного пока Эяля; через мгновение материализовался и сам Эяль, сияющий и довольный. Его подчеркнуто девичью фигуру обрамляли — вернее сказать, выставляли напоказ — неприлично короткие золотые шорты и песочного цвета бюстье, символично прикрытое поверх летящей газовой накидкой. Тяжелые волны волос ниспадали по его спине и плечам, и для особенного эффекта их совсем незаметно раздувал легкий ветерок. Равид в своих широких песчаных штанах и белой свободной рубашке навыпуск, с собранными в косу волосами был по сравнению с ним закутан в сто слоев и по-монашески целомудрен. Полюбовавшись полмгновения, он чуть нахмурился и покачал головой, без слов прося брата окончить свой театральный выход. Тот, послушно кивнув, сел по правую руку от Чарли, вытянул ноги вдоль прохода, сложил руки на груди и с неприкрытым удовлетворением взглянул на Мирана, который с громким воплем подлетел в воздух, шумно хлопая крыльями. — Ах шели, — укоризненно покачал головой Равид, но тот лишь беспечно отмахнулся и придвинул креманку с мороженым, стоящую перед Чарли, ближе к себе. — Миран, дитя, не пугайся. — Никак не могу привыкнуть к тетушке Яэль и ее фокусам, — пробормотал тот и, еще ненадолго зависнув в воздухе, опустился обратно на стул. — Нервы. — Тебе не нужно бояться меня, я люблю тебя почти как родного племянника, — пропел Эяль. — Ты все еще не ответил на вопрос. — Какой? — встряхнулся тот. — Ах да… Когда я выпустил сыновей из гнезда, то задумался о собственной личной жизни и решил, что моногамия, традиционная для нашего вида, есть социально-культурное явление и ничего более. А значит, я имею полное право на второй брак. Или амуры. — И ты нашел себе эту… особу? — Чарли, заказав еще мороженого, повернулся вновь к нему. — Софи, — поправил тот, и его глаза мечтательно затуманились. — Я познакомился с ней по переписке. Она родом откуда-то с Дальнего Востока. Поэтесса. Я видел ее фотографию. Такая большая и прекрасная птица! Совсем как матушка. — Что, и самец, как матушка? — невинным голосом уточнил Эяль. — Сердцу не прикажешь! — Миран распушил перья — то ли от восторга, то ли угрожающе. — Или сирины, как и некоторые виды птиц, не различают между собой самцов и самок, — тихо шепнул Чарли Равиду на ухо. — У нее такая высокая шея, — Миран меж тем переступил лапами по спинке стула и натурально заворковал, прикрыв глаза. — Такие раскосые светлые глаза. Она читает постмодернистов, много пишет сама… Сколько поэзии прячется в ее очаровательной головке! — Миран, дитя, — позвал его Равид, чуть повысив голос. — Ты ведь явился, чтобы пообщаться с Чарли? Сейчас ты забудешь обо всем со своей Софи. — Что? Ах да. — Взгляд его вновь прояснился, и он, сунув лапу под крыло, вытащил конверт. — Родители передали письмо. Очень скучают по вам и ждут в гости. — Право, ну зачем ради одного письма совершать такой долгий перелет, — смутился Чарли, забирая бумагу. — Это было удобное совпадение, — покачал головой Миран. — В начале года меня пригласили в Сорбонну читать курс истории сиринов, они как раз открыли новое направление обучения. Родители благословили меня на переезд, и вот я здесь. Конечно, я не хотел поначалу, у меня школа, курсы в Бирмингемском университете, занятия с учениками летом… Но — я прошу у тебя прощения, дядя Чарли — после двух неудач с Джеффри я почти уверен, что больше не буду брать учеников. — Он громко фыркнул. — Один-единственный ученик сумел разубедить меня в том, что способен кого-то хоть чему-то научить! — Я думаю, это провидение мстит мне, — развел руками Чарли. — Когда-то я был ужасным внучатым племянником, позором дедушки Родерика, а теперь уже на моего внучатого племянника жалуются мне. — И ведь другие твои потомки получились замечательными людьми! А также водяными и упырями, — чуть громче продолжил Миран. — Правнуки лорда Рихтера, простите, не держу в голове их фамилии, при всей их семейной любви к хандре — я нарадоваться не мог, какие они старательные и прилежные! Но Джеффри — совершенно другое дело. Возможно, в нем есть скрытые таланты, но за ленью и несобранностью их не разглядеть. Он не слушает объяснений, витает в облаках, хихикает чему-то сам с собой… Клянусь рулевыми перьями, в Итон он не поступит, как бы ни хотели его родители! Хотя даже я, сирин, смог окончить его и поступить в Оксфорд! Нет, я давно говорил, что Джеффри — главный провал моей педагогической карьеры. — Наверное, обо мне говорили так же, — немного виновато улыбнулся Чарли. — И