Астролябия

      Почему нельзя просто взять и на самом себе использовать заклинание забвения? Им хватало проблем и без того, но Акс ничего не мог поделать со скрежетом своего прошлого, иссушившего его мозги.       Тем более что у них был вполне гласный договор о нем не рассказывать… Почему-то говорили, что работать оно будет только в том случае, если кто-то заберет твои воспоминания и за мгновение испытает столько же, сколько выстрадал ты сам за всю свою жизнь. Это все человеческая вера в справедливость… Вернее, даже не справедливость — а какой-то надуманный, эфемерный баланс, гармонию всего мира. Никому ведь не хочется соглашаться с тем, что кто-то может просто избавиться от своих мучений — за это обязательно должен поплатиться! И не так, чтобы кто-то замарал руки, одержимый ненавистью или завистью, нет. Это сделают высшие силы. Высшая, всемогущая и всеведающая воля, она воздаст по заслугам всем и каждому, без исключения! И плевать, что это они сами выдумали такую волю, целиком спроецировав свои потаенные желания. Яркими красками разрисовали картину, в которой нет места слабым, ищущим удовольствия, эгоистичным людям. Обычным людям. Они просто выдрали из полотна куски, где есть обычные люди, не связанные теми же догмами.       Акс в растерянности и несчастии пялился на землю.       Чед громко, даже демонстративно вздохнул, давая понять, что либо ему всё ясно, либо он требует разъяснений. Скорее всего, ему было ясно, что настал некий натуральный пиздец, но не ясно, какой конкретно.       Объяснить Чеду, в таком случае, пришлось бы не один час, к тому же приплести не одну личность. Но ровно в два раза хуже дела обстояли с объяснениями перед сестрой. Афиной Моргомм. Тут понадобилась бы уже исповедь — от которой не отделаться легким шоком и одной лишь тревогой. Ему придется вывернуть всё свое нутро.       Акс заставил себя взглянуть на неё и едва приподнял голову, как тут же получил хиленький удар в живот, которого, однако, хватило, чтобы упасть. Афина набросилась на него и схватила тоненькими изящными руками за горло. В уши ударил неприятный душераздирающий плач, с нехорошей хрипловатостью и сиплостью. Его прорвало на (к счастью, хорошо замаскированный) смешок — какая глупость. Какая, блять, большая глупость!       Его шрамы кто-то плавил, тормошил и размешивал, как густой кипящий отвар райницы — лезвием кинжала. Они горели и испускали зловонный пар. Их кто-то вынул со дна котла, где покоиться бы следовало им вечно, и встревожил своим огнём. А может быть, огонь рождался из искрящихся, трущихся друг о друга цепей… Черта с два разберешь, откуда — о нем позаботиться придется позже.       Мокрые и горячие пальцы дрожали, сама девушка содрогалась, роняя слезы на грудь Акса. Она была совсем взрослой и, как ни взгляни, до ужаса похожей на родительницу. Акс сумел сдержаться, рассматривая её милое и моментально распухшее аккуратное лицо, не смея и помыслить об утешении. Оно было бы таким неуместным и непременно привело бы к оправданиям — и хотя их имелось предостаточно, и речи не шло о них.       Афина отстранилась, отпустила его и закрыла лицо руками. Ее грудь вздымалась часто и резко, будто кто-то бил в спину… Ах да, Акс самолично нанес именно такой удар.       Чед поглядел на него, но тот не мог ответить даже жестом. Его парализовало. Неясно, отчего: от печали и сочувствия, от которого тут же делалось противно и тошно, или от злости на самого себя, которая тоже казалась малодушием и эгоизмом, или от потрясения. Быть может, ему просто не хотелось больше ничего, кроме как вглядываться в родные черты и с тоской узнавать их, когда-то забытые. Забавно: сколько он ни готовился к этой встрече, он всегда знал, как всё произойдет, и что он будет молча наблюдать за тем, в чем был повинен. Да, это была единственная и наверняка самая бесполезная вещь, в которой Акс ничего не понимал — размышления о кратковременном воссоединении с Афиной. «Ты так похожа на мать», — неустанно повторял он про себя, кажется, уже целую вечность. Может, намного более долгую, чем могло показаться обманувшемуся разуму. Как никогда он ощущал себя старым глупцом, вернувшимся домой к живой родительнице.       Он пустыми глазами изучал девушку, силясь самостоятельно прийти в чувства. Та была неутешна и не переставала рыдать. Акс с ужасом ждал, когда серые глаза пронзят и разобьют его сердце в последний раз, окончательно, и не будет иметь значения, посыпятся проклятия или он будет заключен в объятия — он был уверен, что так и произойдет. Но Афина не обменивалась с ним взглядом. Она встала на тоненькие ноги, шмыгнула, обратила лицо к небу и прошептала что-то. Акс тоже возвел глаза к Люсу — и в очередной раз опалил оболочку, вынужденный спрятаться в тень.       Чед также глядел пусто и бестелесно, не задерживаясь на реальных вещах, а пытаясь уловить суть, наверное. Только теперь это малость выводило из себя — и только досаждало, сбивая с толку… Мешая получать в полной мере то, что заслужено.       Акс попытался мыслить здраво, чтобы заставить тело делать что-то. В итоге родились несколько не слишком здравых и благоразумных умозаключений. Мозги подводили как никогда. Он готов был волосы на голове рвать в ситуации, когда подводил сам себя, и эта досада сейчас вылилась в энергию. Энергию для несуразных, глупых, но полезных действий. Чед уже, наверное, готов был убить его. Правда, стоило сомневаться, зачем: из-за чувствительной натуры или же из-за её обратной стороны, не переносившей на дух людские пороки.       