Астролябия

      Акс по привычке считал шаги. Сейчас следить за расстоянием куда важнее, чем за временем.       — Слушай, дружище… У тебя же в этот раз есть какие-то крепкие мысли? Что мы будем делать и зачем? — прокряхтел Чед из последних сил, повиснув на плече.       Раздражающая привычка — спрашивать о необъятных вещах чересчур резко. И чересчур не вовремя. И чересчур тупыми выражениями. Аж зубы скрипнули. Да еще так, будто исчерпывающий ответ должно выдать незамедлительно!       Сейчас бы не про цели и планы думать, а про куда более реальные угрозы.       Им бы только выбраться из этого проклятого лесного болота, не заблудившись и не наткнувшись на пограничников.       Ноги Акса под весом двух туш выгибались в обратную сторону, с неприятным хрустом. В таком темпе долго не протянуть, конечно… Плавающая поступь Чеда не сулила никаких поблажек. Но куда насущнее резало слух прерывистое дыхание друга.       — Потерпи, уйдем подальше и сделаем что-нибудь с тобой. Нам бы только скрыться от погони…       Хотя в ушах давненько перестал звенеть сигнал тревоги, по спине пробегали мурашки каждый раз, когда за очередным кривым стволом они натыкались на ветки, издевательски похожие на человеческие силуэты. Колючие палки с растопыренными наконечниками приподнимались по уровня пояса, угрожающе указывая прямо на друзей. И, оставаясь позади, продолжали сверлить спины мертвыми, но полнящимися жизнью буграми-глазами.       «Нужно всего-лишь еще немного пробежать, еще малость», — бормотал Акс, пока Чед сипел все громче и прерывистее.       Нужно бежать. И чтобы перенести это хоть каплю легче, мозг Акса полнился навязчивыми и цепкими мыслями.       …1250 шагов…       Он слышал, что друзьями становятся из-за самых глупых и нелепых ситуаций, какие только можно себе вообразить. Это, конечно, не правило и не высказанный каким-нибудь маститым ученым факт, но ходила молва, что такая дружба держится малость дольше и обладает малость большей прочностью. Сплетни доживающих свой век бабушек и дедушек, а также не слишком любознательных или слишком наивных молодых людей, не привыкших копать до истины. Акс с самого детства обходил их стороной, чтобы ненароком не нахвататься от них черт знает какой чуши. С самого детства и по сей день.       Нужно ли говорить, что детство это, выпавшее на долю сироты, стало следствием странного (по меньшей мере) поведения родителей? Едва ли. Какими только словами не поминал Акс тех людей, кто оставил его в одиночку волочить свою участь… Как только не обдумывал это всё и не перемалывал по мельчайшим фрагментам, оставшимся в голове — что осталась сплошная труха. Серая и бессвязная пыль.       Лучше смириться и принять, что именно оно сделало Акса таким, какой он есть. Серые воспоминания о том времени стали ему настолько чуждыми, что он отличить реальность от домысла не выйдет. Изредка вспыхивавшие в памяти моменты, где он заставал маленького себя за неожиданно любопытными и веселыми делами, стали его приставучими спутниками. Привилегией за отсутствие реальных воспоминаний. Он смотрел потешные истории из детства какого-то ребенка, которого следовало считать Аксом.       Мозг и так постоянно занимается то перекройкой полотен прошлого, то распоркой истинных, первоначальных вышивок. Такому мозгу, как у Акса, тут было даже легче обычного. Он чувствовал себя по-настоящему в своей тарелке. В ложном мире контроля и устойчивых верований. Во сне без сомнений и ошибок, во сне, где нельзя оглядываться назад — на исчезающую под пятками реальность.       Главное — продолжать держать этот сон в своих руках.       Пусть сном остается прошлое…       Но всё же была причина тому, почему он постоянно возвращался головой в детство. Была причина, почему ему постоянно казалось, что вот-вот сон оборвется и выплюнет его в море реальности, вынуждая отчаянно барахтаться в прямом столкновении со смертью. Только столкнуться лицом к лицу с той причиной — хуже неминуемой смерти.       …1490 шагов…       «Что ж, дружище…» Крепких мыслей сегодня — не то чтобы изобилие. Лучшее, что можно предложить — настойчиво повторять, как заговоренный: «Нужно идти дальше».       Он понадеялся было встретиться взглядом с Чедом — но у того, кажется, перед глазами плыло.       Надежда угасала нестерпимо быстро, размазывая его тревогой и отчаянием, как волной о берег — выбившееся из сил животное.       Чем страшнее ему было — тем глубже он погружался в свои чувства. И тем слабее верил, что нащупает ступней дно…       Нужно непременно идти дальше.       …1590 шагов…       Устоявшееся понимание дружбы Акс искренне презирал. Он видел, как в его городе легко продается это качество: как меняется на вещи до смешного дешевые и никчемные; как часто предают друзей, только вытянув из их связи все, что могло быть полезного. Высосав всю запасенную энергию из этих людей-батарей — друзей.       Чтобы легко продавать взаимоотношения и добродетель за исчисляемые средства, нужно относиться к чувствам, как к разменной монете. Такой же счетной величине, как масса, скорость или стоимость. Добавить лишь шкалу — закрепить за чувством материальный эквивалент — и получится ресурс, сырье для обработки.       Материал для изучения. Инструмент для организации и управления.       Органы для донорства.       Люди предлагают окружающим в качестве «себя» кусок своей души, который будет наиболее приемлем и востребован для остальных. И другие люди взамен платят той же монетой. Они — доноры и акцепторы. То, как они взаимодействуют с окружением, то, что предпочитают — это то, чем они готовы добровольно жертвовать. И чем ближе ты дружишь с человеком — тем больших пожертвований можешь от него ожидать.       Поначалу это умозаключение виделось Аксу просто абсурдом. Но абсурд случался то тут то там — и постепенно стал частностью, затем превратился в редкость, следом в что-то, не столь уж удивительное, а еще через некоторое время выкристаллизировался в закономерность.       Чед как-то сказал, что чем чаще человек вслух говорит о какой-нибудь моральной ценности и её значимости, тем больше в его словах лицемерия.       Какой-нибудь уродец… Кхм, какой-нибудь уроженец циклонийских трущоб по сто раз на день заводит песню о богатстве. Тут два варианта. Либо он помешался на звенящих монетках, и отдыхает душой, выкладывая их в башенки на своем столе, считая да пересчитывая их по три раза на дню, покупая коробочки и ленточки для них. Либо он так беден, что обсасывание своих мечтаний худо-бедно сходили за награду. Это одно дело.       Но какой-нибудь хмурый торгаш за «приветом» сразу очередью выдает «друг», «дорогой», «брат». Он не вкладывает в слова самой их сути. Не связывает с настоящими вещами. Только подбирает те, которые зацепят покупателей. И град эпитетов осыпает каждого встречного. Этот торгаш имитирует речь, но бесконечно далек от настоящего слова, и, возможно, даже не видит и не слышит ничего настоящего в самом себе, стоя за своим прилавком. Он только делает то, что делает его продавцом.       Неважно, как и кем сказанное, какое-нибудь из слов обязательно возымеет огромное влияние на человека. Ведь в том их первозданная суть. Любой, кто понимает человеческий язык, подвластен замкнутому кругу из распознавания смысла в том, что произносит собеседник, и вложения смысла в то, что вылетает из собственного рта.       Для разума произнесенные слова и их посыл — раздельные сущности. Значение слова и его контекст — никогда не смешивающиеся субстанции. И человек, сколько бы ни пытался быть честным с самим собой, подвластен самообману. Ведь человек любит слова. Он любит, когда слова принадлежат ему, относятся к нему, становятся частью его образа или самой сути. Он притворяется, что не слышит лжи в речах, и переиначивает ее так, как ему нужно.       Лицемеры на самом деле не говорят слова, имея в виду что-то настоящее и правдивое — они произносят наборы звуков в ожидании конкретной реакции. Они не говорят и не мыслят о вещах самих по себе — они имитируют такое поведение человека. Так поступать склонны, в той или иной степени, абсолютно все.       Например, проститутки, готовые назвать кого угодно как угодно, притвориться кем скажут. Наученные вовремя прошептать любую желанную и заводящую ересь, заглушая внутренний голос. Быть только той частью себя, которая нужна клиенту — а значит, не быть собой вовсе.       Жалкие клиенты, которых удовлетворяет «любовь» проституток, которые могут наслаждаться односторонним, безразличным подражанием их влажным мечтам. Дрочить на имитацию своих потаенных фантазий — на спектакль, якобы устроенный для них. Но, на деле, клиенты в том спектакле — те же клоуны, только отказываются признаться себе. Имитация может быть сколь угодно убогой — но стоит ей проявить малейшую, притворную до мозга костей инициативу — и у клиента сорвется башня, и он расплывется в оргазме.       Будто одинокий, ненужный ребенок, в жизни не встречавший искренней, безусловной любви… Или однажды лишившийся её — причем слишком рано.       Еще мнительнее Акс был с теми, кто выдает себя за пророков и прозревших в житии… Но эту пустившую глубокие корни неприятнейшую тему он обходил бы десятой дорогой. Даже в разговоре с самим собой. Если по неосторожности дать ей волю, и погрузиться с головой… Лучше уж сразу пулю в висок пустить.       Чед говорил однажды, вусмерть пьяный, что те имена, которыми люди называют сами себя — всего-навсего отчаянное усилие оказаться хоть чем-то знакомым, известным, значимым для людей вокруг. Для людей, которые и о себе-то ничего не знают, не говоря уж о посторонних. Называя кого-то по имени, ты непременно будоражишь в голове связанные с ним чувства, воспоминания, отношение, из них складывающееся. Тогда каждое из них и выращивает, постепенно прибавляя в весе подробностей и разветвлении эмоций, целый образ в голове. Всем приходится воображать — себя, близких, всех тех, на кого по-настоящему «можно положиться» — теми, кем они «должны быть».       …1690 шагов…       Дружба — желание дружить — вырастает прежде всего на почве зависимости от такого тесного общения, где все прикидываются, будто не потакают своей зависимости от другого человека. Одна из многих игр, придуманных людьми, вроде брака или вообще каких-то отношений — а у всех игр есть правила. У дружбы правило — относиться по-особенному хорошо к тому, с кем дружишь, делая вид, что порой его действия, хотения, мысли для тебя важнее собственных. Акс полагал, что если бы с кем-то по-настоящему дружил, то ощущал себя непременно таким глупым человечком посреди мира, встретившего там другого человечка, и решившего вместе с ним, но по своим причинам, построить стены, ширму, развесить занавески — чтобы сделать немного отличающейся от обычного мир специальными правилами — и, надев маски, пуститься в театральную игру. К чему было лицедеям, привлекающим все больше зрителей, старающимся ради своей части публики, отдавать всю славу другому лицедею, зная, что тот, точно так же, как и первый, играет ради получения славы себя. Зачем двум людям, дружащим лишь потому, что так им легче живется, безоговорочно доверять друг другу? Зачем скрывать, что они лишь подпитывают внутренние батареи?       — Далеко там… Твоя погоня еще? — простонал Чед.       — Еще немного… Потерпи. Еще немного добежать — и привал… Но тоже недолго. Если за нами погоня…       Акс запнулся. К счастью или сожалению, его посетила мысль. Был один способ, как наверняка сбросить хвост.       — Нужно сойти с тропы, — медленно, словно пережевывая хлеб в сухомятку, процедил он. — Тогда нас и в помине никто не найдет…       — А сами мы… Что ли, найдемся? — как-то слишком уж безнадежно поинтересовался Чед. Словно сам ответил на свой вопрос, произнеся его вслух.       — Найдёмся… Должны найтись. Я тут когда-то ходил. Не один раз, далеко. Нам нужно хотя бы время, чтобы тебя перевязать… Ты не добежишь до конца.       — Что ж… Мог бы не так уверенно говорить последнюю фразу, блять!       Акс на секунду притормозил — лишь затем, чтобы убедиться, что не помнит ни единого деревца, ни единого кустика в обступившей их чащобе. Но какой был выбор? Он сделал шаг с протоптанного пути, в пучину сросшихся колючек. И потащил Чеда за собой.       …1920 шагов…       Головорезами прозвали нищих и бездомных ублюдков, сворами нападавших на пограничников с краденым оружием. Поначалу среди них были в основном изнуренные голодом и высушенные Люсом мужики. Те, кому земля вросла в руки и ноги, кто спал и ел со своей мотыгой или косой, чтобы ненароком не сперли. Те, кто спал на сеновалах и валежниках, храня под боком вилы и топоры. Те, кто разучился говорить, но умел мычанием разговаривать с коровами. Те, кто стряхивал с колосьев росу — оставляя к закату в земле капельки пота.       Они не видели ни скошенного зерна, ни выкопанных овощей. Только по-будничному занятые и деловые взгляды, что скользили по грядкам, подсчитывали запасы и расходы, прочесывали каждую трещинку и бугорок на земле. Всё, что не касалось посевов и сборов, оставалось далеким эхом. Воздух время от времени рассекали хлопки хлыста или палки — тогда он гудел с такой глубочайшей обыденностью и исконной земледельческой тоской, будто кто-то зевал. Землю орошали кровь и слезы.       Вскорости свои косы и вилы мужики пустили в ход по-другому. Тогда воздух разрядился, будто кто-то вдохнул изрядную его часть, и наполнился чем-то незнакомым. Полилась другая кровь, выбитая и выжатая из туш с направленной злобой. Истощенную землю затапливало первородной жаждой смерти. Голодные и обезумевшие ублюдки резали без разбору целую ночь, сперва людей, потом скот. На рассвете взревела стрельба — после неё остались только развешанные на заборах рогатые головы быков и усеянные трупами поля. К голоду присоединился страх.       Головорезы стали недостающей внутренней бедой Термии, за которую с радостью взялись солдаты. Пограничники, прежде охранявшие землю от южан-сектантов, стали стражами порядка.       Головорезы занялись кражей скота и грабежом складов, разбоем и истреблением солдат. А еще через какое-то время, когда почти всех перебили, стали воровать детей.

***

      Каждый, кто обладает критическим мышлением, считал бы взаимовыгодным сотрудничеством все связи, проложенные меж людьми. Уходящей в самую глубь жизни формой взаимодействия. Кооперацией.       Акс кооперировался с теми, кому было что предложить. С теми, кому он мог быть полезен.       Старшие делились едой и деньгами за помощь на полях. Младшим, наоборот, Акс говорил не маяться непосильным трудом — от них было намного больше пользы в кое-чем другом. В беготне, криках-орах, суматохе. В том, как об их безопасности переживают взрослые. В том, что всё внимание пограничников будет сосредоточено на них.       Такие стратегии всегда самые успешные и хитрые — с приманкой, с отвлечением внимания. В особенности — когда никто не сможет в самом деле навредить приманке, ведь она — маленький драгоценный ребенок…       Благодаря этому Акс мог раз за разом бегать через границу и не бояться, что его примут за засланца сектантской общины или головореза. Ведь он вел за собой — назад к горюющим родителям — целых и невредимых отпрысков. А за пазухой нес сверток ворованных яблок, яиц и в придачу отломанный шмат хлеба.       Сбившиеся в кучу дети с большим шансом выживают. Всем им рано или поздно придется оказаться на улицах, полнящихся обезумевшей сволочью. И быть в стайке с такой же мелкотой — куда спокойнее.       Хватали и уносили всех, кто оставался без внимания. Взращивали маленьких мародеров и разбойников. Выменивали у родителей на еду и укрытие. Продавали на местные хозяйства, в Циклонию или южные общины. Кто во что горазд. Они поджидали за углами, под грудами мусора и пепелищами, отблескивая из-под золы желтыми глазами. Таились под крыльцом или на крыше, за деревом или под кустом.       Пограничникам было поручено отстреливать и ублюдков, и всех, кто их укрывает. И их стреляли на месте — но обычно в живот или ноги. Затем, чтобы показательно отрезать перед смертью ухо, а иногда и отрубить руку — кто во что горазд. Участь каждого пойманного ублюдка одна — публичное повешение.       Впрочем, к величайшему всеобщему шоку, никакая из самых жестоких мер не стала уроком и не вызвала раскаяния ни одного головореза. Пока пограничники вымещали накопленную злобу на ублюдках, дети учились бороться за свою жизнь.       Беспризорные дети быстро кучковались в небольшие ватаги. Сироты ничего не хотели столь же непременно, как жить среди друзей. Пускай каждый день сталкиваясь с чудовищами, садистами и сумасшедшими тварями. Пускай без дома.       Аксу ничего не стоило завести еще друзей.       Главное — раздать потом всем заслуженные награды. Дать им погоняла. Поделиться особыми словечками, в которых остальные не разбираются. Если подвернется случай — вовремя и твердо указывать пальцем на врагов. Пограничников. Головорезов. И показывать, почему этих детей никто больше не будет ценить и пытаться найти.