я нашел свое призвание только после тридцати. — Может быть, твой опыт когда-нибудь поможет и ему, — с полным скепсиса голосом сказал Миран и, развернувшись вновь к фонтану, вдруг замолк и вытянул шею. — Боже мой! Я прошу меня извинить. Софи уже ждет меня, я не могу опоздать на встречу… — И, спорхнув со стула, он немедленно взлетел. Равид с интересом развернулся и невольно округлил глаза от удивления. За годы жизни он видел множество пернатых, от мелких сиринов до реликтовых крылатых людей бней-лейлит; никогда прежде, однако, ему не встречались существа, подобные поэтессе-постмодернисту Софи. Более всего она напоминала цаплю с длинными ногами, еще более длинной оперенной шеей и мощными широкими крыльями; двигалась же она с грацией, свойственной скорее медведю. Она в полтора раза превосходила Мирана ростом, а может, даже больше — она сгибала шею, склоняясь, и оценить точнее не удавалось. Лицо ее было будто бы сонным, но взгляда, полного восторга и восхищения, она не сводила с Мирана, который, распушившись и красуясь, вышагивал рядом с нею по бортику фонтана. Они, будто голубь и цапля, смотрелись вдвоем чрезвычайно комично, но и Равид, и даже Эяль, чье любопытство он ощущал, не решались посмеяться вслух. — Должно быть, это любовь, — пробормотал Бланшар, так и не притронувшийся к кофе, когда две крылатые фигуры, белая и темно-серая, взмыли в воздух. — Вечное очарование чувств… — У нашего птенчика новая любовь каждый год, — отмахнулся Эяль. — И каждый раз — на всю жизнь. Однажды он отправился на родину своих родителей и нашел там зубастую девицу-хумаюна. Потом, кажется, была арабская птичка, сумасшедшая на всю голову. После какой-то страус-алкоголик с крыльями из зада… — Киннара, — поправил Равид и, стараясь не меняться в лице, мысленно адресовал ему свой укор. Чарли, совершенно сбитый с толку, взглянул поочередно на них обоих, а затем, вздохнув, вернулся к новой порции мороженого, на которую Эяль пока не покусился. Равид успокаивающе сжал его колено, и Чарли накрыл его ладонь своей. — По крайней мере, все эти персоны не настолько беспечны, чтобы бросать потомство, — продолжил Эяль. — В отличие от его первой жены, этой скандалистки. Вот я, в отличие от нее, не бросаю даже дальних потомков своих птенцов, а нахожу их и помогаю, чтобы они не пропали в безвестности. — И много нашли? — поинтересовался Бланшар. — В этом году отыскал пятого, — просто ответил Эяль и, отставив опустевшую креманку в сторону, нырнул ложечкой в мороженое Чарли. — Совсем еще мальчишка, только-только отслужил в армии, подрабатывает школьным учителем, но ему уготовано стать великим музыкантом. — А он сам хочет этого, ах шели? — Равид протянул руку за спиной Чарли и убрал прядь волос со щеки брата, мимоходом погладив. — Еще нет, но это поправимо, — деловито ответил тот. — Всем моим потомкам уготовано раскрыть свое величие. — Джеффри — тоже ваш потомок, — вставил Чарли. — Для него я уже сделал все, что мог, — Эяль поморщил нос. — Я просватал его деду, сыну твоей сестры, дочь одного из моих потомков, прекраснейшую из невест. Он должен был стать талантливым чародеем, но твоя дурная кровь проявилась и в нем и заглушила все хорошее, что досталось от меня! Если он и станет кем-то великим, то только великой бездарью. Он безнадежен, и я не собираюсь даже пытаться. — Не будьте так строги к нему, — попросил Чарли. — Да, он немного странный… — Это ты немного странный, — перебил Эяль. — Это уиганский бутерброд с пирожком немного странный. А твой внучатый племянник очень странный! Он унаследовал от тебя все худшее. Упрям, как дюжина ослов, и дурных идей в голове как у трех некромантов. Нет уж, моего благоволения он не заслужил. — Чарльз, — подал вдруг голос Бланшар. — Я ведь совсем запамятовал, о чем хотел побеседовать с вами. Совсем недавно мне пришло приглашение из Каирского музея. Туда привезли с раскопок одну занятную статую, чудесным образом сохранившуюся в нетронутом виде. Она изображает прекрасного юношу, но когда один из смотрителей взглянул на него в зеркало, то в отражении увидел статую безобразного древнего старика. Статую убрали в запасники и теперь ищут людей, которые могут ее исследовать. Я подозреваю, что без черной магии здесь не обошлось, и помощь некроманта мне не помешает. Вы не откажетесь отправиться туда со мной? — Только если моя драгоценная семья не возражает, — ответил Чарли. — В таком случае я не тороплю с ответом, — сказал Бланшар и поднялся, оставив