Акс сжал кулаки и рывком поднялся на ноги. Сердце будто намеревалось сломать его ребра, устремляясь по направлению к сердцу Афины. Он необычайно трепетно, бережно дотронулся до сестры — к счастью, та не одернула руку. Горло пересохло, и это, скорее всего, к лучшему — вряд ли его язык смог выдать что-то уместное. На рукавах остались несколько светлых волос, тонких и вьющихся, как шерсть ягненка. Она была единственной из всех близких Акса со светлыми волосами, если не считать умершей матери, да и у той, вообще-то говоря, стали светлеть лишь под конец, когда слезла почти вся краска.       Афина, так и не взглянув на брата, медленно пошла к дому. Люс выжигал из кожи капельки пота и испарял их прямо на глазах — оставались лишь раздражения и воспаления. Раскрасневшийся, притом не от жары, Чед сердито плелся следом.       — У тебя жар? — взволнованно пробормотал Акс. В спину ему, нагревая мокрую кожу, впитывался пока ещё яркий оранжевый свет, но взгляда друга он не ощущал. Однако знал, что тот глядит отнюдь не в небо.       Чед привычным образом чуть замедлился и уступил дорогу Аксу — чтобы оказаться во дворе, где раньше никогда не бывали и не помышляли очутиться ни один, ни другой. Несмотря на то, что «один» всё-таки жил здесь некогда, и, можно даже сказать, проживал.       Снаружи от прежнего обиталища остались только деревья, нисколько не отягощенные мелкими зелёными шариками вечно незрелых яблок — по две штуки с каждой стороны от дверей. От родительского дома его бы точно удар хватил… Хотя, в то же время, его обуяло тихо зудящее неудовлетворение, легонько скребущее недосыщение чувствами.       Этот домик был немного опрятнее, хотя снаружи повторял дизайн тысяч других в Термии: новая мебель, светлая кухня, два стола. Это всё, что Акс мог заметить, даже периферическим зрением.       Афина притащила один стул к столу, предназначенный брату, и наконец на него взглянула. Странно, но ничего, кроме легкой подавленности, Акс не ощутил. Он взял стул и опустился на него — едва не свалившись из-за сломанной ножки. Она поставила на стол стеклянный кувшин с водой.       Со стороны Афины на него будто глядел он сам, как каждое утро. Чеду, как видно, зреть было не положено — он занял почетное место за спиной парня.       — С чего ты взял?       Акс не сразу понял, о чем шла речь. «Так, а ну соберись!» — приказал он себе. Мысли по-прежнему уносили его то в детство, то в юность… Но там ни с чем особо не сталкивались. Её будто смыло водой — ту пору.       — От тебя исходит жар… Даже здесь его чувствую. — ему хотелось припасть к кувшину и захлебнуться водой, но он не смел прильнуть к ней.       Афина опустила взгляд, наверное, скрывая дрожь правой брови. В окне хорошо просматривался весь нудный пейзаж Термии, а перед ним — неожиданно, вишня, одиноко темнеющая напротив Люса. Ему вдруг вспомнилось, как лепестки из черного и страшного леса кочевали по небу в какие-то дали… Что если они собирали с собой все цветы, оставив всю Термию подчистую серой? Пахло прокисающим молоком.       — Это то, с чего ты хочешь начать наш разговор? Ты пытаешься превратить его в милую беседу? Как будто ничего не… Случилось? — последнее слова она произнесла глухо. Она вновь уронила голову на стол и заплакала. Акс почувствовал толчок сзади, и тихо проговорил:       — Нет, прости. Конечно нет.       Афина возвела глаза, наполненные слезами, к небу, и сделала три глубоких вдоха.       Аксу нужно было отвлечься от неё, чтобы успокоить голову. Что-то, что можно рассматривать. Но точно не Люс, снижающийся постепенно к крышам домов. Он угрожал больше всего этому дому — к стенам которого не прикасалась вода, как минимум, сутки. Высушенная Термия, почва которой затвердела без влаги, и была недоступна даже для могил.       — Так ты ответил на мой вопрос в тот день. Помнишь? Я спросила: «С тобой ничего не случится там? На улицах опасно!», а ты ответил этими словами. Я тогда не поняла, за что ты извинялся… Чёрт подери, сколько я всего не понимала, — она всхлипнула и утерла мокрый нос рукой. — Я не понимала, что тебе нужно было избавиться от меня…       — Это неправда! — воскликнул Акс, подскочив со стула. — Это ни капельки не правда!       — Тогда зачем ты меня бросил? Восьмилетнюю девчонку в Термии! Ты разве не знал, что здесь творится? Скажи мне, Акс, ты не знал?       Акс медленно опустился на место и горестно уткнулся в кулаки. Он знал, как никто. В этом всегда заключалось спасение — в том, чтобы искупить вину перед родителем, в том, чтобы заполнить пустоту, разъедающую изнутри, в которую можно провалиться и пропасть без вести, прощением. Милосердием той, кто всегда милосердна.       Он фокусировался на стене позади неё. Желтая стена, лениво выкрашенное худощавое и трескучее дерево. Трещины вдоль угла и тумбы, их подпирающие — наверное, они и держали все эти сухо-гнилые дощечки. Такие ломкие и цепляющиеся за пустоту. Несколько пустых, но наполненных водой ваз, на комоде рядом — банка молока с лягушкой, покрытая зеленью кастрюля и пара разбитых тарелок. К стене цеплялись три картины, одна с зелёным морем, другая с синим небом и долгим полем, а третья с полукруглой позолоченной белой аркой, пропускающей под собой народ. Аксу вдруг пришло на ум, что это точно такие же картины, какие висели у них в старом доме — либо даже они самые.       — Как никто другой. Ты сам меня учил… Чёрт! Теперь я понимаю, зачем ты меня учил! Чтобы я выжила? Так, что ли? Только… Братья так не поступают… Акс. Семья так не поступает… Она не бросает… — сдавленным плачем голосом шептала девушка, не переставая ежесекундно отирать худые щеки.       — Нас бросил. Это все Моргоммы. Нас бросили родители, — процедил сквозь зубы. Мать, вечно приходившая домой уставшая, вымотанная, и вся в каком-то машинном масле. Отец, приходивший к огромному столу с книгами, садившийся за него с таким грозным и напущенно-важным видом, что не хотелось заходить туда, даже к своей кровати. Они почти не переглядывались между собой, почти не говорили с детьми. Они решили, что отдать жизни детям и тем самым их бросить — звучит как отличная идея.       — Мать спасла меня, Акс! — воскликнула Афина. Её тонкая, бледная кожа, покрытая влагой — почти призрачно-тонкая — трепетала. — Что ты такое говоришь вообще? Прекрати оправдываться, чтоб тебя!       Акс поперхнулся слюной, скопившейся в полости рта и разъедавшей его, полная лжи, рождающейся из жалости к себе. Никакой больше жалости к себе. Никакой надежды, чтоб ее получить от кого-то. Никакого страха не обрести прощения.       — Я обещал вернуться… — мямлил он. — Я знал, что вернусь.       Комод. Тумба. Три картины. Кастрюля, молоко, две тарелки. Комод был наверняка очень тяжёлым, от его ножек по всей квартире тянулись четыре полосы выдранных из пола щепок. Он был украшен деревянными цветками и лепестками. В тумбе хранились что-то, чем пользовались часто — расшатанные петли и потертые ручки.       — Через пять лет. Пять. Чертовых. Лет! — горестно качала головой сестра. — Акс… За что ты так поступил? Чем я провинилась? Я была настолько… Мешающей, всё портящей… Обузой? Я хочу знать, чем заслужила быть брошенной братом!       — Я не бросал… Я же говорю. Это родители бросили нас…       — И я тебе говорю, ты хоть послушай! Эйб… Мама нас не бросала, она спала меня. Я убегала от разбойников каждый день… Я не знаю, каким чудом меня не убили. Наверное, не хотели… Не этого хотели — они не термийцы, в конце концов. Но у меня есть шрамы. Почему ты хотел для меня добра, которое мне не нужно?! Почему не спросил, в чем я нуждалась, если готов был на все?       — Точно как Моргоммы…       — Вот именно!       Она встала, вытащила руки из длинной мужской рубахи. Предплечья были изуродованы шрамами в виде длинных полос во всю длину от локтя до кисти. Акс поморщился от боли между лёгкими. Глаза щипало.       — Потом меня выгнали из того места. Пригрозили, что если я не уйду сама, бросят в тюрьму. Я какое-то время жила на улице. Знаешь, меня потом вытащили и даже один раз предлагали уехать с юга, на север, в Инопин. Но я оставалась. И одной причиной был ты. Я всё время думала об одном…       — Где я, — закончил Акс. — И почему я там, а не здесь. Я тоже думал об этом. И сейчас думаю. И… Плохо получается понять. Сейчас мне всё кажется совсем не таким, как обычно.       — А как обычно? — горько усмехнулась Афина.       Тот нервно почесал подбородок. Комнаты уходили вглубь дома, а дверь Афина так и не закрыла. Она будто готова была в любой момент сбежать отсюда прочь. Или это Акс хотел? В глаз назойливо лез свет, так что он отвернулся от окна, высотой с Чеда, вовсе не скрывающего все, что ждёт их дальше.       — Обычно… Понятно. Я всё понимаю и могу понять, что правильно, а что нет… Что целесообразно и что будет лучше. Всё это время ты была тем что… Нарушало всё во мне. Нет, не ломало, не разрушало, как бы, — поторопился он уточнить, — а скорее просто выбивалось из строя в моем разуме. Я никак не мог понять, что это такое — между тобой и мной… И почему я не могу этого понять. Я не знал и не знаю, что думать об этом и что делать… Я никогда не видел ничего похожего…       — И ты боялся этого? — предположила девушка, попав в бровь, а в глаз.       Страх. Боязнь неизвестного. Они преследовали Акса все эти пять лет, но он не признавал этого и называл по-другому. Боялся признаться себе, что боится снова увидеть сестру.       — Ты боялся меня… И не любил, — она подняла руку, останавливая град протестов. — Это не любовь, Акс. Она… Так не работает, понимаешь. Когда человек бросает близкого, чтобы тот жил лучше… Это что угодно, но не любовь.       Перед глазами Акса появилась необычайно четкая картина. Стоило лишь Афине произнести последнюю фразу, и прежде мутная, непонятная мешанина необъяснимых чувств и мыслей вдруг стала совершенно нормальной. Понятной и логичной. Стоило только вычеркнуть одну вещь — любовь, ту, которой Акс невольно пытался обрисовать всё. Это его подкосило. «Если тебя я не любил… То кого вообще я могу любить? Ты не должна была страдать из-за моего малодушия. Как мне заслужить любовь, если только не своей любовью?»       Он — копия родителей. Так говорили все гости, которые приходили к ним в детстве. Ещё они умилялись тому, как весело и забавно резвились маленькие брат с сестрой. И Акс стал, на самом деле еще очень давно, тем, кем клялся не становиться.       Он глядел на кувшин, ощущая все меньше, как пропадают причины отказываться испить из него. Афина слегка отпила, без видимой жажды.       — Я виноват перед тобой, Афина. Мне правда невероятно жаль, что так вышло. — он представлял, как ещё долго будет выслуживать прощение. Чед стоял поодаль — и долго ещё ему придётся ступать в одиночестве. Освещаемый Люсом, круг которого едва коснулся горизонта нижним краем.       