***

      Один знакомый Акса писал: для любого человека слово «дружба» идеально «характеризовало акт принципиальной или договорной взаимопомощи». Он нашкрябал великое множество подобных премудростей в своей книжке.       Нередко он читал свои записи вслух Аксу, страшно довольный и вместе с тем довольно напуганный. Его повадки были дерганными, с наигранной расположенностью к разговорам и пониманию всех вокруг. И всё в нем было лживо. Фальшивые гримасы задумчивости и спокойствия; будто по сигналу вылетающие изо рта заученные речи; великое обилие морщин на лице; мимические судороги разрывали его искусственный портрет с треском вытянутой из вышивки нитью.       А когда же из его «публики» не осталось ни одного живого человека… Когда его покинули вообще все близкие… Он решил искать новых слушателей житейских истин. Мудрость его растеклась стремительно: серым волком — по земле, орлом — под облаками, мысью — по дереву.       Акс готов был поклясться, что искренне — и ужасно наивно — полагал, что получит опору и искренность в ответ на свою мольбу. Тот знакомый был последним из сильных людей, близких Аксу. Последним, кто мог сохранить надежду.       Как оказалось, надежда была разменяна на кое-что попроще и поудобнее.       Знакомый прежде человек стал другим. Со спокойным, ровным лицом, отражающим ровно те эмоции, какие высказаны; с крепким станом и твердым голосом; с плавными движениями рук и уверенной походкой — и пугающими пустыми глазами, от которых теперь уже Акса всякий раз бросало в дрожь…       Он протягивал свою расслабленную кисть, покрытую ожогами и рубцами, сжимавшую обгорелый свиток, — её нужно было коснуться лбом.       Он долго говорил Аксу те же полые, бумажные слова, что и своей пастве. Долго отказывался слушать просьбы и мольбы, занятый службами для людей.       Свои «истины жития» он теперь выводил с поразительной плодовитостью (не реже чем дважды в день), в перерывах между проповедями и исповедованиями.       Для паствы, глотающую эти тривиальные, словоблудные изречения, как живительную воду. Почти что грязные, мусорные. Походящие на гнилую рухлядь с помойки, воспеваемую ушлым торгашом. До смешного дешевую дребедень из подручного хлама, на которую ремесленник не то что плевать хотел — он будто на спор решил продать свой самый убогий и безыдейный высер. Оно существовало без видимой на то причины — и лишь поэтому оказалось кому-то нужно.       Сколь бы не были плохи его записи, они не несли в себе каких-то злых намерений, если не считать злом перевод бумаги и трату чужого времени.       Даже его потаенная корыстная личина не делала никому большого зла. Он не убивал, не насиловал, не крал, не предавал своих людей — хотя бы потому, что никогда не обещал им верности. Единственное, к чему его учение склоняло людей — сомнение в данных при рождении родителях и семейных домах, где они жили. Он настаивал на благе новых домов, новых семей — присутствии в них лишь тех, кого действительно любят.       Люди сами допускали зло и позволяли себе мнить его «меньшим», сравнивая с чем душе угодно.       В каком-то смысле они действовали с подачи проповедника… Но разве имелась ли хоть какая-то интенция ко злу в разговорах о жизни? Пробуждали ли его службы и чтения потенцию в людях? Если и так — нес ли он ответственность за мысли, проистекающие в чужих головах, и чувства, вспыхивающие в чужих сердцах? А за поступки, совершенные ими? Можно ли винить проповедника в том, как люди его слушают и читают?       Мог ли Акс обвинить конструктора ружья в том, что застрелили его собаку? А изобретателя Абаддона — в том, что родители отреклись от своих жизней и оставили детей на произвол судьбы?       Знакомый Акса говорил: грешникам воздается за их грехи, а грех есть поступок или мысль гнусная и подлая, а гнусь и подлость значит несправедливость, потакание ей и отворот глаз от нее.       Нет на свете тех, кто подобен божеству силой и благоволит лишь своим фанатикам и жаждет жертвоприношения. Есть лишь идолы, вырубленные топорами и выточенные ножами. И есть зло и добро, выжженные вечной печатью в душе.       Жизнь человека суть данность, которую должен он нести до смерти. Душа же пламенем озаряет путь, который жизнь должна пройти, без души жизнь равна смерти. Взор широкий человека должен быть устремлен к добру, а рука распрямленная — ко злу.       Он повторял о бесчисленных законах праведности и соучастии в благих стремлениях. И делах, что даруют надежду на прощение и веру в раскаяние…       Ходили неладные слухи.       Завсегдатай таверны пришел в таверну с ружьем и выгнал всех, вопя в исступлении о грехах и справедливости, поджог здание и убежал. Похожее повторилось еще в нескольких местах. Одного хозяина паба, чересчур яростно возмущавшегося нападением, изнасиловали бутылью вина и зарезали — после чего трактирщики стали сворачивать лавочки повсеместно. Уходить в подполье. Вслед за ними — бордели и некоторые лавки.       На улицах появилось множество женщин с детьми в пеленках и иссиня-черными лицами. Через день стало слышно о погромах в домах пограничников и нападениях на солдат прямо на границе. В унисон с тем загремели с удвоенной частотой выстрелы в подворотнях и со стороны леса.       Из некоторых домов, пока их сносили и сжигали, слышались визги и безумные вопли, от которых здравомыслящие люди еще неделями приходили в себя, а особо чувствительные впоследствии бледнели от малейшего восклицания и повышения голоса. Детские крики выцарапывали уши и череп изнутри, глаза выедал дым, а вонь… Вонь въедалась в кожу и не отмывалась мылом, не оттиралась мочалом и ногтями.       Один мальчик рассказал Аксу, что его папа заморил голодом их престарелую слепую старушку-соседку за то, что та постоянно наведывалась к его жене и выпрашивала еды.       Не проходило ни дня, чтобы не наткнуться на плавающий в луже крови труп. Из раза в раз Акс натыкался на них всё ближе к убежищу. Из раза в раз сердце прихватывало резче и не отпускало — пока не осматривал тело. Порой невозможно было разглядеть лицо, не оттерев с горячих щек и лба налипшую кровь. Порой из груди еще вырывались хрипы, а на губах лопались кровавые пузыри. Акс рваным махом приближался к ним, украдкой кидал взгляд — и, поскольку не узнавал в чертах ничего знакомого, убегал подальше. Чья-то голова была раздроблена, чья-то продырявлена, чья-то раздавлена… Акс прикрывал их багровые глазные яблоки рукой, избегая встречи взглядом, и вздыхал с облегчением, если глаз не оказывалось на месте. До поры до времени он мог себе позволить заслоняться от этого ладонями.       Витая как-то в облаках, Акс запнулся и тяжело грохнулся на землю — а под ногами обнаружил длинные склизкие кости, размером со свое плечо. Следом — еще несколько, какая поменьше, какая побольше. И, запрятанный впопыхах под груду мусора, череп с лоскутами мяса и волосами. Соскобленные белесые волоски торчали из-под земли, шевелились на ветру, как будто тянулись к Аксу — к живому. Как будто паутина зашевелилась оттого, что по ней пронеслась поступь смерти. Земля и небо потемнели и вывернулись наизнанку, схлопнулись в тонкую линию — линию между его зрачками и пустыми глазницами черепа… Акс чувствовал их взгляд и не мог оторваться больше часа. Сердце упокоили в гроб бессилия, заглушили его ритмичную работу: остался только шум. Вокруг роились слепые головы, вихрем уносились ввысь, из-под земли прорезались ошметки душ и липли к лицу. В конце концов, Акса самого вывернуло наизнанку — и только это заставило его дернуться, опрокинуться и с трудом перевернуться.       Тогда он встал — и побежал, не чуя ног, и бежал еще много часов.       Акс торчал при дворе своего знакомого проповедника целыми днями — и выполнял поручения.       «Однажды ты пойдешь и встретишь моего человека, — обронил тот единожды, — но прежде, Акс, тебе должно узнать, кто есть остальные люди, люди такого толка, которые держат оружие. И кто есть люди выше, существа высшего толка, существа с магическим даром… И что за машина есть порождение магии».       После этих слов его глаза загорелись недобрым огоньком, и вспышка этих переполняющих, судорожных эмоций отчетливо запомнилась Аксу. Незнакомая, нечеловеческая, не та, что люди показывают другим. Она занималась изнутри, из самой его сути. Но на его лице изламывалась и вырождалась во что-то чужое. Будто какая-то тварь притворялась человеком, но маска на физиономии треснула — и полилась наружу дикость и плотоядная, непостижимая жизнь.       С тех пор — и до самого конца — Акс помнил своего знакомого лишь с таким взглядом.       Акс готов был поклясться, что ноги сами понесли его в Циклонию, не замечая земли под собой. Он бежал так быстро, чтобы страх не наступил на пятки, не сбил дыхание и не стащил с худой тропы. Но даже так, он ясно чувствовал, что не в силах скрыться от источника своих панических приступов.       Акс прошмыгнул через лес и пограничников благодаря трем термийским мальчишкам. Он продирался через колючие деревья, одно за другим, пока не была разорвана пуповина, тянувшаяся следом за голыми худыми ногами. Следом за ним тянулась ладонь, что обхватывала его голову и мягко её крутила. И она ни разу не отстала от них даже на шаг. Трое мальчишек, столкнувшись с этой ладонью, жадно в неё вцепились своими руками, приняв за спасение.       Ладонь обещала и действительно давала многое: почву под ногами для всех, кто следовал правилам; предназначение для тех, кто готов был его принять; место под крышей для некоторых, кто готов был его заслужить. Обещала разыскать счастье, которое было потеряно даже где-то далеко в прошлом.       За ладонью, затмевающей небо, ждало что-то чужое, зловредное и намеренное причинить боль. От нее сердце колотилось вдвое чаще, а пальцы сжимались в кулаки. Голова пустела, способная лишь слышать и повторять уже знакомые действия.       В одиночку Акс уже не мог вернуться в Термию.       Знакомый уверял, что у него есть среди пограничников «хорошие» люди. Что они непременно помогут Аксу с его бедой… Что он позаботился обо всем. И он отчаянно заламывал руки, вспоминая: «Как же мог ты оставить там свое самое ценное сокровище?! Благо, что рассказал мне… Узнать мог и любитель судить людей по своим соображениям, и любитель казнить собственными руками!»       Акс боялся возвращаться в Термию.       «Это всё из-за того, верно, что мать твоя оставила тебя одного ровно тем же образом. Она… С-с… Ч-черт… Она преподала тебе урок слишком жестокий. И не только тебе… Тебе нужно понять, что из-за таких поступков случаются беды. И если бы не помощь, которую ты милостиво встретил на пути, была бы беда, чужое горе. По твоей вине. Пойми, как тяжело нести на себе грех за горе чужого человека».       Аксу не позволено было вернуться в Термию, не заслужив прощения.       «Ты должен помочь мне. Сделать это ради неё. Помоги мне помочь тебе. Чего она могла бы желать больше, чем искреннего твоего желания и любви и веры?»       Аксу незачем было возвращаться в Термию. Всё, о чем следовало мечтать, отныне располагалось в Циклонии.       Знакомый воцарился в землях поодаль от колючкового леса — и оставался там большим человеком. Его длинные руки простирались вдоль всей пущи, обнимая каждое деревце.       «Пока не случился ослепительно яркий закат его жизни». Выплюнув эту кровожадную и желчную насмешку, он тут же дал себе легкую оплеуху.       Можно много посмеиваться над тем человеком — он говорил мерзкие и порой наглухо передернутые вещи, — но, отдать должное, некоторые его слова помогали выживать.       

***

      …2130 шагов…       «Никто не должен об этом узнать, никогда!» Все-таки они договорились: ничье прошлое не должно влиять на их цель.       Не должно прошлое стать причиной трудностей и страданий. Не должны ошибки прошлого его топить в пучине отчаяния…       Не должен никто узнать, какой была прежняя жизнь Акса. Каким он был человеком.       Чед не должен видеть пропасть между Аксом, который протащит его на себе через лес и Термию, и тем Аксом, который который отдал всего себя на пользование самому конченому отморозку, каких свет видовал. Между Аксом, который вычеркнул из сердца свой дом, и тем Аксом, который рыдал по нему дни напролет. Между Аксом, который готов дать бой самому себе, своему страху и голоду, и тем Аксом, который не мог проснуться от бессилия по нескольку дней, валяясь в подворотнях… Не в силах защитить даже самого себя…       Чед не должен заметить холодную и бездушную бездну за плечами Акса.       Не должен больше никто страдать из-за его бессилия.       Нужно всего лишь идти дальше.

