Ультрамарин

На улице холодно — ветер щекочет голые щиколотки и украшает мелкими мурашками бледную кожу бедер, и Нахоя зябко переступает с ноги на ногу, пытаясь разогнать по сосудам кровь и согреться. За сумасшедшим темпом студенческой жизни он как-то упускает тот момент, когда распускается пышная, пылающая вишневым цветом японская слива, и асфальт в парке начинает напоминать клубничный зефир. Нахоя глубоко затягивается, поудобнее перехватывая пальцами тонкую сигарету, медленно катает горький табачный дым во рту, выпускает из легких через нос, чувствует, как слабо саднит раздраженная слизистая. Он не гордится собой, конечно — знает, что Соя против всех его пагубных привычек и вечно ворчит, едва уловив запах курева, стучит периодически Рану, потому что тот явно имеет на Нахою влияние. Он сплевывает под ноги, роняет бычок и безжалостно тушит его подошвой шлепанца. Тлеющий глаз сигареты закрывается навсегда. Нахоя поднимается в квартиру, привычно пропуская ступеньки, и роется по карманам, когда в одном из них вибрирует мобильник. Звонит Ран — кто же еще, пространно думает Нахоя. — Здаров, — Бубнит он в трубку, пытаясь прижать ее ухом к плечу, пока выпутывает связку из клубка наушников, — Чего хотел? — Привет, — Голос Хайтани лучится усмешкой — Нахоя готов поспорить на все мятные леденцы мира, что губы у Рана растянуты в красивой, легкой улыбке. Если рядом нет никого, само собой. — Хотел напомнить, что я заеду за тобой в шесть. — Мы вроде бы договаривались встретиться на месте, — Непонимающе тянет Нахоя, открывая, наконец, дверь. Замок немного заедает, и стоило его либо снести и сменить, либо починить, но ни Нахоя, ни Соя в этом не разбираются. — Ох, прости, я такой забывчивый, — Издевается Ран, тянет гласные — Нахою это бесит, и его передергивает — и наверняка довольно, по-лисьи щурится. Хайтани всегда себе на уме, невозможно прочесть его или хотя бы предположить, о чем он думает. Если его младший брат — открытая книга, то Ран — пуленепробиваемый сейф с семью уровнями защиты против взлома и табличкой «не ходи — убьет». Впрочем, Нахоя не особо от него отличается. Кавата нагло ржет прямо в динамик и злорадно надеется, что у Хайтани от такого звукового перепада лопнет барабанная перепонка. Лучше две, но это, конечно, в идеале. По итогу Нахоя оказывается готов за час — принимает горячий, обжигающий почти душ, натирает кожу мочалкой до красноты, мылится тонной черничного геля для душа и моет волосы ментоловым шампунем, периодически чихая, когда хрустящая пена попадает в нос. Бреется, хотя Ран вечно просит его этого не делать, — «блять, я как будто девчонку ебу, Нахоя» — неизменно оставляя маленькие ранки на голени и ругает свои неаккуратные руки. Успевает выпить чаю с шоколадным пирожным, — остатки роскоши после вчерашних посиделок с Соей — как раз доедает какую-то замысловатую фигурку-украшение из заветрившейся мастики, когда дверной звонок разрывается продолжительной трелью. — Иду я, — Кричит Нахоя, впрочем, не особо спеша. Стряхивает с бедер крошки, ставит в раковину чашку с недопитым чаем, пытаясь попутно угадать степень недовольства Сои, — «Нахоя, вообще-то, мы договаривались сразу мыть посуду!» — идет в прихожую, щелкает замком. Ран вваливается внутрь и, видимо, его наглость превосходит все существующие и несуществующие пределы, потому что Нахоя даже не успевает моргнуть, как в его рту оказывается юркий, горячий язык Хайтани. Он явно рад видеть Кавату и явно соскучился — прижимает к собственной груди так крепко, словно хочет сломать по крайней мере одно ребро. Нахоя несмело обнимает Рана в ответ, осторожно кладет ладони между лопаток, ощущая мягкость ткани черного пальто. Оно холодное и сырое, пахнет чистым салоном автомобиля, хвоей и оживленной улицей. Нахоя прикрывает глаза — непроизвольно, на мгновение, забываясь. — Хороший мой, — Ласково зовет Ран, и его голос патокой обволакивает отчего-то замершее в грудной клетке подстреленной птицей сердце, — Мы так никуда не попадем сегодня. — И хуй с ним, — Трясет головой Нахоя. Рыжие кудри солнечными зайчиками забавно скачут туда-сюда в такт движению, и Ран завороженно следит за ними, а затем ловит одну прядь — легко, удерживая кончиками пальцев. — Может, потрахаемся лучше? — Не унимается Кавата и, словно демонстрируя серьезность намерений, опускает руки ниже, туда, где под тяжелой верхней одеждой теоретически должна быть задница Рана. Он не хочет никуда — ни в раменную, ни в океанариум, ни на оружейную выставку, которая обосновалась в