На полях сожжённых страниц

Раньше я был иным, Мягким, плюшевым, лохмато-махровым, Как полотенце гостиничное, до одури белое, без единого пятнышка, складочки, дырочки, торчащей ниточки. Идеальная тряпочка, проступки прощал, не злился, терпел, как положено, подставлял щёку, а после — вторую. Кто обидит — шепчу: «Да и пусть, что до них, они — глупые. А я — понимаю». Снисходительно-мягко, с христианским смирением, Повторял: «Пусть, ну вас, вы — глупые. А я — другой. Моральней, добрее, сердечнее, мягче и должен, обязательно должен, непременно обязан прощать». Но душу изнутри тихо ело Что-то дикое, страшное, мне незнакомое, Скреблось изнутри Зверем когтистым, Ломало ребра, Разрывало легкие, Стучалось: «Слушай, слу-ушай, слу-ушай же!» Мне надоело. Распахнул дверь, посмотрел внутрь, На когтистое чудище, в золотые глаза, Наклонился, схватил за уши, сказал ему: «Ладно». Сказал себе: «Ладно, я — здесь, я — слушаю». Взвыло чудище, раскатилось хохотом, криком, Яростной бранью, исскребло пол, исцарапало душу, Распласталось, вздохнуло и сдохло, Дух испустив. А я сделал вдох, Напитался злобой, ощутил в себе ярость, Подумал, сказал: «Слу-ушай! Я понял! Тебе было злобно, И страшно, и грустно — прости меня. Я — изменился. Я — понимаю». Протянул руку, приобнял, прижал к себе. Пусть. Я — лучше. Умнее, душевнее, даже добрее. Пускай. Пускай я понимаю, Вхожу в положение, принимаю, прощаю, - Чудовища, пусть даже разума, воображаемые, несуществующие, Давно одичавшие без присмотра и ласки, Тоже хотят, имеют право, должны Пониматься, приниматься, прощаться И нежно, искренне, истово любиться.