***

      …2500 шагов…       То, что случилось пять лет назад, Акс отказывался считать бегством. Воротило от отголосков тех мыслей, осколков тех чувств, что преследовали его тогда… Он выжигал их, вытравливал — расчесывал до крови шею и затылок и обгрызал ногти… Пока не оставалась одна тоска.       Дрянная, извечная тоска. Словно ножом резали грудь, а вечно ясный взгляд вдруг тускнел и мертвел. Бессмертная тоска, свойственная тем, кто отринул все прочее в жизни и смиренно ждет смерть.       Ведь дай переживаниям волю — и мозги вмиг наполнятся паразитным самобичеванием и укорами… Пришлось научиться как-то с ними справляться.       Чем дальше — тем ловчее и проще выходило.       Переживания тускнели и серели, как кучи мусора посреди термийских улиц. Тухли не смертельные, но ужасно зловонные, колкие и воспаляющиеся роения мыслей. Нагромождались, прирастали, как отложения, как пристройки к его выдуманному, несуществующему прошлому. Компост из переваренных терзаний.       Понемногу он, наверное, с ног до головы станет насквозь серым. Или любого другого цвета, не имеет значения какого именно. В конце концов, обесцвеченный, он забудет о существовании цветов.       Так же, как одним утром убежал из Термии, оставил всех «в угоду свершениям будоражащим и опасным»… Так, по крайней мере, их хотелось называть. Так их впоследствии называл старый знакомый. Но Акс прекрасно помнил, что никакими свершениями он не занимался и в помине. Он выживал. Он хотел, чтобы выжило как можно больше близких… От его желаний зависело ничтожно мало.       Его желания приобретали вес только когда руки сжимали рукоять оружия. Только когда вспотевшие пальцы судорожно пульсировали на рычаге детонатора. Только когда ледяная ладонь замирала на груди, а сердце пропускало удар.       С теми невзгодами, какие он пережил, в пору остаться бесчувственным скитальцем с одним выражением лица. Распахивающим по утрам веки и устремляющим взор далеко за горизонт. Ведь его тянуло к самому важному на свете — к истине — которой излишние эмоции чужды.       Всё складывалось по продуманному сценарию. Складывалось до тех пор, пока он не стукнул себя по груди, стоя лицом к лицу с магами и скрываясь под магической завесой. Акса начали донимать знакомые и по-прежнему непонятные ощущения.       У него явно не выходило дышать так ровно, как прежде…       «Остановись!» — он думал, что этот царапающий вопль принадлежит его изнуренному телу. И игнорировал так тщательно, как только мог. Тем временем, жгло в груди лишь сильнее.       Он должен идти дальше.       …3000 шагов…       Почти в то же время, когда сбежал в Циклонию, он и стал бродить по заведениям с таким ублюдским и мразотным контингентом, какой нигде больше не сыщешь. В тавернах, трактирах и пабах частил неблагополучный нарост общества южан — маргинальные отпрыски пустынных племен. Раковая опухоль Медеи.       Они липли к границе Термии, как мухи к дерьму. Как трупы мух на паутине, они были и неотъемлемы, и мерзки. В них не было ни вреда, ни пользы — это просто иссушенные трупы с соответствующим видом. Любой бы принял их за данность на северных окраинах Циклонии.       Они поились той кисшей, подлежащей утилизации отравой, которую сливали с предприятий. Укуренные райницей бедолаги, закладывающие за нее всю жизнь, ради новых доз пахали на «производителей», потому как оставались более работоспособны. И если честно спросить, из чего пойло и траву стряпают эти самодельщики — вменяемого человека наверняка бы вырвало.       Пьяницы. Пришедшие из южных общин истощенные и безумные сектанты. Сумасшедшие. Те, кто не протянет следующие полдня без райницы. Нищие. Полуслепые, не говорящие, не передвигающиеся, а способные только держать бутылку и вливать спирт.       Они сбивались в беспомощные кучки. Затем привлекали к себе излишнее внимание криками и свинством. И, в конце концов, скоропостижно отправлялись в рабство. Про что-то вроде органов или собраний по обеспечению безопасности здесь никто и не слышал.       Кто-то просто загонял людей на работы силой. А кто-то был хитрее — и те сами тащили свои жопы прямо в паутину.       Подобно жужжанию мух, их присутствие на улицах Циклонии не будоражило ничье внимание. В мозгу могло что-то щелкнуть, только если пройти по неосторожности близко. Тогда в нос бил смрад закоренелый и плотный, зачинающийся где-то в древности, где не было еще ни слова, ни зла. На языке осаждался вкус и мертвечины, и блевотины, и дерьма с мочой, и еще множества кишащих болезнями запахов. Словно сама смерть дышала в лицо, и ее дыхание полнилось старой кровью, прелой слизью и погребальными травами.       Акс был там не раз и не два.       Он приходил послушать, что рассказывают бездомные. Конечно же, он пропускал мимо ушей все жалобные завывания о проклятых Абаддонах. Стенания о пропажах близких приелись за пару дней. Они лились на улицы, как помои, копились на дорогах и переулках вперемешку со зловонием. Дома стояли пустыми оболочками с выбитыми окнами, распахнутыми дверьми, с выпотрошенными голыми комнатами. Дома стали конструкциями из побитых и ветхих перегородок. Туда заносило любого, кто не побрезговал бы жить в уличном туалете.       Такие жилища долго не стояли. В Термии научились сносить дома быстро и без привлечения больших бригад. Большие машины с цепными пилами. Летающие молоты. Установки с контролируемым огнем. Пару часов хлопот. Акс лично засвидетельствовал, как его родной дом по этой гениальной методике превратился в тлеющую груду мусора.       Все, что придумывалось в Термии, и могло там войти в обиход (благодаря какой-никакой организации управления), пробиралось со временем и в Циклонию. Отчаявшийся, но ушлый сброд видел в этих изобретениях легкий заработок. Само собой, они избавлялись от всего дорогостоящего, что обеспечивало безопасность при работе. Само собой, дома Циклонии превращались в захоронения маргиналов, а затем — в фундамент для новых домов.       Акс порой и сам хотел бы закопать глубоко-глубоко под землю кое-кого. Тех, кто превратил его дом в обломки и пепел. Тех, кто придумал разрушать чужие дома ради постройки новых. Тех, кто своими руками превращал собственные дома в ничто.       Но пропускал мимо ушей все, что не касалось его цели. Его старого знакомого. И причины, по которой он понадобился.       «Я здесь… Потому что эта ебанутая сука родила ребенка! Где я денег на этих гаденышей возьму? Пусть сама ебется, как хочет! Я этой суке нихуя не дам! Еще и не мой, наверняка! Я что, нанимался в спасатели шлюх?!»       «Чтобы ноги отняло у этих мразей… Я что, один был в той лавке? Я что, самый виноватый? Да как они посмели… Мои… Я кому вообще из них чего должен?! Я что, один на всем свете что-то чужое взял?!»       «Какого хуя у меня отобрали мою райницу? Я её сам вырастил! Я купил свое жилье! А они её… Его… Всё спалили дотла, уебки… Нет, вы только сообразите… Как они могут?.. Я же вырастил! А они забрали! Я что, должен был за каждую пылинку отвечать, кому она в нос залетит?!»       Таких историй он застал уйму — но каждый раз ему удавалось сохранить самообладание и остаться повернутым спиной ко всему. Отпускать этих людей, не смерив даже взглядом и не вынося ни единой капли осуждения. Допуская неоднозначность и сложность ситуаций… Терпение иссякало. Его удавалось восполнять в одиночестве. В тишине. Наедине со своим «я». Тет-а-тет с внутренним голосом. Как бы то ни было, не заставил себя ждать тот, кто его натренированное самообладание разнес в пух и прах.       «Моя девка была больна, еб… Кхе-кхе! Я ее у пограничников вытащил… Из лесу, бля, вытащил! — лицо старика едва ли можно различить из-за разбухших, как черные яблоки, отеков. — Я хотел детей и жену… Кхе! Но эта сучара не соглашается! Я спас ее из лап этих гандонов, ебана рот, а она не соглашается?! Вон что сделала со мной, бля! Меня все бросили… Сука… Все бросили, бля!.. Но я не сдамся! — он рыгал через слово и, кажется давился слезами. — Ты думаешь, я совсем потерял гордость, что снова умолял бы её? — он воззрился на хозяина, а тот глядел на него, как на помойную крысу. — Я, ебаный твой в рот, эту суку пристрелю… Я ее, ебаный, убью нахуй… Я эту суку прибью, бля, я ее… Я её сдам, бля, ебана, пограничникам… Они с ней поговорят, ебана рот…»       Акс покрылся холодным потом. «Сволочь…» — бормотал он, перебивая шум крови в ушах. Он не хотел оборачиваться. Не хотел перерезать горло старику. Но пальцы вцепились в рукоять клинка, как зубья капкана в лапу зверя. В другой руке дребезжал стакан. Акс бросал взгляды исподтишка, выжидая, назовет ли старик имя несчастной девушки.       Старик хмурился. Видимо, поймал один из злобных прищуров на себе.       «Эта девка… Она совсем забыла, кому обязана!» — продолжил он настороженно, украдкой поглядывая в сторону Акса. Он начал было двигаться…       Лицо Акса сводило судорогой от той страшной гримасы, которую оно изображало.       В руке с оглушительным звоном лопнул стакан. Боль от пореза вовсе забыла о себе заявить.       Он вскочил с места, сделал шаг и со свистом выхлестнул клинок из-за пояса. Старик упал со стула и суетливо запричитал.       «Что тебе нужно? Она — твоя? Ты её хотел забрать? Она в борделе! Я покажу, оставь меня! Сара, её зовут Сара! Я всё расскажу…»       Острие сдержалось лишь на миг. В балахоне старика что-то сверкнуло — раздался щелчок затвора. Больше этого старика Акс не видел — его накрыло что-то черное.       Хлопок. Дым. Затем — еще один. Крики, вопли и беготня.       Затем в сторону отлетел пистолет, ударившись о грязный пол. Акс отошел на пару шагов назад — и направил клинок в сторону объявившегося незнакомца. Тогда было еще сложно узнать человека в мотке грязных тряпок с руками и ногами.       Кулак незнакомца, видно, расквасил лицо старика — то окончательно стало куском отбивной. Вторая рука разжала, выпустив ворот — и обмякшее тело распласталось по полу. Старика одарили одним заключительным пинком. К тому моменту в таверне не осталось никого, кроме хозяина, схватившегося за голову.       — Прости… Я бы на твоем месте не пускал больше таких уебков в это место… Оно мне нравилось, хе-хе. Был бы я трезв — оставил бы его без хера и с дыркой в башке.       Акс стоял как вкопанный. Нужно было нестись сломя голову, пока не заявились маги. Нестись неизвестно куда, просто спасаться. Тогда спасение было куда важнее, чем цель… Но ноги отказывались шагать в неизвестность. Голова так противилась страху и здравому смыслу, так не хотела терять надежду, что обрекла тело на крошечную смерть, отделив его от своей воли.       Незнакомец поспешно направлялся к выходу, но почуял неладное. Он молча схватил Акса за воротник и потащил за собой. Хозяин таверны подозвал какого-то бугая с кухни, тот взвалил на себя обмякшее жирное тело старика и куда-то понес. До Акса донеслось одно слово из их короткого разговора: Абаддон.       Оно расшевелило застывшее тело, воззвав к тонкому и сложному чувству, сопровождающему Акса с самого детства — любопытству.       Воля к познанию воспылала в нем. Перевесила страх и вину. Выжгла внутреннее отвращение к себе; выжгла страх перед тем, кто жил под его кожей, скрывался за его лицом — и чувств, которые хранил в подсознании. Он готов был идти к истине не из-за страза, а вопреки.       Воля к познанию — не бессмертие, а бесстрашие.       Незнакомец ослабил хватку, позволив ступать ему самому. Незнакомец назвался Чедом.       Акс бежал за ним очень и очень долго. Под звуки монотонного и тревожного ворчания Чеда, хлюпая ботинками по грязи, он прокручивал в голове одно и то же слово. Паутина мыслей вилась вокруг него, выстраивая целый паучий кокон, паучий город под названием Абаддон — и световой мост к заветной Астролябии.       …Где-то 3500 шагов…       Акс бежал уже очень долго.       Остановись, остановись сейчас же! — вопило что-то внутри. Но сквозь непроходимую толщу тревоги не мог достать до Акса вопль с поверхности.              Он не слышал сам себя. Не видел, как задыхался Чед, перебирая ногами не в ритм, ступая не ступнями, а чем придется.       Внутри что-то противно щекоталось, словно крохотные лапки под кожей. Мелкие зудящие рудиментарные побуждения. Невозможно не заметить.       И легче поддаться, чем отстоять стройность мысли…       Но сделать так — значит подступить на шаг ближе к безумию.       Акс отогнал прочь навязчивые рассуждения о должках, верности и справедливости. «Нет, дело вовсе не в этих глупостях. Дело — в сбалансированности. Действиях и противодействиях», — важно убеждал он сам себя.       Впервые за долгое-долгое время Аксу приходится спасать Чеда, а не наоборот. Всё зависело только от его расторопности и благоразумия… Он сгибался все ниже, к земле, под тяжестью своих обширных раздумий.       Впереди, позади — да, кажется, по всему свету, — распростер свои таинственные и немного зловещие черные объятия лес, будто подстерегая его с этими домыслами.       Будто лес знал, что все валилось наперекосяк, держась на безнадежно тонкой ниточке. Будто у леса повсюду были глаза или нервные окончания, превосходящие остротой человеческую неполноту.       Игла его судьбы вновь ушла вкось, мимо нужной петельки, вопреки плану. Хоть раз еще у него получится прорваться в Термию без клятых приключений?       Чед хаял Циклонию и магов. Жаловался, мол, черта с два теперь он увидит север хотя бы одним глазком. Плечо его становилось всё более склизким и холодным.       Они останавливались пару раз. Акс припадал ухом к земле — и, готов был поклясться, что слышал стук оттуда. Поэтому он подсаживался под Чеда, подтягивал чуть на себя, распределял вес поудобнее — и продолжал идти. Фонарь вытаскивать было страшно — хоть и света от Люса на землю почти не пробивалось.       Чед бормотал что-то про северные просторы, не выжженные Люсом досуха, не пропаханные вдоль и поперек, не затоптанные и не засранные бездомными. Не окруженные границами со всех сторон.       Всего лишь добраться до той части Медеи, где удастся ухаживать за домашними животными, возделывать землю или ухаживать за садом, попивать самодельное вино. Там, куда не додумается совать нос никто в здравом уме.        Всего лишь забыть о земле, зажатой между пустыней и колючковым лесом.       Пустынной земле, где рожали детей сестры, оплодотворенные братьями, а дочери — отцами.       Зловонной земле с нищими людьми, вымирающими как мухи. С глупыми людьми, от которых совершенно ничего не требуется, кроме как жить. До которых никому нет дела. Не просыхающими и не пребывающими в рассудке ублюдками.       Пропитанной кровью земли, заселенной не людьми, а жертвенными тушами. Влачащими жалкое существование ради дара Абаддонов. Абаддонов, высасывающих жизнь из них.       Умные люди становились скитальцами и искали дорогу на север… Если, конечно, знали, зачем туда идти.       Хитрые люди учились выживать на здешних землях. Они использовали людей даже не как инструменты, а как сырье, из которого можно выпилить и выстругать полезную фигурку. Сырье, которое можно перемолоть, начинить нужными идеями. И держать у себя на скотобойне до поры до времени. Нужно только дать почувствовать землю под ногами и направление ветра.       Жестокими постепенно становились все. И — так уж вышло — большинство здешних оставались непроходимо глупы. В итоге получался омерзительный симбиоз.       «Не подохни, пока мы не скроемся! Тогда я сделаю перевязку!» — твердил Акс, но навряд ли был услышан. Наверняка стук крови был единственным, что были способны различать уши Чеда, а глаза моргали каждое мгновение то ли от грозившей вот-вот нагрянуть потери сознания, то ли от лившегося с бровей пота, при этом нездорово делаясь какими-то плоскими. Акс до сих пор боялся, и страх пришпоривал его. Ещё больше он боялся того, насколько они отклонялись от пути, что планировали.       Лес был жив, как никогда. И жив был по-своему — жизнью, противоречащей существованию человека — и грозно отстаивал себя перед остальным миром.       …3900 шагов…       «Уже разросся как мразь» — отбивался Акс от плотного плетения шипастых зарослей.       Лес был слишком жив.       Каждая трещинка в коре дышала. Каждая тварь, от ползущего жука до длинной черной тени, была частью единой огромной сущности. Этот воздух гнил от переполненности жизнью. Источал запахи, какие не свойственны чащобам — слишком тяжелый и древний. И ветви не тянулись к свету, они сцеплялись друг с другом в бессмысленно крепкие узлы.       Будто чья-то лапа раздирала некогда ровную кору и превратила её в трухлявую, с торчащими не то шипами, не то обломками, мембрану.       На бегу, разумеется, всего этого не было видно. Даже боковое зрение словно отключилось. Глазами он рисовал, предвосхищая свою поступь на пару шагов, такой путь, чтоб им вдвоем не споткнуться, не зацепиться за крупные ветки и не убиться.       Ясные ощущения намерений леса впитывались животом и спиной.       Откуда посреди Циклонии взялся лес, никто не знал, и слухов об этом ходило мало. Будто страшились поминать лес всуе. Не совались в придорожные окраины без ножа при себе. Говорили, конечно, что это на случай, если подвернется сросток грибов или придется через ветки идти.       Лес — будто огромная неразрывная жизнь, как связанные землей и небом люди: и родные, и близкие. Связанные кровью, что течет по их ветвям, словно по жилам, внутри каждой веточки, от одного корешка к другому, от грубого ствола к нежному листу. Так рассказывали Аксу.       И при том от леса держались подальше. Что-то постоянно отталкивало людей отсюда, давило на мозги всё больше с каждым шагом, приближающим к сердцевине загадочного места.       Лес не мог быть семьей. Акс не знал, почему всем так хотелось величать колючковые отростки как родовые древа, почему в него иногда приводили и оставляли по одному животному, почему боялись трогать валежник, а из молодых веток вырезали обереги для дома. Ему с самого начала не виделось никакой близости и родства в том, как живут деревья.       Лес чем-то сильно отличается своей сутью от человеческого сосуществования, помимо очевидных физических различий.       Что-то есть в лесу столь же знакомое, сколь и темное, удушающе слепое, глухое и лишенное всяческой надежды на понимание.       Навевающее образ одинокой овцы, блуждающей в беспросветной чащобе. Туши, подвешенной над ритуальным огнём. Исступленные визги и вторящие им завывания.       