Токио на два дня. Он не хочет общаться — точнее, хочет, но не так. Потому что в противном случае придется отвечать на вопросы Рана, рассказывать о себе, о Сое, словно они действительно состоят в нормальных отношениях и им действительно необходимо узнать друг друга досконально. Невыносимо слушать треп Хайтани о том, как он ненавидит латте и капучино, предпочитает поваляться в постели до полудня и ворчит на тех водителей, которые не врубают поворотники. Нахое абсолютно не нужна эта информация — они с Раном не встречаются. Трахаются периодически, а потом вынужденно проводят время вдвоем, пока Хайтани отвозит Нахою домой практически через весь район, выбирая из всех доступных токийских радиостанций самую убогую, крутящую хип-хоп музыку восьмидесятых. Он даже не прощается — просто отстегивает ремень безопасности и хлопает дверцей автомобиля. Иногда Ран пытается поцеловать его, медленно перегибаясь через коробку передач, словно подкрадываясь к пугливой дикой кошке, но Нахоя отстраняется от него, как от прокаженного, и даже не замечает отпечатка обиды и растерянности на чужом лице. — Нахоя, — Ран мягко отстраняется, усмехается тихо и как-то печально — у Каваты болезненно щемит сердце, когда он видит опускающиеся уголки пухлых губ, — Сейчас я хочу поесть с тобой острой лапши и узнать, как прошла твоя неделя. Ты меня понимаешь? Понимает, конечно. Нахоя отводит взгляд, не в силах дольше смотреть в блестящие фиолетовые глаза напротив, потому что в них горечи и молчаливой грусти через край, они прожигают его насквозь, прошивают толстой портновской иглой, пронизывают внутренности странным, зудящим предчувствием. Нахое холодно, — зябко и тошно, как будто он окунается с головой в ледяное озеро, и кожа его постепенно обрастает жестким ледяным панцирем — но он уверен, что закрыл все окна в доме. — Нахоя, — Снова зовет его Ран, берет за руку, большим пальцем гладит выступающую на запястье косточку, — Иногда мне надоедает стучаться в закрытые двери. Он кивает, сосредоточенно изучая древесный узор гладкого паркета под ногами и думает — оказывается, закрытым сейфом является сам Нахоя. — Когда-нибудь я могу перестать. Соя периодически говорит, что Нахоя ведет себя, как последняя скотина — держит Рана на привязи, снисходительно дарит иллюзию эмоциональной близости и того, что происходящая химия между ними — не просто регулярный секс. — Скорее всего, он уже считает, что вы парочка, — Предполагает Соя время от времени, когда Нахоя ругается на необычное розово-сопливое поведение Рана, — Поэтому ты его убиваешь, когда не идешь на контакт. Когда выбрасываешь в мусорное ведро шикарные букеты, которые он постоянно тебе присылает, отказываешься фоткаться в дебильной кабинке для влюбленных, заменяешь простой вечер в городском парке быстрой совместной дрочкой, так и хочется добавить Сое каждый раз — Нахоя знает, потому что у брата немое неодобрение высечено на лбу. Нахоя не чувствует вины — они с Раном не встречаются. Не встречаются. Не встречаются. Сколько раз нужно повторять, чтобы стало реально похуй? — Слушай, — Кавата отчего-то сипит, хотя даже не болен, — Давай перенесем? По Рану видно, что он думает обо всей этой ситуации и об отношении к нему Нахои в целом, но отчего-то молчит, только сильно хмурится и сильно, до желваков на скулах сжимает челюсти — вот-вот раскрошит собственные зубы в пыль. — Хорошо, — Соглашается Хайтани спокойно, — Позвонишь мне. И уходит, не хлопая дверью. Остаток вечера Нахоя проводит в вязкой прострации, курит прямо в кухонное окно, используя пластиковый контейнер для бенто вместо пепельницы, наблюдает с высоты седьмого этажа за двором, возвращающимися с занятий школьниками и куском дороги, бесцельно считает проезжающие машины — именно черные Мерседесы — и плачет. Без слез, правда — просто вздрагивает телом, пытается унять крупную дрожь в руках и роняет недокуренную сигарету вниз, на пешеходную дорожку. Он убеждает себя, что не расстроен, он убеждает себя, что ему все равно, он убеждает себя, что Рана не любит совсем. Но Нахое почему-то хреново так, как никогда не было. Соя приходит поздно, мама не приходит вообще — наверное, снова ночует на работе. Брат ничего не говорит, не осуждает за курение в квартире, просто стоит рядом, прижимаясь плечом к плечу Нахои. — Все? — Спрашивает он спустя бесконечно долгие пять минут. — Не знаю. Нахоя и правда не знает. Ран оставил ему возможность вернуться, но Кавата не уверен, что она ему необходима. Возможно, он позвонит Хайтани на следующей неделе.