на столе чашку кофе и банкноту. — Вы ведь еще задержитесь на конференции, верно? Когда решите, мы сможем увидеться еще раз. Чарли, кивая, на деле едва его слушал; стоило Бланшару отойти, как в следующее же мгновение он развернулся к Равиду с удивленным выражением на лице. — Мой прекрасный друг, это ведь та самая статуя! Равид, пораженный тем же осознанием, лишь молча кивнул. Он испугался на миг, что призрак прошлого, возникший внезапно в виде статуи бывшего хозяина, поднимет в нем давно улегшуюся тревогу, поколеблет душевное равновесие; но нет, огонь в груди горел ровно и спокойно, и от облегчения он тихо рассмеялся. — Я думаю, это в самом деле он, — Равид склонил голову к плечу Чарли. — Колдунья увезла его с собой в Нубию, а значит, там его статуя и осталась. Но я не думаю, что стоит ее исследовать. В конце концов, это не мрамор и не гранит, а заколдованный труп, и если Израиль узнает, что в Египте хранится тело последнего из сыновей царя-колдуна… Боюсь, грянет международный скандал. — А я предлагаю поехать, — перебил его взбудораженный идеей Эяль. — Мы еще не были в Египте. Колдун нароет себе нового материала для науки, ты пообщаешься с местными ювелирами. А потом отправимся на запад. Заглянем в Карт-Хадашт к кентаврам, пересечем кочевой путь туарегов и закончим путешествие в Марракеше. Может быть, я даже свяжусь со своим агентом, и он организует мне несколько фотосессий по дороге. Редакции лучших журналов будут драться за то, чтобы выкупить их! Ну же, ах шели, одно твое слово! Возможно, он был прав. Чарли возвращался к преподаванию лишь в конце августа, а Эяль мог отправиться на запланированные дела из любой точки мира по воздуху; даже самого Равида текущие заказы украшений не держали на месте. Он уже открыл было рот, чтобы согласиться, как вдруг заметил между домов неподалеку сизый дым и почуял огонек. — Там что-то горит, — указал он. — Нужно вызвать пожарных. — Я полагаю, уже вызвали и без нас, — отмахнулся Эяль. — И, ах шели, сюда идет кто-то из твоих сородичей. Равид всмотрелся в пеструю толпу, которой будто бы и не было дела до небольшого пока пожара совсем рядом, и вычленил среди нее фигуру высокого темнокожего юноши. Он был наряжен ровно так, как многие другие молодые люди по обе стороны океана — в широкие штаны, спадающие с талии, безразмерную футболку и кепку; лицо, скрытое под плоским козырьком, было совершенно точно знакомым. — Пипо! — воскликнул Равид, когда юноша приблизился к ним. — Это ты устроил пожар? Не мог воплотиться менее заметно? — Это… простите, господин Саари, — опустил голову тот. В его голосе не было ни капли вины. — Я хотел воплотиться из огня сигареты, но он мелкий. Я еще куст хотел поджечь, но подумают всякое. Так что я поджег мусорник. — И к вечеру в новостях будут рассказывать, как неизвестный парень занимался вандализмом в центре Парижа, — недовольно покачал головой Равид. — Говори, что тебя привело. — Я, ну, это, прошу разрешения поговорить с некромантом вашего брата, — старательно выговорил он, заглядывая Равиду в глаза. — Можно? — Можно, — кивнул он. — Присядь с нами и говори. — Господин Галламор, я тут, ну, чисто от брата, — сообщил Пипо, усевшись на стул напротив Чарли. — Он просит вас в Лондон. Там это, вы нужны. — Что случилось? — Чарли напрягся и, выпрямившись, крепче сжал под столом руку Равида. — Опять Джеффри? — А это че за чел? — недоуменно переспросил Пипо. — Не, там это. Мертвецы ходячие. — Пусть сразу проверяют анатомов и коронеров, — протянул Эяль. — Некромант совершенно точно не при чем. — Ах шели! — одернул его Равид, и тот умолк. — Чарли, вы желаете ехать? — Полагаю, стоит съездить, — улыбнулся тот. — Мы еще успеем и в Египет, и в Марракеш, — добавил он в ответ на разочарованный и несколько сердитый вздох Эяля. — В конце концов, всякой истории суждено повториться через сто лет… Не помню, кто это сказал. — Никто этого не говорил, — возразил Эяль. — В таком случае, мой драгоценный, вам стоит натолкнуть одного из своих потомков на путь философии и подбросить ему эту фразу, — улыбнулся Чарли и, ловко поймав его вспорхнувшую от возмущения руку, привычно поднес к губам. — Не думаю, что это стоит делать, — покачал головой Равид, чувствуя, как в груди разливается удвоенная радость — своя и Эяля. — У нас недостаточно опытных данных. — Ничего, — притворно-сердито проворчал Эяль и уложил голову на плечо Чарли. — Некромант должен мне еще шестьсот лет службы. Успеем проверить.

Fin