Упрятанные за темнотой хороводы, петляющие меж колючих стволов и уносящие друг дружку в темноту. Не выцепить чью-нибудь ладонь. Не распознать хоть какое-то лицо из мельтешащей кутерьмы. Не услышать ответа.       Это «что-то» такое очерненное, что притронешься — и задохнешься сажей. Такое быстрое, что попробуешь встать на пути — пробурит в груди скважину.       Он сам приводит сюда жертвенных ягнят. Акса самого привели в лес, словно в храм, для ритуала. Возложили на алтарь, но забыли стянуть лапы веревкой.       Чед совсем обмяк — и Акс просто волочил его по земле. Пот лился рекой, но жарко не было: вместо того знобило и шатало. Темнота давила так, словно хотела выдавить глаза, выжать из них белок и оставить только огромные зрачки. Но слишком отчетливо она пускалась в неведомые завихрения и мельтешения, сбивающие с толку, напоминающие узоры за крепко сжатыми веками. Еще немного погодя ноги отказались бежать. Им приходилось уже несколько часов перенапрягаться, чтобы не переломаться на каждом следующем шаге. Шаге в полный хаос и неизвестность. Они немели и пульсировали так, будто проворачивали планету вокруг оси. Каждый выдох сопровождался тяжелым стоном и жжением в легких.       Всплывало одно чувство за другим — прежде они опустились гораздо глубже насущных переживаний. У них такая призрачная и первородная природа, что проще бы было похоронить с концами. Но отчего-то у Акса никак не выходило. Его только переполняли сомнения.       Может, причина в том, что он никак не мог найти последовательность и осмысленность в отношениях людей и леса. Может, он просто хотел, чтобы зерно рассудка было в этом хаотичном, переполненном неопределенностью, странном существе?.. Или, может, он так и не смог сам для себя решить, кто именно был этим существом: он — или лес.       Что бы дало это понимание?       Кто будет жертвой теперь? Его прошлое или его будущее; страх или надежда? Человечность — или божественность? Чед — или Акс?       Шелестели зазубренные шипы на ветвях-руках, звенели на ветру, словно заледенев, невидимые верхушки крон. Шикнуло что-то в ухо: «Человек — это не машина, братец…» — Акс дернулся в сторону и ударился затылком о ветку. Чеда повело следом — но его удалось удержать.       Судорожный осмотр всех закутков вокруг. Трехкратный осмотр. Безрезультатно — никого.       Чеда, как статую, было решено опереть на дерево.       Акс, слегка вскипая, и выверил каждую неровную тень поблизости, и сбегал туда-сюда шагов по двести, и припал десяток раз к земле ухом. Никого.       Вообще никого. Пришлось вернуться к Чеду и помочь ему усесться на землю, подложив несколько ломаных веток.       — Наконец настало время замотаться? — проворчал Чед.       Акс с трудом сообразил, о чем речь.       Мозг запускал сигналы об опасности, заставлял паниковать и нервничать, только источника не обнаруживал, сколько ни мотал головой по сторонам и не обшаривал лес глазами.       Больше он не мог считать шаги.       «Блядство… Вот ведь…» — он не додумал мысль и опустился на колени, дрожа и вытирая мокрый лоб. С неудовольствием ощутил над бровями впадину, перекрытую неестественно гладкой и скользкой кожей. Неумелая поделка организма, выращенная без толики старания. Оторванный и забытый кусок души. Пустая калька. Уродство.       Десятки шрамов горели по всему телу.       Акс одернул руку от себя и потянулся к пышущей жаром ране Чеда. Кровь будто и не останавливали: ею до нитки пропитана рубаха. Он вновь одернул себя, заставив глянуть на время. Ткнул на черный круг — и циферблат засветился… Стоило отвести от него взгляд — и время напрочь вылетело из головы.       — Блядство… — Акс принялся рыться в сумках, дергая коленом — Сейчас, сейчас…       Свет не долетал сюда ниоткуда. Как-никак, почти не обитаемые земли.       — Слушай, — пришла в голову Акса догадка. Здравая ли, худая ли, но все же…       — «Молния»? — с первой попытки в яблочко. — Верно?       Акс кивнул в ответ. Он приказывал своему колену успокоиться, застыть — но оно замирало лишь на миг. Приказывал рукам отрезветь и нащупать наконец блядские бинты — но те лишь имитировали бурную деятельность. Застывший язык лежал во рту замертво, не смея испустить ни звука… Ни шороха — ни шелеста. Чед не спускал с Акса глаз, ища, за что уцепиться в той зажатой, безмолвно кричащей позе.       «Молния» могла помочь, когда неизбежна гибель. Когда времени, чтобы днем с огнем разыскивать Абаддон, нет.       И ничего, похожего на чудесное спасение, в операции тоже нет. Только чудесно высокий шанс получить два трупа вместо одного. В сравнении с Абаддоном «молния» — всё равно что операция на открытом сердце голыми руками. Переливать кровь из своего сердца в чужое.       На памяти Акса «молния» сработала лишь дважды. В первый раз в деле был замешан его старый знакомый — который, видать, немного понимал в магии. Во второй — Чед, которого только накануне поставили в известность. Такое знакомство мало кому придется по душе… Но пришлось, да не просто познакомиться, а хорошенько вникнуть: оба раза с того света вытаскивали именно Акса.       Чед уверял, что слыхом не слыхал про эту его «молнию» и прочую волшебную херню. И когда речь заходила про нее — он обычно только отмахивался и отвечал односложными фразами невпопад, ясно давая понять, что говорить дальше не желает.       — Нет уж, — отрицательно покачал головой Чед. — Эта хуйня… Она — полная хуйня.       Раздражающая привычка — сгоряча ставить крест на всем, что не понравилось с первого взгляда.       — Но в тот раз-то помогла!       — Больше нельзя ее делать! — непривычно взволнованно и злобно воскликнул Чед.       Акс не был расположен спорить, а тем более переубеждать умирающего друга…       — Если бы эти ебучие ноги и руки были нормальными… Хотя бы чуть-чуть крепче… — пальцы прилипли к шрамам на груди и плечах, пробегая по очереди по каждому.       «Железные ноги или железные руки. Было бы настолько проще! Испортилось — заменил… Весь путь до севера — знай меняешь себе ноги и руки!»       В бок прилетел ботинок — и Акс завалился, не удержав равновесие, в кусты.       — Я слышал, так можно сделать, — недобро ворчал Чед. — Только врач толковый нужен. И, конечно, такие средства, которые из организма делают живой труп. Такой, что чихнешь — и ты тут же рассыпишься. Чтоб у него не было сил сопротивляться.       — Чтоб тело не знало, что приделали что-то лишнее.       — И по-твоему это может хорошо закончиться?       — С глазами же так работает! Если бы тело знало, что у него есть глаза, оно бы их выплавило к хуям! Потому что оно — тупое и бесполезное. И нормально его никак не исправить… Проблема тут не только во враче… А то мы, наверное, на каждом углу видели какого-нибудь долбоеба пересобранного. Если бы кто-то умел делать такую хуйню — она была бы уже везде… Как Абаддоны. Да. Согласен, — он выбрался из куста и подполз на коленках к Чеду, — это полная хуйня… Наверное. Но это полбеды. А вот то, что взять их можно будет только из Абаддона! Если сделать этот дар говна частью себя — это вдвойне говно… Но от неё плавятся мозги, в кашу. Как от молнии… Бомба с мысленным случайным детонатором. И бомба — твоя башка.       — В точку. — Чед сопел и постанывал. — Надо же было спиздить ту бомбу… Если бы не она — кто знает, где бы мы были сейчас?       — Где-где. В пизде, — Акс достал бинты, мазь и спирт. — Давай сюда, сейчас залатаем… Нет бы в Абаддоне получить что-то полезное! Нет, ты нахватал райницы! — причитал, орудуя материалами. Чед кряхтел и даже вскрикнул под конец. — Так тебе, сука, и надо… Бестолочь.       — А мне похуй на твои пользы, — выдал спустя какое-то время, отдышавшись, Чед. — Я будто знал? Хотя с тобой пора уже привыкнуть, согласен.       — Если тратить на бесполезную чепуху каждый раз, медленно превратишься в безвольную тряпку. И сам не заметишь. Собственными руками сделаешь себя своим рабом.       — Поэтому лучше взять — и разом всю жизнь спустить! — выпалил Чед, а Акс разинул рот в замешательстве. — Хах, как же тебя перекосило, — самодовольно потянулся Чед, но тут же поморщился от боли. — Хватит быть такой наивной язвой. Шучу я. Отвали.       Они отдыхали какое-то время — если можно это назвать отдыхом. Кто-то, может, и задремал через секунду после объявления привала. А кто-то сломал глаза, пытаясь высмотреть в темноте подозрительные подвижки. И надорвал уши, пытаясь уловить неуловимое. Ни единого шороха не уловил. Какое-то издевательство!       Аксу пришлось тоже облокотиться на дерево, твердя себе, что досконально трезвым разумом он продолжает следить за обстановкой. Чуть погодя — что слышит и чует все даже с закрытыми глазами (а то и лучше). И еще чуть погодя — со вздрагиванием очнувшись от собственного храпа. __________________       Он посидел еще минуту, но окончательно продрог и вынужден был хоть как-то двигаться. Первым делом он расстегнул третью сумочку и достал все, что нащупал и что могло бы пригодиться. Хуже всего, если была повреждена артерия, но это было очень маловероятно, раз Чед по-прежнему дышал. Акс не был особо сведущ в медицине, но ему пришлось кое-что выучить — тот ну никак не мог обходить стороной травмы. Хоть одну-единственную он как будто перед судьбой обязался получать. Немного поколдовав с повязками, бинтами, спиртом и пластырем, Акс похлопал Чеда по плечу и накрыл своим плащом. Впрочем, почти бессмысленно: посреди куртки зияла дыра.       «Взрыв оказался серьезнее», — посетовал он и снова потянулся за бутылочкой со спиртовым раствором, открыл крышечку и вылил содержимое себе на спину. Из груди вырвался приглушенный стон, доказавший, что рана на спине имелась.       Изможденный, он завалился рядом с Чедом и уставился на небо. Звезды едва-едва проглядывали по одной-две штуки из-за колючих крон. Акс считал секунды, что он обычно делал предельно точно, прикрыв пальцами циферблат.       Он был изрядно поцарапанным, местами облезлым, кое-где даже подплавленным, с одним отвалившимся кусочком металла. Но все эти отметины — следы ношения Чеда. Акс изо всех сил старался сохранить своего наручного помощника в том виде, в котором они ему достались. Он не хотел ни зачищать заднюю слегка ржавую крышку, ни полировать корпус в полосах, ни менять мутное стекло над цифрами. И при всем при этом Чед додумался однажды ляпнуть, мол «Херово ты с ними обращаешься, дружок». Хотя сам даже не подозревал о такой вещи, как дивергенция, в этом замечательном устройстве!       Наконец отсчитав до десяти и взглянув на стрелки, Акс увидел, что опережал их аж на десять секунд. Стало не по себе, еще больше, чем прежде. Одно дело — бояться чего-то внешнего, своего врага, к примеру, или чудовища, а совсем другое — понимать, что у тебя гораздо больше причин бояться за самого себя. Не было для Акса ничего хуже, чем понимать, что на свои силы рассчитывать нельзя.       — Когда мы выберемся? И что тогда будет, интересно?       — Если выберемся, нужно пробраться в саму Термию. Там граница. Пограничники. Но на этот раз мы готовы и сделаем все быст…       — Да я в целом… Выберемся и из Термии, и из гор… А потом?       — Ты — к своей цели, а я — к своей. Моя чуть севернее твоей, так что, скорее, по пути мы бы просто разошлись.       — И так и будем прорубаться через людей… Неужели нельзя более простой путь придумать? Почему все вокруг сопротивляется? Может, все-таки мы делаем что-то неправильно?       — Если бы даже так… Мы б, наверное, не смогли этого не заметить.       — Хах. Да как-то все-таки мозолит глаза дырка в боку!.. Едрить ее в полуприсяде.       — Мы должны добраться и осуществить все задуманное, Чед! Иначе — никак… Чем дольше мы будем мусолить свой поход, тем тяжелее будет. Все равно придется делать так.       — Наверняка есть какой-то компромисс. Обходной путь.       — Компромисс — это убыток для нас обоих! Я на такое не согласен. Я хочу любой ценой дойти до Астролябии… И хочу, чтобы ты добрался в целости до Тоташа. И жил так, как хочешь, а не с какими-то компромиссами!       — Ну… — Чед на долгое время замолчал. — Хех. Ты пока не понимаешь, но… Все равно кому-то придется понести убытки.       — Ни за что, — почти прорычал Акс. Тут же стрельнула спина, словно насмехаясь над ним. — Я все прекрасно понимаю. Не нужно строить родителя тут.       — Я уже молчу о том, что ты как-то хочешь пройти в сам Баабалл… Туда с тараном не пробиться. Одной «бомбы» уже даже не достаточно — и ты надеешься по-прежнему ничем ценным не жертвовать?       Акс не ответил, занятый попытками разогнуть позвоночник и не отъехать.       Нет все же ничего поганее, чем когда твои собственные силы тебе неподвластны. Собственное тело.       Это напоминало о детстве, да не просто напоминало, а в лоб дубасило сходящимися временами и запечатленными в них, как если бы кто-то научился переносить моменты прошлого на бумагу, полустертыми-полуразмытыми изображениями. Убрать лес и Чеда, а добавить родные городские развалюхи — и не отличить этот вечер от каждого другого из детства, когда мать выгоняла его на улицу и запирала дверь недели две подряд, чтобы тот не лазал где не просят, особенно в бумажках. Вокруг дома Моргоммов всегда ходило больше всего бездомных и озабоченных пьянчуг, маньяков, так что крутиться там для мелкого парнишки, шести-семи лет отроду, не было хорошей мыслью — и он это понял почти сразу, к счастью, сам. Вспоминая о детстве, как обычно, Акс долго злился и недоумевал, почему оно было именно таким, а со временем принял одну мысль, похоронив глубоко внутри желание разбираться, — некоторые люди просто сволочи по своей натуре. Да что там — самые искренние слова он впервые услышал и поверил в них, были не из уст матери или отца, а от друга семьи. Наверное, родители слишком уставали от ссор и работы днем, чтобы ночью выжать из себя хоть что-то на благо ребёнка. И избегали вины они по-разному: отец, как последняя сволочь, просто уходил на ночь из дома; мать же выдумывала одинаковые присказки, с которыми укладывала Акса спать, а затем уходила в другую комнату, со столом, сидеть всю ночь над бумажками, просаживать зрение и здоровье. Чтобы утром вновь нарваться на грозно и тупо обиженного отца.       Конечно, мать вовсе не была тогда старой: напротив, ее кожа очень плотно облегала мышцы; ее мышцы пульсировали здоровьем и крепко сжимали кости; кости лишь иногда просвечивали через чистые и мягкие покровы тонкой кожи. Впрочем, и мышцы позволяли себе непослушание в моменты глубокого утомления, почти доходящего до неконтролируемого засыпания и потерь сознания. Они возникали тем чаще, чем глубже впадали и блекли глаза — то бишь, чем ближе была кончина. Потому, воображая себе мать, Акс неуклонно лицезрел ее старой, как смерть.       Да, он пытался всеми силами разобраться, что же хотела рассказать ему мать через чудные фразы, даже слишком сильно: какие-то дни он целиком проводил за бесконечным бормотанием тех слов, погружаясь глубоко-глубоко, откуда едва слышно голос разума. Астролябия — она взялась оттуда. Мать всему виной, её рассказы… И ведь она, ее тело давным-давно ужасно старое, древнее и далеко не живое. В отличие от слов, от языка, которым она расписала внутреннее содержимое Акса, и его тело.       Значения этих слов, заложенные в них образы, красочное наполнение эмоциями, как явными, так и скрытыми. Краски, цвета, частички света — вот чем мать освящает тело своего ребёнка, когда дает ему жизнь. Шлейф картин, намеренно или по неосторожности пролитых на полотно чувств, собранных из форм, что рождены в игре света и тьмы. И над всем этим, как венец — закоченелая, поедаемая другой, «враждебной» жизнью демонстрация сей истинной важности и искренности. Акс больше не видел ценности ни в чем, кроме как добраться до Астролябии.       Кроме неё, с ним почти никто не говорил на его языке. Словно разучились говорить, или словно он попал из своего мира в чужой, разительно отличающийся культурой.       Еще тогда юный и крепко цеплявшийся за всех, кто уделял хоть какое-то внимание, Акс хватался и за него — друга семьи (позабыть бы его с концами!) — и обычно получал ответ в духе «конечно, мы поиграем, но в следующий раз!» или «какая интересная история, Акс! Пойди скорее расскажи её своему папе!». И снова и снова — до тех пор, пока не стало ни мамы, ни папы.       Исключением врезалась в память лишь одна фраза, произнесенная без напускного увлечения: «Даже представить не можешь ты, Акс, как важен ты для меня!» — после которой «знакомый» заткнулся, прикусив губы. Сраный хитрый ублюдок. А ведь в тот момент мальчишка только-только свыкся с устоем, что лишился обоих родителей, да и вообще всех родственников! И правда, выбрался он тогда из леса, или остался навеки его обитателем?       Акс спустился в мир реальный. Беда действительно не явилась в одиночку, а захватила с собой подручных. Первым делом парень почуял запах — омерзительный запах гнили и продуктов жизнедеятельности, смешанный с запахом рыбы и… Масла? Первая мысль, как молния сверкнувшая в голове — пираты. Однако здравый смысл взял верх: неужто пираты, так нежно и трепетно оргазмирующие на свою естественную среду обитания, станут совать нос в лес, расположившийся посреди суши? Разумеется, нет. Любого капитана, который подкинул бы такую идею, тут же схватили и отправили на прогулку по доске. Запах буквально становился материальным: Акс видел его желтоватый оттенок на фоне черноты деревьев.       В один момент воздух зашевелился, создав небольшой ветер, и тогда вонь стала такой невыносимой, что Акс не мог больше сдерживать свой желудок. Опустошив его, он подполз к Чеду, зажимая одной рукой нос, а другой намереваясь отвесить пощечину, чтобы разбудить, но таких ухищрений не потребовалось: тот самостоятельно открыл глаза и закашлял.       — Ты своими противными звуками мертвого подымешь, скотина.       — Помолчи! — Акс зажал ему рот. — Я не знаю, что это за чертовщина! И кажется…       В этот момент его перебил страшный, оглушительный рёв, от которого спина покрылась мурашками, а волосы уже во второй раз за день встали дыбом. Чед убрал руку со рта и отсутствующим голосом прошелестел:       — Уносим ноги!       Повторять не было нужды. Друзья как лежали, так и подорвались и понеслись прочь, а Акс надеялся, что направление они выбрали верное. Озноб, надо сказать, как рукой сняло. Они неслись, обгоняя ветер и огибая стволы, мелькая меж них и неизбежно получая кровавые царапины от веток. Чтобы хотя бы не остаться слепым, приходилось закрывать лицо руками, ведь от глаз все равно толку не было.