Акс угрюмо оплакивал сестру взглядом, возвращающим к прошлому. Та качала головой. «Что ж, видно, я был прав насчет себя». Сквозь округлое стекло он глядел на её руки — но видел другие, которые знал вплоть до последней родинки и малейшего пятнышка.       — Я знаю это. — её голос ломался, как стекло. — И я давно смирилась… Привыкла. Я чуть позже поняла, что ты вряд ли можешь быть виноват в этом… И мне стало легче. Да, правда, легче. — звенело битое стекло. Просто-напросто осколки, оставшиеся от матери. — А тебе?       Акс рассматривал пальцы и раздумывал об этом. Ему стало легче оттого, что развеялась завеса в его мозгах. В конце концов, разве имело значение, что он думал? Никакого и ни для кого.       Он придвинулся к столу, неуклюже качнувшись, и взялся за воду. Опустошил внушительный сосуд почти целиком.       Афина изнуренно откинулась на стуле и взглянула на часы. Дома у родителей, помнится, не было часов, зато имелось множество пятен на стенах, круглых и прямоугольных, продавленных и выцветших, оставшихся там висеть до самого конца. Прежде Аксу казалось, что на тех местах висели картины, но теперь, увидев точно такой же кругляш циферблата, стало думаться иначе. Куда делись все часы, и зачем их было так много?       Напоминание ли повесила у себя Афина, или, наоборот, старалась обжиться в непривычных вещах, к которым была равнодушна?

18:35

      Акс опустил взгляд, пока нащупывал уже свой собственный «хронометр», и уставился на стрелки так, словно в них крылась какая-то страшная ценность, необходимая и прямо сейчас, и прямо ему. Хоть правда и заключалась совсем в другом — она отчаянно взывала к нему из опухших глаз напротив. Едва оторвавшись от часов, он тут же и забыл, что они показывали — а вообще, изначально его голова отказывалась воспринимать хоть какие-то знаки и надписи. Бушующие в комнате эмоции и чувства сдирали все посторонние мысли и уносили черт знает куда.       Афина тяжело дышала и побледнела, но Акс и этого не приметил. Зато он наконец заметил, как Чед без слов торопил его и тревожно глядел то на Афину, то на дверь.       — Что-то задерживается.       — Кто?       Акс удивился тому, как выпрямился его голос. Он вдруг понял, что грудь утихомирилась и вздымалась, хоть и с небольшой потугой — неприятным осадком — но легко. Руки, до этого момента не находившие себе места, лежали спокойно на столе. Мать всегда слонялась туда-сюда по дому, когда не знала, что делать, когда терзалась в сомнениях по любому вопросу, от самого сложного до самого бытового. Пока не решалась наконец, не понимала, что следует сделать, что будет правильным. Все всегда с восторгом заявляли, что Акс похож на мать, как две капли воды.       Афина тоже, но, скорее внешностью.       Чед все переводил пустые глаза с девушки на дверь. Он вызывал то раздражение, которое вызывают люди в попытке оторвать от неотложных и внезапных дел, их вовсе не касающегося, однако по стечению обстоятельств вовлекшего в себя. Люди, которые вечно оказываются не в том месте и не в то время, и потому возмущают всех вокруг. Люди, которые встают между тобой и матерью, отнимая часть внимания, напоминая, что нельзя проводить с ней целиком все время, нельзя дни напролет утыкаться в ее грудь и нежиться под ее колыбельными, нельзя оставаться с ней единым целым.       — Мой друг. Он должен был помочь мне кое с чем, да вот его до сих пор нет. Должно быть, какие-то проблемы на границе опять. Должно быть… — Она чуть подождала, не пытаясь скрыть то, что решается сказать что-то. — И… Он рассказал мне, что видел тебя, когда… Ты пытался сюда попасть полгода назад где-то… Где-то так. Он сказал, что видел тебя… Он помнил тебя с тех пор, как заметил тебя у того дома, где ты меня оставил… Ты тогда был очень подозрительным, это он так сказал мне… И он был очень зол на тебя, я ему рассказала о тебе… Я не сдержалась тогда…       — Ты имела полное право, — он пожал плечами и занялся своими размышлениями — складывал всё по фигуральным полочкам. Неожиданно в его плечо вцепилась рука Чеда — Акс аж вздрогнул.       — А он работал на каком километре, Афина? — напряженно осведомился Чед. Вклинился меж ними.       Он всё тщательнее разглядывал дверь. Высокую, но такую, каких он видел не меньше, чем гостиничных комнат. Но бежать не слишком хотелось — оказываться испуганным мальчиком, брошенным на улицах, вновь. Выход совсем иной. Девушка нахмурилась.       — На шестом… А что?       Теперь её плохое состояние стало явным. Девушка дышала громко, порывисто, как будто разговор выжал из неё все соки. Еще немного погодя она сложила руки на груди и не слишком скрытно держалась за сердце. Акс напрягся, но Чед еще сдавил его плечо и продолжил:       — На много он задерживается?       — Уже на полчаса почти. Странно.       Акс начал медленно и неуклюже, как допотопный прибор, что-то подозревать. Триста пятый километр, задерживающийся пограничник — человек, который всегда рвётся домой в триста раз рьянее остальных. Который не прочь поесть супа, выпить, быть может, молока. Сильный, чтобы двигать тяжеленную мебель.       — Слушай, Афина… — неуверенно начал Чед. — Дело в том, что Жак… Он не придёт сегодня. — У Акса перехватило дыхание, будто он сам это выговорил.       — Что? — опешила та, уцепившись отчаянным взглядом за последнего. — Прекрати, черт тебя раздери, разговаривать со мной, как с ребенком, и скажи нормально!       Акс ошалел, сделался холодным и мокрым от того, как тихо, а затем резко страшная догадка закралась в его голову. Он посмотрел на часы — без четверти девять.