***

      Чед понятия не имел, как Аксу это удается, но спрашивать отчего-то не хотел. знать, что банду сомнительных личностей в любой момент разоружит твой товарищ, не зная при этом о слабостях таких афер… «Звучит охеренно, хех».       Он чувствовал, что если заденет это тонкий, трепещущий лоскут, но непременно надорвет его, и тогда наружу вылезет что-то куда более сокровенное. Навыки боя, движения, рефлексы, выражение лица — это часть плаща, а под ним — хрупкое нечто. Мягкая подоплека.       Но в том, как Акс себя при этом вел, Чед находил предостаточно поводов для беспокойства. Начиная от магов, о которых тот говорил еще с самой первой встрече, и заканчивая вырезанными буквально вот только что… Хер его пойми, кем они были.       Так у них ничего не заладится. Если они продолжат нестись в таком темпе… Ого, а раны беспокоят куда меньше, чем прежде! Дурман райницы еще и не думал выветриться, видать? Что за чертовщина?       Лишь на миг, но крайне мощно его сотрясло внезапное озарение — размытые, пожирающие время картины.       Руки Акса касалась какая-то женщина… Поначалу думалось, что ситуация до боли знакома. Чед уже загадывал, как душа женщины слилась бы с душой Акса, побудила бы метаморфозы и произрастание новой сущности. Как дух устремил бы ветви к небу, обрел корни и навеки сросся с самой жизнью…       После чего руку Акса полагалось схватить чужой большой руке, подобной раскату грома и пламени молнии, и поразить его сердце…       Чед видел эти странные картины из раза в раз, разглядывая потолки, затянутый дымом райницы. Бесконечные разные сборки досок, бревен и брусков, сбитые, склеенные, усаженные — осточертевшие все как один. Без намека на непостижимые величины и красоты, открывающиеся за ними.       Он уже не мог переваривать голос из часов. Не мог заставить себя еще хоть раз приложить ухо к циферблату и впустить в мозг их голос. Хватило предыдущих пары сотен прослушиваний. Скорее уж он начнет выдумывать новые фрагменты, нежели выцепит хоть толику полезных сведений. Голос часов превратился в монотонное, бессмысленное тиканье.       Ни с того ни с сего он стал видеть то, что прежде видеть не мог.       Цветок с бесчисленными лепестками.       Кто-то хватал руку Акса — и женским голосом кричал: «Это ты, Акс Моргомм?» — будто искренне, но обреченно ожидая услышать отрицательный ответ. Цветок кружил неохватным вихрем, сворачиваясь в бутон. Постепенно сужаясь.       Чед раскрыл глаза так широко, как только мог — распахнул образам всю душу, вывернул нутро наизнанку, превратился в единый чувствительный рецептор, пучок перцепций.       Кто-то вдавливал в щеку Акса дуло ружья — и нажимал на курок. Кто-то резал ему горло зазубренным ножом — и пинал бездыханное тело. Кто-то кромсал его когтистыми лапами на лоскуты — и утрамбовывал в землю. Кто-то — на месте Акса — стрелял себе в висок и протыкал грудь штырем.       Что-то, в конце концов, просто оторвало ему руку, словно по щелчку пальцев.       Чед продолжал вглядываться туда.       Картины уже не помещались в его сознании, вылезая за поле зрения, забивая нос и режа слух сыплющим треском. Они давили и топтали его мысли, размазывали по кипящему стеклу бытия. Они рвали его сознание на кусочки, отрывая от мыслей и чувств. А может, сознание рушилось под собственным весом, впитывая столько чужеродного знания. Выходит, ему не вынести столь глубокое и правдивое существование? Очень жаль.       Оставалось лишь быть здесь. Не переставать быть.       Собою он восстанет и позднее.       Понемногу за струящимся изобилием лепестков оставалось лишь однообразное — а дальше и просто безобразное — увядающее, гниющее бессмыслие. Лишь голос, безнадёжно выкрикивающий: «Акс Моргомм?»       Бутон завял, сжавшись в щепотку пыли.       И это он уже видел прежде, и это он уже переживал. И, кажется, переживет еще не однажды. На этот раз неосязаемые линии только уточнились, а силуэты укрепились в голове. Детали в надбавку, даже черты той девушки: светлые волосы и крупное телосложение.       Он нащупал листок сквозь штаны. Когда только вырвался из-под обездвиживающего дурмана в гостинице, успел написать одно слово — «женщина», — и позже прочесть застывшую в нем опасность. Может, это она — маг? Может, она собирается водить их за нос?..       Через мгновение Чед уже не вспомнил бы ничего из этого, но… Черт подери, он отвлёкся! Акс уже летел куда-то, и, словно призывая не расслабляться; стрельнуло в груди и руке. «Надо же было тебе у них вытаскивать весь этот металлолом…»       Что же за с тобой творится, Акс? Как тебя вытащить из болота? Еще одна вспышка озарения — и Акс очутился на прогнившем полу, придавленный кем-то сверху. Нет, его не придавили — над ним просто склонился мужчина, занеся нож. Странный нож… Стоило так подумать, как клинок вытянулся, изменился — и вот уже сам Чед лежал, глядя на него снизу. Они постоянно менялись, ложась под лезвие — он и Акс.

***

      Вонь все никак не рассеивалась. Акс тяжело дышал и пытался соображать, что же может издавать её. «Не пираты, не вуфы, скорее всего… Что делать вуфам в центре суши, как и пиратам? Красногривы… Скорее всего нет, они вообще не воняют! Маги?..» Он начал смутно подозревать что-то, но эти подозрения были похожи больше на проблески интуиции, подсказывавшей: здесь что-то не то. «Лес, взявшийся из ниоткуда… Когда?» Ответ он дать не мог и готов был поставить миллион бразов, что не смог бы никто из Циклонии. Запах мешал рассудку оставаться чистым. Рядом сипел и хрипел всей широкой грудью, слегка прихрамывая, Чед.       — Чед… Что… Это? — делая паузы для вдохов, прокричал Акс.       Тот на ходу помотал головой, решив не тратить воздух. «Нам не дадут пройти через лес…». Вонь, словно подтверждая это, ударила прямо в нос, так что Аксу даже пришлось остановиться и прокашляться. Глаза слезились, как у бешеного, внутри всё горело и вязало, как если бы прямо в глотку парню засыпали горсть перца, а потом дунули, чтобы он проник дальше.       Чед остановился, оперся на ствол и согнулся пополам.       — Стой!       — Похоже… Нас отгоняют… От центра… Мы туда не пройдём… — выдавил сквозь боль Акс.       — Ох… Куда ж ты так несешься, кляча!.. Кто отгоняет? Маги?       — Без понятия… Но знаю, что легче в задницу красногрива пролезть, чем туда, — парень понемногу справился с разъедающим огнём, должно быть, избавив легкие от газа. — Пойдём по обходной. По краю, но не близко к городу. Должно получиться…       — Ты уверен? — сомневался непонятно из-за чего Чед.       — Конечно, мать твою! Я уверен, как никогда!       Чед кивнул и глубоко выдохнул. «Между смерчем и ураганом», — вспомнил Акс старую сказку. Он поболтал ладонью пальцами вниз, тыльной стороной наружу — их старый жест, означающий «готов?». Чед махнул рукой в ответ, и они сорвались с места.       Ещё Акс вспоминал карту, кое-как накаляканную на скорую руку в гостинице. Он пытался тщательно изучать всё-всё в Циклонии, даже названия переулков и некоторых лавок, особенно с Абаддонами и прочими магическими вещицами. Если они сейчас бежали прямо в середину леса, но вонь приходила с востока, значит им нужно было её слушаться и отклоняться на запад… Что ж, Акс хотел держать курс на восток и придерживаться его — чтобы не сталкиваться с неприятными призраками прошлого — но, похоже, он был скорее не капитаном корабля, а кем-то за бортом, кто тонул в неизведанности и провальных планах.       Они бежали уже не сломя голову, а немного разбирая дорогу, чтобы ненароком не угодить куда-нибудь. Акс нутром чуял, что это им сейчас не помешает. Те, кто за ними следил, могли решить, что друзья пытаются обогнуть препятствие, и сделать ещё каких-то идиотских преград. Возможно даже смертельных — кто знал, что за существа правят этим лесом. Запасы воды еще были, но если продолжать бежать так, то они закончатся быстро.       Сумки беспрерывно сползали с плеча, едва не падали — только и успевай их хватать. Лишь бы не потерять их… Ох, это было бы тяжко.       В прошлый раз они перлись не через лес, а сильно западнее — через чертову степь, где им и спрятаться толком негде было от граничных охранников. Вот и попались они тогда прямо им на мушки, хотя, точнее, одному ему — чертовому вояке, вообразившему себя справедливостью во плоти и прогнавшему обратно через пастбища, держа на мушке и накинув верёвку на шею. Что ж, теперь они смогут отомстить, по крайней мере, Акс этого жаждал. Они, конечно, хотели пробраться к Ям’Суф через болота восточные, ближе к Вихории, но раз уж не выходило — хоть старые должки вернут.       На какое-то время показалось, что запах и вправду становился чуть менее приторным, а оттого и гнилостным, и тошнотворным. Это подарило небольшую дозу оптимизма, так что они перешли на шаг, правда все еще молчали. Разговоры что одному, что другому казались излишними и отвлекали. Хотя Чед пару раз удостоверился, правильно ли они идут, на что, конечно, получил нерешительный положительный ответ. Акс раздумывал о том, как подать знак их преследователям и сообщить, что они не намерены на них покушаться. Ему тут же сделалось тоскливо от этих мыслей. «Там тайна, а я — беспомощен. Не могу узнать, что там. Что, если там что-то очень важное, и важное для меня… Быть может, даже что-то уникальное? Неизведанное… То, что имеет смысл?» Он огляделся и угрюмо вздохнул. «А может, наоборот. Тупорылая зверюга, которая живет там и не хочет, чтобы ее нашли. Какой-нибудь родственник крысы или, еще хуже, лишайника. Бесполезный и ни к черту не сдавшийся миру. Зачем такие отродья нужны?.. — он поежился. — Как и я. Какая разница, найду я там что-то или нет? Кому-то от этого холодно или жарко? Главное — выжить… Наверное. Много что ли получится из-за этой вонючей штуки?»       Чед, похоже, ни о чем подобном не думал, за что Акс был благодарен. Ничто он не ценил в друге больше, чем умение заняться тем, что нужно в данный момент и в данной ситуации, не считая, конечно, страсти к выпивке и сигарам. А ведь Чед мог стать обычным бездомным, что захлебнется в луже рвоты. Самая большая загадка для Акса: почему же Чед не стал таким? Почему в один вечер не присоединился к собутыльнику, а избил до полусмерти? А ещё у Акса складывалось неприятное чувство, что если бы Чед мысли, напротив, так же, как сам Акс, то судьбы нищего бы не избежал. Но он хотел жить по-другому, потому что придавал значение такой мелочи. Почему?       Звякнули часы. Прошёл час — и уже с трудом в этом можно было усомниться.       Звезды исчезли с неба — плохой знак. Акс почти не ощущал вони, зато стало влажнее. От одышки избавиться не представлялось возможным, и, хоть он шел, чувствовал себя не лучше, чем если бы бежал. Вишенкой на торте были как раз таки его мысли, добивавшие желание поскорее выбраться. Это тоже странно: он бы непременно обрадовался спасению, но сам спасаться не хотел и задавался вопросом: «Стоят ли мои копошения того, чтоб жить?»       — Эй! — воскликнул Чед и ударил его по затылку.       Для Акса эта атака стала неожиданной, так что он полетел носом вперед, запнувшись, и приземлился на руки, больно их оцарапав.       — Силы деть некуда?       — Это тебе, кажется, некуда! Засовывай свои соображения себе в задницу и помогай хоть немного! — разгорячился Чед и плюнул на землю. — И так попёрлись хрен знает куда. Тут ещё ты со своими… Ар-р! Я же говорил тебе! Надо доделать это дело уже до конца! Не будь как… Как еблан.       Акс потупился, прохрипел сухое «прости» и решил последовать совету. В мертвом черном штиле послышалось знакомое шуршание. Нет, если кто-то хотел подпортить друзьям жизнь, то он определенно был искусным мастером в этом деле. Насекомые заслуживали звание вишенки на торте даже больше. «Идиот! — вдруг встрепенулся он. — Они не хотят утомить нас! Черт, как же можно было так облажаться… Они, наверное, ржут над нами, видя, что мы сами делаем за них всю работу! — он с ненавистью шлепнул по плечу, думая, что размажет какого-то жирного жука или, хуже, пчелу — но с удивлением обнаружив там что-то более жидкое и мокрое. — Почему на ум не пришло раньше сделать факел? Теперь уже точно нельзя. Влажность, газы — все это мешает. Они не хотят, чтобы мы увидели хоть что-то?..» Он яростно зарычал и принялся отмахиваться от, похоже, целого роя надоедливых снежинок-жуков. Если бы они — те, кто устраивает все это — увидели свет, то, может быть, сожрали друзей с потрохами и кости обглодали. А снег все равно бы потушил огонь.       — Чед, не смей ничего зажечь! — шикнул Акс. — Постарайся идти как можно тише!       — Ебучий мудрец, — а через несколько шагов добавил, — Об этом ты думал? А еще говорил мне воспитателя не строить из себя… — нахмурился, — Чего ты дрожишь-то?       — А тебе как будто не холодно? — даже без тени злости подивился Акс.       — Хм… — Чед растерянно потрогал себя здоровой рукой. — Да вроде нет… И без того проблем хватает. Наверное, сказывается «лекарство».       Акс мог только молча позавидовать. «Что дальше, сволочи?» Они шли, попусту размахивая кулаками и хлопая в ладоши и перекидывая друг другу бутылку, к которой прикладывались ежеминутно, еще минут десять. Донимала жажда и темнота, настолько, что невольно забывался и холод, и то, что нужно смотреть под ноги. Тут просто не упасть было бы отлично.       Вода закончилась через пятнадцать минут — двух литров, наготовленных еще в гостинице, хватило на час с лишним. Липкий воздух казался намного более мерзким, чем жижа в болоте. Акс не мог определить, стекал по рукам и спине пот или конденсировался этот самый воздух. Несколько раз он ловил себя на том, что глаза оказывались самовольно закрытыми, а разницы — никакой.       — Как думаешь, от чего я сдохну? — умудрился усмехнуться Чед. — От раны или обезвоживания? Или у меня сердце остановится от нагрузки, хе-хе?       — Радуйся, что это не чёртова райница. Я бы тебя бросил и убежал куда подальше.       — А ты, как всегда, мечтаешь о хорошем… Что ж, если бы это была бы райница, я бы вряд ли жалел о чем-то то… Но у неё было сильно много шансов, чтобы меня прикончить. А все остальное… Как-то это несерьезно. Хотя так оно только и бывает, чтоб люди внезапно помирали совсем не от того, от чего предполагали. Например, споткнуться и расхерачить горло об торчащий сук.       — Точно. — Акс смахнул с плеч горки снега. Откуда столько снега в пусть и холодном, но совсем ещё южном лесу? Ноги совсем промерзли оттого, что через сапоги протекала болотистая вода. Как же легко было бы просто нырнуть во тьму и унестись прочь от всей этой мерзкой, неизвестно когда и откуда возникшей требухи… Но, как и полгода назад, он не мог бы бросить Чеда. Они нужны друг другу, чтобы проделать этот путь и насладиться успехом, чтобы Акс увидел собственными глазами Астролябию, а Чед — Тоташ, где и остался бы жить-поживать. И когда-нибудь, сохраняя или нет память друг о друге, померли на расстоянии в сотни километров… Главное, чтобы не на руках друг у друга — главное, не сейчас.       Тот, кажется, сказал что-то еще, но Акс его не расслышал из-за шума в ушах. Кровь циркулировала с бешеной скоростью и стучала в голове. В какой-то момент парень понял, что промок насквозь, что с длинных волос, остатков майки и носа лилась ручьем талая вода. Тогда он поднял голову, чтобы проорать множество проклятий в небо, но ощутил на лице удары. Маленькую дробь ударов капелек воды — снежинки таяли уже быстрее, чем достигали их тел. Живот скрутило от внезапно открывшегося второго дыхания, и Акс захохотал, широко раскрыв рот.       «Наконец-то, осадки», — в унисон ему хохотнул Чед, широко расставив руки и всем телом отдаваясь этому спасительному чуду — ливню. Потоки воды шумели, заглушая всё на свете и прогоняя прочь жуков. Никогда в жизни они так не радовались дождю.       Торжество продолжалось минут десять, пока Акс не догадался пошерудить сумку и достать оттуда небольшой кусок ткани, кастрюльку и еще несколько бутылок, опустошенных часом ранее. Наполнив их до краёв, он насытился сам, затем отдал ровно половину Чеду, после чего поставил посуду наполняться снова, подарив им несколько минут отдыха. Организм, видимо, так долго нуждался в поддержке, что ноги словно сами согнулись, а тело безвольно шмякнулось на землю, подставляясь под струйки целительной жидкости. «Кажется, этого в ваши планы не входило, уроды!» — злорадствовал Акс. От злости он плюхнул кулаком по луже.       Но нужно было двигаться дальше. Просветлевший мозг подсказывал, что оставалось еще примерно столько же пути до момента, когда они покинут проклятый лес. Чед, кряхтя, поднялся на ноги, Акс не смог сделать этого сразу и протянул руку к небу. Эту руку схватила рука Чеда, что было неожиданно, и помогла подняться.       Конечно, без добра нет худа. Попытки бежать теперь смахивали на барахтанье свиней в грязи. Скользкая, разъезжающаяся под ногами масса не давала нормально двигаться — приходилось почти что ползти на карачках и хвататься и за ветки, и за стволы, и за любой камешек, который стоял тверже, чем ботинки друзей.       Поток воды становился серьезнее с каждой минутой. Акс даже смутился и решил, что они, возможно, попали в брод какой-то реки, но в лесу не располагалось ни единой таковой. Он боялся смотреть на свои пальцы, зная, что они меньше всего напоминают сейчас пальцы. Они все шли и шли, довольно жалким образом цепляясь за любые выступающие предметы на пути и не раз срываясь из-за этого рискованного плана. Уцепившись за ветку, Акс чересчур расслабился и не предвидел того, что через мгновение тоненький отросток уже не сможет выдержать вес человека. Под хруст сломавшейся опоры и сопутствующий ему неприятный хруст стопы, соскользнувшей с камня, парень грохнулся на землю.       Вывих. Гадкая новость для не менее гадкой обстановки. Чед жестом осведомился, всё ли хорошо, и Акс махнул рукой, попробовал подняться и успел остановить крик где-то за зубами. Сильный вывих. Перспектива прыгать на одной ноге еще десяток километров не воодушевляла.       — Паршиво, — вынес вердикт Чед. — Но хоть не сук горлом.       Акс разозлился на себя и потребовал дружеской руки, чтобы встать. Демонстративно получил помощь… Ебись оно в три погибели, как будто сейчас время для дурачеств и шуточек! Но обругать он по-прежнему мог исключтельно самого себя.       Ноющая боль импульсами атаковала всю ногу ниже колена. Что можно было сделать? Гипса с собой никто, понятное дело, не носил — сумки хоть и уменьшали размер, но вес сохраняли. На ум пришло только одно — бросать их вперед, чтобы не тащить на себе. Он резко схватил за ручку одну из сумок и бросил вперед.       — Будем бросать их по очереди!       Такой план работал довольно долго. Друзья ковыляли со скоростью улитки, но уже немного быстрее, попутно швыряя сумку. Акс погрузился в себя — он злился на то, что ему приходилось стать таким жалким, неспособным даже передвигаться в одиночку. В конце концов он, подойдя к сумке, схватил её и изо всех сил метнул посильнее да подальше. Сердце ёкнуло — кожаное хранилище спасительных медикаментов шлепнулось, по всей видимости, в воду. Акс припустил за ней, насколько мог резво, бормоча ругательства, пока не угодил в мощный поток грязи с водой. Ничего глубокого вокруг больше не было, ровно как и сумки. Подоспел Чед.       От потери Аксу стало дурно. «Остались три, значит.» Будь у них время, он с корнями выкорчевал бы каждое вонючее дерево и порубил на щепки.       Они, разумеется, обыскали округу, практически прощупав каждый миллиметр под ногами, но результат не изменился. Медикаменты и запасы еды канули в лету.       — Чтоб меня в жопу… Извини… Кажется, я только что просрал несколько лет твоей жизни.       Чед только вздохнул и схватил его под плечо.       — Шесть. Я уже даже начинаю привыкать… Да черт с ними. — В его голосе слышались хорошо замаскированные нотки разочарования.       Акс ничего не ответил, только сжал кулаки и обзывал себя в мыслях, но решил все же оставить на потом поиск идей, как вернуть… Должок. Какое ублюдское слово. Чтобы хоть еще раз он был чьим-то должником!       — Тебе придется мне кое-что вернуть взамен. Одним «чтоб меня в жопу» не отделаешься теперь.       — Что, все-таки в рот придется? — проворчал Акс.       — Придется все-таки, еб твою, вымолвить хоть слово о твоем прошлом. А то ты, глядишь, еще через пару шагов наебнешься и шею свернешь… А мне — что?       — С того света тебя буду хранить от сглазу…       Акс постоянно ожидал, что вот-вот он взглянет за угол, прильнет к дереву, обойдет его — и, обогнув его кругом, обнаружит конец этому проклятому лесу. Что вот-вот да расступится черная, холодая пуща, где он мог разглядеть только отблески молний в глазах Чеда. И его пугающе скрюченный и неровно двигающийся силуэт. И огромную черную тень, показывающуюся на миг вспышки позади — прямо у ног… Или что, на худой конец, лес сгустится настолько, что переполнится жизнью, оживет и проглотит их целиком — и попадут они в бескрайнюю черноту… Но лес просто продолжался.       Они карабкались по какому-то подъему, которого, если верить карте, существовать не должно в лесу. Такие места, как непроглядная лесная гуща, всегда нарушали способность Акса ориентироваться во времени, так что он ежеминутно хлопал по ладони, щурясь после от света. За два часа свет стал чужд и неестественен, да и вряд ли он мог оказаться полезным — максимум осветить сплошные струи воды в радиусе десяти сантиметров. Нога забилась от монотонной работы и всё больше напоминала не нормальную конечность, а бетонный столб, привязанный к телу. Чед неустанно продирался через дождь и ветки, темноту и воду — пожалуй, одну из худших смесей, которых ему приходилось отведать.       В кожу как будто вонзались маленькие иголки, предварительно замороженные. Акс скрипел зубами: даже такой прекрасный поначалу дождь превратился в нечто, намерившееся его прикончить. На ум сразу пришли пытки, свидетелем которых ему пришлось стать по ошибке год назад. Тогда мужчину, не выплатившего долг, привязали к кровати и поливали ледяной водой из душа, пока тот не потерял сознание. Но его приводили в чувство и повторяли процедуру. Более жестокую расправа еще не была изобретена на Медее. Непроизвольно он предположил, что сейчас вершилось проклятие, которыми разбрасывался тот посмертный должник.       Молнии сверкали в небесах каждую минуту, но и от них толку было столько же, сколько от волшебных часов Акса. Они только сбивали с толку и пугали каждый раз. Ничего, кроме одинокой точки отсчета, на циферблате не высвечивалось. Никогда Акс не мог представить, что станет бояться света больше, чем тьмы. Он уже столько времени выживал в черноте, что чувствовал себя этаким живучим душегубом, которого поймали маги и приволокли в тюрьму, чтобы пытать — и он пережил уже несколько дней и считал себя лучше новичков и мог даже позволить себе не бояться какое-то время между пытками. Но и он знал, что неизбежно будет убит, как только его палачом станет кто-то жестче и смелее.       Акс сравнивал происходящее с его путешествиями во тьме и проводил много аналогий. Только в том мире все-таки чувствовалась не вражда отовсюду, а что-то более сдержанное и сложное. Да и холод там пробирал до костей, до самого сердца, заставляя замирать — а в этом лесу приходилось проживать совершенно противоположную картину.       Когда-то Аксу долго и часто, задушевно и зачарованно рассказывали про Астролябию. В моменты, когда свечам приходило время гаснуть, а звездам — заглядывать прямо в комнату так, словно их кто-то с радостью ждал, когда утомленный маленькая голова принимала лишь истории с лучами надежды… Нет, нет — он прервал свое беспомощное падение. Сейчас не место и не время. Хоть ему страстно хотелось пережить это воспоминание вновь…       Чед кричал после каждого шага, чтобы высвободить последние песчинки энергии. В голове Акса творилось примерно то же, что и вокруг неё: хаос настолько сумасшедший, что напоминал пустоту. Его мысли сбивали друг друга, смешивались, путались и превращались в ничто. Если бы кто-то попросил его сказать хоть что-то о себе, то не получил бы никакого ответа.       Шаг, шаг, шаг — падение. Подъем — тщетная попытка. Еще одна, и еще одна. Наконец-то удачная, подошва зацепилась за что-то. Однако рука не выполнила свою задачу, и падение вновь неизбежно. «Придется ползти». Перед носом появилась мокрая рука, за которую Акс и рад бы ухватиться, но кисть просто выскользнула из его пальцев несколько раз подряд. Громкий шлепок о воду — Чед свалился вслед за ним, не удержав равновесие.       Акс проорал ему в ухо свой план, и черный грязевой человек кивнул ему. Ползти означало ощущать телом каждый камешек и каждый сучок, торчащий из земли. Порой плоть не выдерживала, и парень чувствовал тепло в том месте — порез, кровь.       Они ползли и ползли, вопя на весь лес. Из-за шума, заглушающего даже Чеда, их не услышит и ни одна живая душа, отстоящая дальше расстояния вытянутой руки. А если и услышала бы — и как-то отреагировала, хоть помахав в ответ, хоть подняв пистолет, хоть схватившись за рукоять клинка — Акс бросился туда с распростертыми объятиями.       Когда вокруг посветлело, он принял это за очередное небесное сверкание.       Между его руками и головой будто бы оборвались все нервные окончания. Зажатые в кулак пальцы отказывались подчиняться агонизирующим приказам спинного мозга. Древние области головного мозга били тревогу в попытках воздействовать на соседние человеческие его куски, но не могли достучаться. Человеческий мозг Акса пребывал в забвении, совершенно отделившись от происходящего кошмара.       Благо, Чед смог усмотреть, что что-то не так. Акс просто елозит в глубокой колее, уткнувшись в грязь лицом. За пару минут шея бы онемела, схватилась судорогой, и Акс захлебнулся бы в луже. Чутье Чеда было немыслимой силы, раз он смог это предвидеть. Не иначе как чистой силой воли он рванул Акса за плечо и перекинул его тушу на спину. Тот еще некоторое время лежал в своей несостоявшейся могиле, пока приходил в чувство.       Капли врезались в лицо с прежней силой, как маленькие камешки, но воздух стал чище — им можно было дышать в полную грудь и не помирать от его нехватки.       Чед держал в руках Бундель — или, скорее, держался за него из последних сил. Акс мог только догадываться, когда тот успел вытащить любимый пистолет из его сумки. Чед поднял один палец. «Один патрон, значит. И в кого ты собрался палить?»       Чед ткнул куда-то позади себя, в наиболее светлую область леса. Левой рукой взвел курок. А правую поднёс к виску. «Ты что это вздумал?» — обомлел Акс и силился схватить его руку, но предплечье выскользнуло.       Каждый из них сейчас мог бы заслужить почетное звание отменного «Балласта» для дела. «Один — полухромой, полуживой, второй — раненый…» Неприятным уколом пришло воспоминание, как они договаривались, мол, если кто-то из них станет мертвым грузом для другого — то второму можно будет избавиться от него. «Цели превыше всего, но друг другу они не должны мешать. Только оказывать содействие». Аж лицо скривилось.       Если думать о таком всерьез… Аксу не пришло бы в голову винить Чеда за подобное решение…       Но, еб твою налево, какой бестолковый бред! Чед, наверное, представив такое, удушится. Скривится, будто хлебнув дерьма, закатит глаза — и вот тогда уже можно пулю в висок.       Какая тошнотворно наивная, надуманная, неполовозрелая, вычурная херня…       Чуть не утонул в луже? Поломал ногу, наступив на ветку?       Акс столько раз говорил о том, что готов отдать все за Астролябию, сжечь дотла сколько угодно свеч… Даже свою жизнь. Ради цели. Ради истины. А это — даже не близко смерть, стоящая цели.       «Мы еще увидим, блять, кто из нас больше балласт», — засопел Акс и устремил взор в указанную сторону. Чед вообще вот-вот откинется, потеряв десять литров крови!       Как вообще этому можно придавать хоть какое-то значение теперь?       «Ебанутый!» — воскликнул он в сердцах — как оказалось, вслух, ведь Чед возмущенно уставился в ответ. Он так и не убрал палец от виска — так что, воспользовавшись случаем, озадаченно покрутил им:       — Хоть немного думай башкой, говорю, блять!       Акс опустил голову и сильно надавил на глаза кулаками, медленно растирая их круговыми движениями. Грудь разрывали истерические смешки вперемешку с плачем. Чтобы успокоиться, Аксу потребовалось немало времени. Чед только потрепал его по плечу. «Это ты, кажись, ебанулся, дружище», — послышалось с его стороны. «Глаза разуй», — добавил следом, упорно тыча пальцем в свет. Акс уставился наверх, затем огляделся. Этот свет не заливал небо — не постоянные вспышки молний и не подобревшая погода были его причиной.       Акс прекратил давить на глаза, опустил руки и вытянул лицо вперед. Поначалу ему предстало размыто-размазанное месиво, усердно покачивающееся и кружащее и стирающее все привычные паттерны сущего. Вскоре оно утихомирилось и уступило место умело выстроенной мозгом привычной картине реальности — и с нею вернулась вся тяжесть, что копилась до этого в теле.       Он глубоко и протяжно вздохнул.       Еще понемногу возвращалась сноровка мысли. Непрерывный столп света бил откуда-то то с запада. Может быть, просто хотелось так думать, но он чертовски напоминал ржаво-желтый пограничный фонарь. К тому же, вдалеке, сверкало еще несколько фонарей.       «Сейчас понесемся туда, как жуки на свет, а нас на месте и застрелят», — хотелось бы сказать. Но дождь лупил по плечам и спине плеткой, колючки впивались в кожу и оставляли кровоподтеки, ноги увязали в грязи, ветер подмораживал до окоченения. И Чед хрипел сбоку… Нельзя оставаться в этом аду ни минуты больше.       — Надо добраться до света… А там — разберемся. Осталось немного.       Вот что необходимо было с самого начала — добраться до света. Ведь где свет — там люди… И не важно, какие. Там, где есть люди, кому угодно легче выжить… Если только они не стоят с оружием наперевес, готовые стрелять на поражение…       Но даже если так — им все равно нужно к свету. Ведь только там, за лесом, есть надежда, что Чед выживет. Даже если придется снова самим кого-то убить.       «О, видеться тебе будет ад, проникать в твою жизнь будет ад. Не дай ему глаза твои застлать! Иначе — пиши пропало…» — говорил ему кто-то однажды.       Пять минут шатких и сбивчивых попыток доползти до края леса ощущались парой шагов. Хоть они и плелись, пытаясь вести себя тихо и скрытно (своими неуклюжими попытками делали лишь хуже), изнутри колошматило от ликования. Акс даже под конец умудрился пуститься в галоп на полутора ногах, издавая страшные звуки всем горлом. Всхлипы и стоны помогали пережить пронзающие тело вдоль и поперек прострелы, каждый из которых походил на новый вывих. Чед что-то ворчал и держался за перебинтованную руку, подталкивая самого себя рывками головы. Споткнулся раз пять, пока брел, но не смутился ни на секунду. Он делал то, что ему было нужно: тело шло туда, куда указывал мозг.       Теперь уже не верилось, что проклятый колючковый лес вообще может когда-то закончиться. Что его чаща — околдовавшая земли двух стран, на ходу распускающая во все стороны ложные тропы, передвигающая деревья, землю и само небо за твоей спиной — когда-нибудь поредеет и рассыпится в низенькие кусточки да шуршащие травинки. Эта мысль была так же чужда, как если бы ливень с грозой сию же секунду прервались, вылез Люс, разогнал тучи и изжарил черные деревья так, что те в миг стали бы нормальными…       Но Акс оглядывался — и встречал неистово пылающие огнем глаза, устремленные к свету, и сам полнился решимости.       Последнее дерево промелькнуло сбоку, но они продолжали нестись, ослепленные фонарём, не ведая, что лес закончился. Осталось позади то, что они про себя миллион раз нарекали своей погибелью.       Аксу мимоходом отмечал взмахи взмывающих к небу крыльев — ураганы лепестков, подобных стае перелетных птиц. Замечал и выкрики настоящих невидимых птиц, парящих где-то очень-очень далеко от этого леса. В один момент все завертелось так хаотично и сбивчиво, что ему стало казаться, будто он бежит задом наперед, переставляя ноги за себя, а не перед собой, и что вдыхает воздух на выдохе. Его пальцы цеплялись за мягкую кору деревьев, выдирали ногтями царапины, а на острых отростках ветвей руки теряли свою кровь и кожу.       Он бежал от своей непомерно гигантской черной тени, тени с когтями и клыками — но куда бы не ступал, она тут же твердо повторяла его полупадающие-полуползковые потуги.       И лишь поменявшись местами со своей тенью (столь же внезапно, сколь и естественно), он услышал тишину — замирание всей кишащей жизни, переполняющей воздух и теплые дуновения ветра. Жизнь леса будто задержала дыхание. И заговорило что-то другое.       «Что это ты рисуешь, Эйбель?» — гудел голос, отражаясь ухом в кронах деревьев.       «Это боги, братец Са’Воф!» — звенели застывшие в ледяной воде корни деревьев. Стволы объединяли их и связывали друг с другом воедино.       «В мире нет богов. И зови меня, пожалуйста, Джеком, я ведь уже просил тебя!»       «Но как же так, братец… Ведь кто-то же управляет целым миром, не правда ли? Не может же он сам собой управляться?.. А паровоз же вот не может сам собой управляться!»       «Люди сами вольны вершить свои судьбы и судьбы миров! Наша воля неподвластна никому. Мы сами решаем, что хорошо, а что плохо, разве нет? Мы не машины, мы, словно животные, ведомы своей природой, раз живем в ней, но можем вырываться из нее!»       «Н-ну-у… Я не знаю, братец! Откуда вот ты знаешь, что время куда-то течет?»       «Некоторые вещи нужно просто знать. А ты пока — слишком маленькая.»       «А что, если ты сам себе это придумал, а? Что, если не существует времени? Ты вот видел будущее, а? А прошлое где-то есть?»       «Хватит, Эйбель. В моей памяти есть и прошлое, и будущее. И в твоей».       «Но что, если мы это просто выдумали? Целый мир выдумали! Так почему я не могу выдумать, что мир — это огромная машина! Видишь этот огромный красный шар в небе? Это тоже бог, бог смерти! И боги в нем управляют ей! Машина сама себя не построит!»       «Но ты ведь можешь решить, продолжать говорить мне все эти глупости, или нет? Или решить делать следующий шаг. Или корчить глупые рожи. Не нужно винить каких-нибудь богов, что ты такая вредина… Они бы не допустили, чтоб на свете жил кто-то такой вредный. Только посмей меня ущипнуть… Это все — потому, что ты знаешь, что я прав! И это вообще не сердце, чтоб ты знала!.. Ай!»       «Не прикидывайся, братец… Я же чувствую твое сердце, когда прислоняю ухо. И я знаю, что оно есть! Как ты любишь говорить».       «Если что — это никак не помогает узнать, что мое сердце бьется!»       «Какой же ты вредный… Просто иногда мне хочется проверить, что оно все еще бьется. Даже просто ущипнуть тебя… Так я понимаю, что оно работает. Я его слышу».       «И ты думаешь, что боги заставляют тебя это делать? Что они устроили всё именно так, как есть, ради того, чтобы ты продолжала щипать мое сердце?! Звучит даже глупо».       «Ну-у-у… Может, боги просто не управляют нашими чувствами! А мы сами ими управляем! А вот всем остальным они заправляют, точно! Иначе как бы они создали такую огромную машину! Человек вот точно не может, он постоянно от чего-то умирает… Вот бы эта машина помогала людям… Подарила шанс стать богами и узнать, что то за другие боги! И как все на самом деле!»       «Может быть, тогда уж лучше вечно жить?»       «Ну-у-у… Я не знаю!»       Акс ничего не видел и не слышал еще несколько секунд, упал на колени и уткнулся головой в землю, рыдая. Но фонарь заставил раскрыть глаза — через боль, раздвигая веки окровавленными пальцами.       «Ты должен смотреть. Всегда смотреть».       Это точно фонарь границы. От него нужно поскорее укрыться… Только не в проклятом лесу, раздери его… Единственное спасение, однозначно — в пограничной будке.       Чед опустился перед ним так же на колени и уткнулся в плечо, прихлопывая по спине. Он дрожал от холода и чего-то ещё, невидимого и нематериального, но морозящего ничуть не меньше.       Акс медленно огляделся. По-прежнему рвала и метала гроза, оглушали яростные крики туч, раздираемых в клочья всплесками молний. Но оно оставалось уже на дистанции — и на весьма безопасной. Ровно так же отдаленно теперь держались теперь и хищно искаженные деревья, цеплявшиеся друг за дружку когтями-колючками, сплетавшиеся кронами в черный свод. И глядели из темноты, не мигая, прямо в глаза.       Акс поднял глаза выше — и те медленно полезли на лоб. Чед проследил за этим взглядом, и понуро выдохнул.       Ненастья обрывались в одном месте, сплетаясь в свирепую кровожадную бурю у самой границы. За границей же царила душная, напряженная, но совершенно безопасная тишь.        Порыв ветра пробрал до костей и унёс грудной всхлип в сторону леса — отобрал последнее, что мог выжать из двух полуживых друзей.       «В этом лесу всё подчиняется им?» — спрашивал про себя Акс.       Привычным движением он полез в сумки — и сердце пропустило удар вновь. Высовывая и засовывая руку раз за разом, он надеялся, что просто сильно ушибся или переохладился. Или, к примеру, что волшебная вещица барахлит. Или, почему бы нет, перепутал карманы. Или… Вскоре все же пришлось приказать себе остановиться.       Акс яростно обшарил карманы, почти выдирая их с мясом, вывернул все наизнанку и вытряхнул. Вывалилось завернутое в окровавленную тряпку сердце и ритмично застучало — одно сердце. Другого нигде не было.       Он заскрежетал зубами и принялся месить ногами сумку, пока не раздался звонкий металлический лязг.       — Падай! — шипение сзади.       Блеск в окне будки.       Удар крови в мозг.       Сильный толчок в спину.       Акс едва не потерял сознание — и грохнулся ниц.       Краем глаза зацепился за сторожевую будку — и того, кто был в ней. Чед неслышно расположился рядом. Все это время не выпускавший пистолет из рук, он взвел курок и замер. Акс тоже затаил дыхание.       Пограничник спокойно прошел мимо окна.       Вдох. Выдох.       Прицел блеснул на окне, но у ружья никто приставлен не был. Солдат даже не соизволил в него глянуть, а только рутинно и неспешно осмотрелся по сторонам. Потом чуть отдалился от окна — и сел чуть поодаль, едва затрагивая Чеда и Акса полем зрения.       Акс подполз к сумке и принялся суетливо в ней копаться. Подмечая параллельно, что для еще одного подъема и забега он должен будет сожрать, по меньшей мере, пол коровы.       К земле Акса придавливало не столько усталостью, как оказалось, сколько сумками, хотя их и стало меньше. Клинок оттягивал плечо куда больнее, чем полагалось бы полутора килограммам.       Они вдвоем ютились за кустом едва выше пояса. К счастью, темнота здорова играла на руку. Лицо и открытые участки кожи тоже не выдавали бледным блеском, покрытые слоями грязи, травы, колючек и прочего. Дождь успел смыть с Чеда основной слой земли, кожу зверя, но не с Акса — на нем грязь присохла.       Знакомая колея, теперь слабо заметная, проходила всего в паре шагов. Ржаво-желтый круг фонаря подсвечивал именно эту колею.       — Пограничники? — прошептал Чед.       — Граница Термии, — Акс встретился с ним взглядом. И ещё проверил время:

3:33

      — Ебись она под деревцем… — протянул Чед, но тут же состроил дурацкую мину и прошептал. — Так что, может, все-таки расскажешь, где ты тут жил?       — Какой же ты… Будь добр… Блять! — Акс резко позабыл все слова и умолк. — Не мешай!       Он кивнул в сторону будки. Эта стояла ближе всех к лесу — и прямо к ней шла заросшая колея, которой, очевидно, очень давно не пользовались. Зато по ней теперь можно было удобно проползти, подмечал он задней мыслью. На первом плане же — до секунды выверенный план, как пробраться внутрь, обезвредить двух пограничников, и не поднять шуму. Ведь совсем неподалеку, метрах в шестистах, блестели фонари других будок.       Сердце стучит предательски громко. За грохотом крови в ушах можно и свои стоны не расслышать.       Пограничник снова встал и подошел к окну. Друзья на секунду умолкли.       — Тут же, да? — всё неймется Чеду.       — Хватит меня допрашивать! — Акс нащупал металлическую рукоять, рывком вынул ее и вложил в руку Чеда. — Сейчас пограничников везде расставлено подвое… В отличие от прошлого раза. Поэтому нужно быть просто пиздец какими осторожными. Пистолет — на крайний случай. Услышат соседние. Они и справа и слева — ветер не поможет.       — Неужели они не могут просто по-человечески нас пропустить?.. Мы ведь почти ничего такого и не делали. Особенно — в Термии!       — Если мы просто выйдем к ним с распростертыми руками — то там же и ляжем. Самое сложное — подобраться вплотную и попробовать что-то сделать с ними. Сначала я попробую что-то сказать… Но если хоть что-то меня насторожит — я тут же буду сопротивляться.       Пограничник у окна — рты на замок. И так — минуты две… Как похоже на него… Кое-кого, о ком думал Акс всякий раз, вспоминая их прошлую попытку пробраться через границу.       — Но ты же можешь…       — Да, да, я постараюсь взять заложника и вынудить второго пропустить тебя, я знаю! Только после такого обычно не верят в порядочность людей, знаешь ли! И это пиздец какой огромный риск… По сравнению с тем, что мы бы просто убили их по-тихому.       — Нет, погоди-ка. Если мы их убьем — через пять минут, когда соседние будки не получат отчет, они примчатся на лошадях и догонят нас в два счета. А если взять заложника — они догонят нас чуть позже и изрешетят… Ну или мы поведем его аж к монахам и будем держать лезвие у горла.       — Это, конечно, очень весело, — злобно прошептал Акс, — но я не настолько тупой. Я подберусь к ним по тьме, с мечом, очень осторожно. Если только они что-то подозревают — обычно сразу звонят соседним. Называют шифр… И поэтому я сразу подбегу к тому, кто сидит за передатчиком — острие сразу к горлу. Второго оттесняю подальше. Немного тяну время… Потом громко кричу — и по моему сигналу ты тоже издашь достаточно громкий звук, чтобы второй отвлекся. Только не ори так, чтобы все вокруг услышали! В это время ты должен подбежать — и мы с тобой их свяжем, заклеим рты, разденем и засунем в мешки… Что-нибудь придумаем на месте. Сами — переоденемся в форму… Только сначала тебя заштопаем.       Снова пограничник… В этот раз он остается у окна на целых минут пять. И Акс окончательно удостоверился, что это именно тот, о ком он думал.       — Придут соседи, если не передадим шифр за пять минут, — хмурился Чед, сжимая раненую руку.       — Мы для этого и переодеваемся. Нужно изо всех сил изобразить борьбу, всё разбить-раскидать, пару раз даже стрельнуть… Потом выбежать на улицу — и вытащить их. Изваляться в грязи. Чтобы любой поверил, что мы с ними дрались!       — Но это нужно еще, чтоб поверили… А если не поверят?       — Тогда — придется их убить. У нас очень, очень мало вариантов, понимаешь?       Чед если и понимал, то всеми силами внутренне отрицал. На его лице даже во тьме были видны хаос и смятение, кутерьма десятков эмоций… Но выбора ведь и правда не было!       Что Акс мог поделать? Пускай Чед винит его во всём — но им нужно во что бы то ни стало пройти здесь, на этот раз точно!       Пограничника не видно… Наверное, он стал вести себя осторожнее. Именно так и должен был вести себя он.       Акс прижался вплотную к земле и твердил чуть слышно:       — Пожалуйста, верь в то, что я делаю. Я знаю, что делаю. Знаю, как нам выжить и пробраться… Я очень долго всё продумывал… Другого выбора нет! Но нет и времени, больше у нас столько сил никогда не наберется! Я не могу позволить нам умереть сейчас!.. И я не смогу идти без тебя… Поэтому, пожалуйста, иди со мной. Я хочу тебя спасти. Мы должны действовать с одинаковыми целями в голове, без каких-то недопониманий!       Он обхватил руками руку Чеда, сжимавшую рукоять пистолета, и воззрился прямо ему в глаза.       — Блять… Ну, что ж… Я теперь немного понял тебя. — Чед еще немного собирался с мыслями. — Ладно, идём.       Убрав руки от Бунделя и почувствовав себя чуть более защищенно, Акс стал себя понемногу успокаивать. Пограничник вернулся на свое исходное место у окна.       — Только лицо вымажи в грязи. Слишком видно его… Я пошел.       Акс набрал воздуха в грудь и шлепнул по мокрому слою грязи.