18:45

      Пальцы вновь забарабанили по столу, но по одной омерзительной причине. Его стало немного штормить. У него появился шанс… Нет, теперь это его обязанность — сделать как полагается. Заслужить оправдание в кои-то веки.       Он провел пальцами по шее — собралась грязь под ногтями. Не пыль Термии, а земля из леса, которую ни за что не удастся найти в одиночку.       Чед странно посмотрел на него. Его взгляд был тем холодом, который заставляет очнуться во время сна на руках у матери.       — Прости, Афина. Заранее прости, хоть я и знаю, что это не в твоих силах, — проговорил Акс. Конечно, речь шла едва ли о мутном силуэте Жака… Он был лишь одним из тех испытаний, которые Акс заслужил своими поступками. Судьба не справедлива… Но она всегда воздает за ожидания, выстроенные на ней.       — Послушай, дело-то моих рук… — попытался перебить его Чед.       — Нет, Чед. Вовсе нет, — он взглянул на сестру, а та — на него. Он ощущал, что вода, в которой тонет, плещется у самого его горла, и что верёвка тянет его все сильнее… Что вода замерзает, начиная с обморожения синего лица, и так до ключиц, до ребер, таза, колен, ступней… Но так нужно, без сомнения. Потому его всегда тянуло сюда. Всегда было нужно так, до сегодняшнего дня?       Он хотел бы, наверное, вернуть всё назад и исправить содеянное — так, чтобы больше не возникало страха оказаться вынутым из кровати, где он в полусне, под напевы и запах молока, проводит свою жизнь. Зря он вылез, зря открыл глаза и научился ходить — ведь самое защищенное и беспечное существо — это котенок, не умеющий и подумывать о том, что случится с ним когда-то. Такой котенок не умеет также и вредить чему угодно из-за боязни.       Он собирался исправить то, что натворил из-за страха. Будучи трусом, любить человека нельзя, и первое, что следует преодолеть такому уродливому человеку — это боязнь правды. Бросил её, убежал, работал на знакомого, старался позабыть об Афине и Циклонии, как о самых проклинаемых именах. Убил её возлюбленного и спасителя. Должен все возместить.       — Ох, он наверное снова потерялся… — пролепетала Афина, не находя места для взгляда. — Он такой стал рассеянный, все забывает и все путает после того, как год назад на службе беда случилась… Он тогда совсем упал духом…       — Мы были в Циклонии. — перебил Акс. — Ждали там магов, они собирались нас арестовать. Но тогда мы отбились и вынуждены были бежать от тамошних солдат через лес. Черный колючковый лес, ты его ведь знаешь? Там мы повидали настоящий ад. Газ, насекомые, ливень, грязь. Всё и сразу обрушилось на нас — мы чуть не сдохли… — Теперь наконец-то понятным стало, что за испытания ему подбросило будущее и ради чего. Только чтобы вернуться в Термию, только лишь чтобы получить шанс исправить прошлое, чтобы Акс разочаровался в своих планах и целях, выстроенных трусостью, сомнениями — вот к чему все эти преграды.       Он почувствовал укол совести за свою ровную, непрерывную речь. Но уже понял, как правильнее всего — рассказать всю правду. Только после принятия истины без прикрас можно идти дальше, к прощению, к заслуженной любви. Если они переживут этот удар — то переживут все остальное, и худшее окажется позади.        Афина чуть заметно дрожала и глядела на него во все глаза, огромные и серые. «Точно как в детстве», — вспомнил Акс. Когда они с сестрой собирались в своей уютной лачужке во дворе, без разрешения отца, то были самыми счастливыми детьми на свете. Звезды, миллионы звезд над головой, обворожительные творения — на них можно было глазеть ночи напролет. Но маленькая Афина заглядывала лишь в рот брату, на ходу сочинявшему глупые истории, такими же глазами. Её не способны были отвлечь ни вкусная жареная еда, ни игры, ни карандаш с бумагой. Полная противоположность одному товарищу с его фальшивым вниманием и интересном — как вообще Акс посмел выбрать его заместо семьи?       — …Но выжили. И добрались до края леса. Тогда я был невероятно злым и испуганным, не мог соображать нормально. Я подумал, что Чед меня оставит, но мы выдержали… — он сложил руки в замок и ударил ими себя по лбу. Приводил себя в чувство, наказывая за ошибку, как скотину. — Если бы ты знала, как я хочу вернуть всё назад… Но этого уже не вернуть. Единственное — я могу попросить прощения и также попросить не винить Чеда. Он здесь ни при чем. Я… Я виноват в том, что решил идти на поводу огня внутри меня… И теперь ищу оправдания…       Он отвел взгляд. Подождал, пока муки внутри стихнут, как стихли тогда, на границе, как стихали и всегда. Но не навсегда, конечно же — он будет ещё долго терзаться, но, по крайней мере, е сомневаться, что заслужил этого и что праведна его кара. Знать, почему его постоянно душила верёвка и тянула сюда — и утешаться искуплением. «Я буду платить…»       — …Я убил его. Жак, он умер из-за меня. Прости, я страшно сожалею…       »…За каждое моё действие».       