***

      На этот раз окунаться во тьму было вдвойне больнее, чем обычно.       Чтобы научиться трогать реальные вещи, оставаясь во тьме, в свое время он долгими и мучительными неделями привыкал к ощущением в этом измерении. Джек рассказывал, что это все равно, что самому залезть в морозильную камеру, а руку оставить в кипятке. И шрамам на ладонях, похоже, от такой процедуры лучше не становилось — они только расползались и морщились, становясь из раза в раз уродливее.       Когда вторгаешься во тьму своей материальной сущностью, она непременно старается изгнать тебя, говорил Джек.       Пытаться удержать рукоять в ладони, будучи во тьме, равносильно тому чтобы схватить воду обратной стороной руки. Или, еще точнее, схватить слова на вдохе — сердцем. Так что руку он всегда оставлял в обычном измерении.       Но вряд ли пограничники ожидали кого-то даже на девять десятых невидимого.       Колени хрустнули, когда Акс принялся подниматься с земли. Медленно, опираясь лишь на одну ногу и усиленно балансируя на ней, зашагал к двери. Идти — шагов двести.       Один — два — три — четыре…       Проходя под самым окном, Акс со злорадством устремил мимолетный взгляд внутрь. Там было тело, опознать которое невозможно, но без сомнения принадлежавшее тому самому пограничнику. Даже несмотря на то, что на месте головы у него был голый незащищенный мозг. Он застрял, как проколотый мяч, в каких-то шипастых тонких лапах, торчащих из нижней челюсти… Что ж, видал тут Акс и похуже картины.       Возможно, он даже посмеялся бы, если бы мог дышать в смертоносной стуже, заливающей его глаза красно-черным цветом.       Имени этого пограничника Акс не знал, но вот лицо запомнить потрудился. После того, как он, не без энтузиазма тыкая ему в спину и затылок ружьем, выпроводил от границы до самого первого дома Циклонии и сдал правительству. Чеда он вырубил и оставил, связанного, дожидаться другого пограничника. Их швырнули в клетку, как собак, и оставили там на сорок дней…       (Хотя выбрались они через семь дней. Все благодаря бережливости Чеда к всевозможному хламу и неохотным расставаниям с глупейшей безделушкой. Тогда, к слову, Аксу и пришла идея приобрести что-то, что помогло бы ему хранить важные вещи, не выдавая этого — и скоро получил свои четыре сумки… Которых осталось, к сожалению, лишь две.)       Не предоставляя себе радости лицезреть красоту пограничника ни секунды больше, Акс ускоренно двинулся ко входу.       Достигнув порога, изнеможденным взглядом пробежался по десятку ступенек, кои предстояло пропрыгать на одной ноге. Все же что-то придавало ему сил. Он оглянулся на Чеда с безопасного расстояния — и не увидел ничего, что могло бы выдать присутствие живой души на этом пустыре.       Наконец, он у входа.       Теперь — аккуратно.       Один пограничник — не проблема. Даже два — никаких затруднений… Сложности только в том, чтобы всё сделать тихо и безопасно.       Наверное, для этого когда-то и были придуманы слова, речь, умение договариваться между собой… Но здесь, в Термии, навык этот почти что атрофировался, утратился. Пограничники — люди либо отчаянные, не имеющие с чем расстаться; либо одаренные пристрастиями к определенному поведению и сомнительными моральными ценностями… Впрочем, не время о таком думать.       Акс почувствовал необычайную легкость в бедрах. Они дрожали от холода и липли друг к другу, окаменели от усталости и горели от напряжения — но напитались адреналином. Он занес руку и отрывисто стукнул в дверь трижды.       Меч прижат к боковой стороне перил — так, что его не видно. Он задерживает дыхание из последних сил, подавляя конвульсии сопротивляющегося тела.       Секунда. Две. Три…       Дверь врезается в перила, меч едва не вываливается из руки. Дуло ружья направлено прямо в лицо Акса — а палец зажимает курок…       Но ничего не происходит. Пограничник слегка ошеломленно опускает руки и озирается…       Лязг, глухой стук и громкий выдох — и всё началось.       Перед глазами — мерзкая, сильно исхудавшая рожа, с проступившей на подбородке сединой.       Чуть помедлив, с захлестом махнул клинок — Акс прошмыгнул за спину пограничника — и остался у замершего с непроглоченной слюной горла. Кадык торчал почти так же, как острие. Акс едва не терял сознание от нехватки воздуха — но заставил себя крутануть пограничника изо всех сил, поворачивая спиной к выходу.       Лысеющая не по годам рано макушка проявилась на свету. «Помнишь меня, сволочь?» — ухмыльнулся Акс, прождал мгновение, почувствовал вкус почвы во рту и обомлел. Это был не он — не тот, кого они видели в окне.       «Без паники!» — приказал себе Акс немедленно — и заставил пограничника идти вперед, прямо на второго.       — Вы, суки! — гаркнул Акс во все горло. где-то за окном должно было начаться шевеление — но он удержался, чтобы не глянуть туда.       «Чед мне поможет», — еще увереннее, чем прежде, сказал он себе. Старый пограничник кинулся было к трубке — и у Акса по-прежнему не хватало сил, чтобы поделать с этим хоть что-то…       — Замечен враг! Замечен враг! — раздалось тут же из окна.       Старый пограничник замер и растерялся на секунду, и даже открыл рот, чтобы позвать на помощь… Акс двинулся еще на шаг и поволок за собой заложника.       До пограничника тут же дошло, в чем дело — и его глаза стали стеклянными, а руки повисли. Перерыва, выигранного Чедом хватило ровно на то, чтобы перехватить контроль.       Акс, изо всех сил прижимая лезвие к горлу заложника, рывком обогнул сторожку и перекрыл путь к передатчику. Спешно схватил продолговатую коробочку второй рукой, нащупал кнопку — и вновь зажал молодого пограничника обеими руками.       Заложник разъяренно растопырил руки — но тут же получил надрез на горле и затих.       Скальпель неимоверно удобно лежал в руке.       — Кто ты? Что тебе, блять, нужно? Блядский сектант… — завелся старый пограничник. — Не трогай его… Что тебе нужно?       Отчитаться о том, что все в порядке, соседним будкам. Нужно узнать правильный шифр…       — Скажи мне на ухо шифр, сука… — прохрипел Акс заложнику. — И я слежу за твоими пальцами, блять! Увижу какую-то хуйню — перережу глотку! — он сбил его с ног и придвинулся немного, соблюдая безопасность.       Тот чуть медлит, но обзаводится энтузиазмом с еще одним порезом на горле.       «Тридцать третий день. С паровоза в море. Пустынный. Матрас. Похлебка.»       — А теперь ты! — приказывает Акс, чуть отстраняясь, но не ослабляя хватку.       — Я не хочу умирать… Не нужно, пожалуйста. Я не скажу никому…       — Как будто я тебе поверю, тварь… Я тебя тоже просил в прошлый раз!       — Пожалуйста… — встретившись взглядом с Аксом, измазанным в грязь, тот вдруг преображается в лице. — Это ты? Это…       — Эй! А ну говори код, иначе я стреляю! — раздалось из дверей.       От облегчения Акс даже слегка пошатнулся… Но тут же напрягся еще больше.       — Хорошо. Тридцать третий день. С паровоза в море. Пустынный. Матрас. Похлеб…       Акс не успел и шелохнуться, как весь воздух вышел — и тело обмякло. В живот врезалась голова заложника. Ему осталось только умоляюще взглянуть в сторону Чеда… И туда же бросился молодой пограничник.       Оглушил звук выстрела — и грохнулось тело. Один патрон. Перед глазами плыло, но он услышал звук еще одного удара — и звяканье пистолета, выбитого из рук. Акс пытался подняться на ноги, но сдуру оперся на вывихнутую ногу — и завалился набок.       Чед пытался отбиваться, насколько это вообще возможно с раненой рукой. И очень тяжело дышал.       Раздался голос из передатчка:       — Прием, пункт номер 33! Доложите обстановку!       «Ебись оно всё вовремя», — Акс влепил себе пощечину и на коленях кинулся к Чеду.       Пограничник открыл рот, чтобы прокричать что-то, но получил удар по пояснице и потерял дар речи. Чед подбежал к передатчику, схватил его и отчеканил, еле скрывая сбитое дыхание:       — Приём!.. Обстановка штатная. Тридцать третий день. С паровоза в море. Пустынный. Матрас. Похлебка.       На десять секунд комнату обуяла гробовая тишина. Обволакивающая паника вперемешку с буйствующим адреналином едва позволили пережить эти мгновения.       — …Пункт номер 33, у вас точно всё в порядке? Мы слышали выстрелы. Прием.       «Надо бежать?» — сердце Акса ушло в пятки. Даже грудь немного утихомирилась, прекращая дергаться разъяренным мотором. Чед стоял и громко дышал, нависнув над ним с передатчиком в руке — глядя куда-то в пустоту. Еще тридцать мучительных секунд… Как вдруг выпалил:       — Всё в порядке, обнаружили подозрительное шевеление на окраине леса. Решили дать предупредительный огонь. Высочил мелкий зверек, не то заяц, не то еще кто. Обстановка штатная. Прием.       Ответа не поступало еще с минуту. Акс, сколько было мочи, жестикулировал с посылом убираться прямо сейчас, и даже поднялся на ноги, положил руки на плечи Чеда и легонько встряхнул того… Но взор скользнул и поймал признаки жизни на краю. Пограничник тянулся к ружью под лестницей — но бейся он хоть до рассвета, все равно бы не достал. Оно, как оказалось, висело у Чеда за спиной.       — Прием, пункт 33. Вас поняли. — раздался звонок, извещающий об окончании передачи.       Акс выдохнул и вдохнул несколько раз. Чед тоже с облегчением сказал «фух» и сфокусировал взгляд на пограничнике. А вернее — на беженце-сектанте.       Они быстро стащили с него форму, связали и заклеили рот. В эту одежду облачился Чед — и, надо сказать, села она прямо как на заказ. Следовательно, тем меньше шанс, что к ним возникнут подозрения. А вот на Аксе форма убитого пограничника прямо-таки висела, как на вешалке… Чтобы это скрыть, придется основательно искупаться в грязи.       Теперь — продолжение театра.       Акс заприметил шевеления и беспокойные вспышки света у одного из соседних пограничных пунктов — то выехал патруль, чтобы удостовериться в корректности отчета. Другого ожидать и не следовало.       Они поплелись по пустырю, с трудом шаркая по земле и волоча тушу пограничника. Тот сопротивлялся и возмущенно визжал, но, видать, во время спуска по лестнице ему снова отбили почки — и он быстро умолк. Его дотащили до места, где недавно схоронились сами — но теперь встали прямо под фонарем, чтобы их можно было заметить издалека.       Акса изрядно беспокоило, что теперь они останутся безоружными и беззащитными, надеяться на милость одного лишь везения… Да что там беспокоило — его штормило и скручивало в канат от страха. Но все же надо было взять себя в руки — иначе просто не выйдет.       Чед угрюмо шагал сбоку, держась за руку. Чуть ранее он пальнул из ружья в воздух — будто застрелил второго пограничника.       — Еще немного… Мы почти сделали всё идеально. Мы можем уцелеть и спастись — и дальше будет намного спокойнее!       — Да… Почти идеально, — вяло поддакивал Чед.       Когда цокот копыт стал отчетливее биения сердца — они принялись изображать, как связывают пойманного сектанта. На всякий случай притворились, будто лупят его ногами, и старательно громко ругали сектантов, на чем свет стоит. Цокот раздавался уже под самым носом.       Рядом с ним лежал мертвый пограничник.       Они, конечно, обмазались грязью и кровью, как только могли — но жар донимал так, грязь грозилась засохнуть и осыпаться.       Акс не мог заставить себя убрать руку с рукояти Скальпеля, пока Чед не ткнул его ружьем.       — Здравствуйте, пограничный отряд 33. Капрал Венбор. Что происходит? — сощурился пограничник, возглавлявший патрульный отряд из трех человек. — Это у вас охота за зайцами так проходит?       От двух других немедленно послышались смешки.       — Здравствуйте. Сержант Жак. Сержант Холт. Вовсе нет, — нарочито состаренным голосом вымолвил Чед. Вернее, как значилось на документе, сержант Жак. — Происходит здесь, ясное дело, задержание врага. Как оказалось, заяц, упомянутый в отчете, не был причиной нашего беспокойства. А кто был — вот эти бежавшие сектанты. Только поглядите: татуировки у них — те самые, что свойственны их братии. Одного, как видите, пришлось застрелить. Оказывали сопротивление…       Капрал внимательно осмотрел и труп, и притихшего пленника. Что-то в его голове происходило, но что — понять решительно невозможно. Яркая тень делила его лицо на две половины. Одну — весьма дружелюбно хмыкающую желтую, с прищуренным глазом и приподнятым уголком рта, с растекшимися по лицу морщинами и расслабленными щеками. Вторую — непроглядную черную, с вытаращенным и не моргающим глазом, со сдавленной и обездвиженной от напряжения челюстью, с беспокойно вращающимся зрачком, затянутым бельмом, но оттого не менее проницательным.       Пленник издавал хрипы и прерывистые рыдания.       По спине маршировали мурашки — одна волна за другой. На каждое движение головой Капрал Акс готов был выхватывать меч — и кромсать, кромсать, кромсать всех и вся, пока руки не отвалятся…       Он готов был убить всех!       Почему они вынуждены проходить через такие трудности?!       Что они вообще всем этим сволочам сделали?!       — Понятное дело… В этом лесу не то что зайцев — тут белки и мыши не водятся. Поэтому мы и защищаем наши земли от всей опасной мрази, что может из нее проникнуть.       — Так точно, — Чед отдал честь, еле-еле сумев поднять руку. Акс через грязь видел, как у него побледнело лицо… Но он мог лишь повторить жест и фразу.       Капрал смерил их очередным пристальным взглядом. Пленник постанывал.       — Таким образом, мы позаботимся о том, чтобы отправить этих мразей обратно в их сектантские зловредные поселения… А погибший его собрат послужит уроком…       — Вот как? Послужит уроком? — приподнял бровь капрал.       Чед едва заметно пошатывался. Акс дрожал.       — Знаете, что послужит уроком?       Он молниеносно махнул рукой через пояс — Акс и пикнуть не успел — дуло устремилось в цель, и раздался грохот.       Повалил дым из громадного ствола.       Пленник, тянувший руки к ружью за спиной Чеда, опрокинулся и распластался на земле. Он успел каким-то образом развязать руки.       Чед и Акс молча стояли, не смея шелохнуться.       — Вот что будет уроком, сержант. Пора бы вам давно понять, — капрал убрал пистолет за пояс и махнул своим подопечным, чтобы те садились на коней. — Пойдите перевяжите руку, сержант. Не нужно нам тут, чтобы от потери крови помирали люди.       Он отчитался по передатчику об обстановке — в соседние пограничные пункты. После чего сел на коня и уехал с отрядом — словно его тут и не было. Только на прощание сверкнул своим полуслепым глазом, взглянув точно на Акса. Но тот продолжил стоять, не двигаясь, и стоял еще долго, пока не рухнул от бессилия.       Когда всё улеглось, они в тишине добрались до будки, передали очередной отчет и принялись заниматься тем, что необходимо для выживания. Нужно было заштопать Чеда, а еще что-то придумать с ногой Акса. А еще — как-то набраться сил для оставшегося пути…       И заниматься этим теперь казалось как-то немного неправильно. Акс и сам не мог объяснить, почему. Но в попытках он нечаянно копнул чуть глубже, чем хотел — и его быстро утянуло в пучину размышлений.       Стояла ясная, звездная ночь.       Когда-то ему долго и часто, задушевно и зачарованно рассказывали про Астролябию. В моменты, когда свечам приходило время гаснуть, а звездам — заглядывать прямо в комнату так, словно их кто-то с радостью ждал, когда утомленный маленькая голова принимала лишь истории с лучами надежды, ему с придыханием выплескивали те единственные строки, ценность которых оспорить не в силах был даже он сам. Они звучали подобно течению серебрящегося ручья, шороху блестящих снежинок или вспышкам аромата цветов: «…Говорят, что тому, кто придет на самый-самый север, откроются все самые-самые лучшие знания. Говорят, что там — источник процветания и добродетели. Там звезды сходятся так красиво, что можно по ним увидеть все-все ответы на вопросы. Те просторы зовутся самыми что ни на есть райскими, и сады, на них произрастающие, обрекают людей на счастье… Там — истинное счастье, какое должно быть у всех. И особенно у тебя, лучик мой. Тебе обязательно стоит найти истинное счастье… Знаешь, как зовется машина, что вымеряет звезды? Астролябия! Не правда ли, красивое название?» О, да. Красивое…       Таким было благословение от матери.