Афина подорвалась с места, но тут же упала на пол. Что-то затрещало, несколько банок упали. Она задыхалась, схватившись руками за сердце. Как гром посреди ясного неба Акс вспомнил выдержку из газеты о девушке из Циклонии, которая свела счеты с жизнью: «…Как утверждают врачи, причиной смерти ещё одной девушки стала неизвестная современной медицине болезнь, названная удушающей опухольной…» Чед уже выбежал на улицу, зовя на помощь, а Акс остался внутри — глупо глядеть прямо на Афину, умирающую на его руках. Он больше не понимал, что ему ощущать.       Сестра скорчилась в агонии, задыхающаяся, зажмурила глаза, и под одной рукой оставались красные полосы на мокрой шее, а под другой — кажущиеся белыми на ещё более красных щеках. Акс знал, что он — последний, кого она хотела бы видеть. И еще он знал, как всё будет. Как исправит несколько ужасных вещей, как поступит, чтобы впервые в жизни заслужить звание «брат». Вот в чем его истинная кара и истинное искупление.       Чед буквально затолкал в дом какого-то врача, моментально откликнувшегося на возгласы. Взволнованный, совсем еще молодой, он неловко опустился рядом с Афиной и провел некоторые измерения, а затем приказал перенести её с кухни в комнату на кровать. Парень заметил, как дрожали руки неопытного врача, но на большее рассчитывать было бессмысленно. Тот выставил друзей, запретил входить и хлопнул дверью.       — Что думаешь? — тихо протянул Чед.       — Я не знаю, что думать пока. Её так расстроил рассказ? — он потерялся и не мог даже представить, каковы хотя бы примерные варианты развития событий. Холодок, исходивший от друга, заставил отмести воображения о будущем, где он будет заключен в вечные объятия…       — Да она была права, Акс! — удивленно воскликнул Чед. — Ты и правда… Не похоже, что любишь её. Это ведь так? И что это для тебя значит… Черт побери, так и знал, что все к этому придет.       Акс уставился на зелёную дверь, украшенную неумелым рисунком Люса, почти скрытого за горизонтом и облаками. Его никогда не прельщала ложь, особенно такая, которая вредила. Обман, который оттягивал неизбежное — вот что хуже всего, потому что он приумножает последствия и проявляет, так или иначе, всю черную подноготную. Первое правило гласило об этом: никаких тайн, которые могут навредить. Чед был по-своему мудр в жизни.       Мозг будто судорожно цеплялся за каждый незначительный, неуместный клочок идей, лишь бы не задумываться о том, что происходило в комнате напротив. Акс облокотился на стену и взялся руками за голову. Нельзя описать, как ему осточертела ложь и он сам — ее главный источник.       — Да. Чистейшая. Но я не могу из-за этого оставить умирать человека, который на меня рассчитывал так давно… Как бы это не ужасно звучало от меня. Я бы рассказал тебе, что сейчас переживаю, но ты не поймешь меня, а мне ещё дорога наша дружба. — он взглянул на Чеда. Глядеть тяжело, но зато говорить — удивительно легко. Эти слова лились, как вода, не задерживаясь ни во рту, ни в голове. Умершие легкие были наполнены ею. — Пусть она останется хоть в памяти. Мне нет оправданий пока, но я намерен получить прощение.       Чед сощурился, пытаясь прочесть, что на уме у Акса — но не настолько был обескуражен тот, чтобы выдавать лицом все тайны своей дурной башки. Разве что дыхание сперло, когда из комнаты донесся стон Афины.       — Послушай, нам надо уход… — начал было Чед, но Акс не находил в себе силы говорить с ним ещё. Ему было слишком холодно.       Он собрался с силами и ворвался туда, закрыв дверь перед носом Чеда, стараясь не думать о его разочарованном взгляде. «Куда ты помчался, баран?» — вдогонку бросил тот.       Врач гневно поглядел на него из-под маски, но был слишком занят… Лечением это назвать ни в коем случае нельзя было. Он покрылся испариной, халат его стал черным в некоторых местах, в воздухе витало напряжение, а сам он неустанно шевелился вокруг врача. Магия. Его руки были совершенно спокойны.       Акс завороженно смотрел на сестру — она немного успокоилась и лежала со спокойным лицом, прикрытая белым одеялом с вышивкой-бабочкой. Афина избавилась от страшных, мученических гримас, и, по-прежнему бледная, дышала четче и тяжелее. Губы были ярко-красными, подушка выпачкана пятнами того же цвета. Стоило врачу немного пошатнуться, сдвинуться с места, Афина скривилась, и её рука потянулась к груди. Акс отвел взгляд — не мог смотреть из-за чего-то непонятного и подсознательного, как не мог смотреть на портреты жертв смертельных болезней в газетах. Чед, мечущий неприятные взгляды, остался позади на некоторое время, но потом устал сверлить темными глазами спину Акса и ушел на кухню.       Вокруг худой твёрдой руки врача змеёй оборачивались зеленые струйки и вонзались в тело девушки. Они и создавали маленький хаос вокруг. Змейки были тоненькими и почти прозрачными — гораздо слабее, чем у большинства магов. Но все равно Акс невольно залюбовался, потому что в первый раз так близко видел загадочную силу, пускай и слабую.       — Я… Долго н-не смогу, — пробормотал врач глухо из-за маски. Такого противного тоненького дребезжащего баритона Акс давно не слышал. — Я слишком слаб…       Акс прекрасно догадывался. Думал о Жаке — человеке, которого даже не вспомнил бы через пару недель, чью внешность он не запомнил, потому что ни разу на него не взглянул. Был слишком занят. Даже не думал, что отнял чьего-то друга, чьего-то, может быть, возлюбленного или мужа. Боялся думать.       Обычно Абаддон был большой штуковиной, которую невозможно носить с собой и, по правде, управляться с ней было жутко сложно. Ещё давно, когда Акс просил кого-то из знакомых помочь, никто не соглашался, говоря, что слишком боится что-то напутать с этой «зверюгой» — почему-то было принято так называть Абаддон в Циклонии. Хотя груда металла с искусно выкованными деталями, извечно отлаженными и откалиброванными механизмами, творящими за счёт магии настоящие чудеса, была просто машиной.       И всё же существовали некоторые ухищрения, о которых Акс узнал несколько лет назад, от хорошего знакомого. О том, что маги часто обучают врачей так называемой реанимации — очень быстрой перекачки жизненных сил из одного организма в другой, когда есть донор. Выполнить трюк непросто, нужна как минимум частичка магии по близости, но чем больше — тем лучше. Это был их с Чедом последний, самый последний выход из самой плохой ситуации, когда кто-то будет смертельно ранен.       — Доктор… Я могу помочь, — прошептал он на ухо врачу. «И правда, новорожденный? Сбежавший из леса? И так ты решил поступить со своей новой жизнью?» — вопило поразительно тихо что-то внутри.       Глаза того расширились и медленно повернулись. В них блестела не боязнь, даже не паника — но врач до жути испугался. Что-то в корне иное, более глубинное, чем обычные эмоции, возбуждало страх. Акс же не мог себе позволить промелькнуть такой эмоции — он был тверд и решителен. Он вкратце рассказал инструкцию, заключавшую в себе некий глупый ритуал, который, Акс был почти уверен, совершенно не нужен, и несколько основных моментов, о которых ему поведали однажды.       — Медицина п-против такого!.. — возразил тот. — Это же уб-бийство!       — Послушай, сука, я твою медицину рот ебал! — наседал Акс, повысив голос. — Здесь спасение умирающего! Не сделаешь этого — и трупа сегодня найдут два!       Врач обливался потом и в оцепенении вращал глазами, едва не потеряв сознание. Капельки жидкой соли цеплялись за его щеки, сопротивляясь падению, и испарялись, оставляя за собой белые осадочные пятна. Но он отер лоб свободной рукой, снял запотевшие очки и подрагивающим голосом прошелестел:       — Это должно п-произойти очень быстро… Ин-наче девушка умрет… Еще немного — и сердце…       Акс кивнул и смиренно склонил голову. Он несколько раз видел, как это происходит, но ничего подобного прежде не ощущал. Он расстегнул рубашку, встал на колени, расставил руки, взял в рот сложенный ремень и стиснул зубы — знал, что будет чертовски больно. Врач сделал ему укол, видно, в качестве анестезии, и взялся за дело. Достал что-то маленькое из своего портфеля.       В комнате не было окон — к радости Акса. Меньше всего улыбалось оказаться застанным за этим делом каким-нибудь разбухшим идиотом, выгнанным из дома. А может, ушедшим самостоятельно — и счастливым оттого.       Врач схватил ведущую руку другой и заставил её передвинуться. Афина поморщилась, закашлялась, согнулась пополам. Вокруг врача и Акса закружился зеленоватый вихрь. Ему предстояло буквально выдернуть что-то из Акса и посадить в Афину. Кисть светилась и мерцала, приближаясь к грудной клетке, медленно коснулась, и тут же электрический заряд заставил его дернуться всем телом сразу. Пальцы проходили сквозь плоть и погружались в тело, а он перестал различать цвета. Было ярко где-то спереди, перед ним, а везде вокруг — темно и очень холодно. «Видно, такова моя судьба, — твердил Акс. — Так следует поступать тому, кто хочет быть счастливым. Умереть счастливым — в окружении людей, которые будут его хоронить, изображая скорбь, в то время как ноги будут слегка пританцовывать на могиле. Спасение родных… Которых не видел кучу лет, да… Так и надо, правда? И жизнь для того нужна — чтобы направить на благое дело… Чтобы отдать всего себя одной хорошей цели. Жизнь… — он не добавил то слово, что вертелось на языке. — Не так уж она и дорога. Не дороже чужой, видать. Раз я так легко с ней распрощался…».       Раскаленный стержень плавил его тело, и он не чувствовал его, но стоял на коленях. Постепенно белизна залила всё, и он ослеп от неё, перестав испытывать хоть что-то помимо боли. Стержень плавился внутри него и проникал в вены, доходил до кончиков пальцев и обратно. Акс коснулся рукой Афины — помог выстроиться связи, которая соединит их жизни и соберет в одном теле достаточно силы и воли, чтобы то встало и пошло.       Однако врач почему-то медлил. Может, время для Акса замедлилось, но он будто страдал уже целых пять минут. Потихоньку свет начал ослабевать. Парень ничего не понимал. Один за другим возвращались зрение, слух, чувствительность. Боль стихала, пока не исчезла вовсе. «Что за хуйня?» — заорал он, видимо, вслух.       В конце концов, врач схватил его руку и оттащил от тела сестры. Только тогда Акс ожил и вновь смог двигаться.       — Я… Я не могу, — сквозь рыдания отвечал врач. Из-под маски всхлипы лились рекой. — Я не могу этого сделать! У этого… У этого другое предназначение!       Своё движение он превратит в плеск воли. Ненависть.                         — Что за хуйню ты несешь? — Акс набросился на врача и схватил его за ворот. Домашнее животное, ощутившее ярость под касанием ладони незнакомца. — Я тебя убью!       — Прости! — вскрикнул врач, заливаясь слезами. Он швырнул в сторону шприц, оставив небольшое жёлтое пятно и несколько больших осколков стекла. — Я сделал всё, что мог, но не… Прошу, не убивай меня!       Он разрыдался, Акс отпрянул и в гневе закричал, избивая кулаками и головой пол. Рука мага дымилась и была покрыта ожогами — видно, он не врал. «Что за хуйня? Что за ебучая хуйня?! Что за ебучая магия не работает? Ебаные маги?!» — он бешено взглянул на молодого медика.       — Это сделали эти ублюдки? — животное рыскало в поисках другой угрозы, когда ушла опасность — оно потеряло спокойствие и безмятежную убежденность в безопасном житии. — Маги?       — Ч-что? М-может быть! — на миг показалось, что врач согнул пальцы в том же знаке, который недавно сам Акс показывал Чеду. Наверное, совсем поплохело от неудавшейся операции. На деле врач убрал какой-то очередной инструмент из кучи в портфель. — Все эти беды и опухоли — они со своими Абаддонами…       Акс зарычал и швырнул стул в стену, подбежал к Афине и склонился над ней. Девушка не дышала. На выдирание его энергии потрачено слишком много времени. Он тяжело вздохнул, по традиции опустил веки Афины и накрыл её ярко-белым одеялом, даже не веря до конца, что проживает это на самом деле — он будто был частью чьей-то легенды, несмышленым плодом воображения, которому делать следует то, что скажут. Будто попытался в последние секунды придать какую-то ценность этой смерти, выделить её среди сотен других, среди вообще всех. Хотя мог окрасить торжественно её лишь для себя — больше некому было сокрушаться, все тоже мертвы.       На одеяле была белая бабочка, где-то на уровне груди сестры — он ткнулся в неё лицом и сдержанно стукнул по затылку кулаками. На бабочке осталось ровно две слезинки.       То и дело перед глазами проскакивали воспоминания. Старый дом, серо-бревенчатый, спина отца и лицо матери, коричнево-каменистые улицы Термии и Циклонии, разделенные несколькими километрами травянистых полевых пустошей и несколькими глотками крови, отчаянной неизведанностью, веревкой, которая никогда прежде не исчезала. Они, помнится, пару раз укутывались под одну и ту же тряпку, которая от покрывала была столь же далека, насколько далеки строения этих земель от обычных жилищ. По ночам Акс, когда этого некому было увидеть, вылезал из-под нее, чтобы в несколько слоев укрыть сестру.       Сзади послышались быстрые шаги. Еще один человек, которому тяжело было смотреть в глаза — Акс дико устал от этого и уже готовился к оправданиям… Теперь-то точно ничего не выйдет.       От захлестнувшей злости он полез в сумку, швырнул на пол сердце и ненавистно на него уставился. При виде него врач приглушенно вскрикнул и вжался в кресло. Акс развернул кровавую тряпку и помчался с ней к телу сестры. Он пытался вложить орган ей в руку, прижать к сердцу, совместить со своим; пальцы, бегая куда ловчее мыслей, спутывающих попытки отдать себе отчёт в происходившем, однако скоро произошла перемена, и конечности отказали, а заработали эмоции: Акс принялся отщипывать, отдирая ногтями, кусочки магической плоти, и потянулся вложить их под язык Афине — но громкое бормотание, как оказалось, принадлежащее ему самому, его парализовал. Ан нет, это были не его слова — что, правда, мало заботило сию минуту.       «Очень точно подметил один человек, когда описал свой путь вхождения в этот мир. Он неимоверно прост для таких же людей, однако заключается в том, чтобы остаться в один миг совершенно одиноким и отчаянным… Испытать подобное самоощущение предстоит после того, как свершится утрата, что повлечёт за собой избавление от завесы туманной. И да начнётся обряд с потерей доверия самому себе, да откажется разум примерять на себя жестокую истину!»       Но что-то, что было помещенным в жижу и завернутым во влагу, осушалось, готовилось обратиться силой такой, которая одна сможет двигать руки вновь. Мозг работает и понимает, что тело — нет, оттого и бросается ему на помощь. Акс прикусил язык, когда его попытался разубедить продолжать свои отчаянные ритуалы врач, и ощутил боль. Дальше боль стала гнить, обращаясь в самую яркую и самую горячую одержимость, наконец готовую принять искру и вспыхивающую. Акс занес кулак и размозжил кусок мяса, а затем ударил еще раз, бросил в стену и растоптал ногой. Ладонь и стопа отзывались болью — словно он измывался над комком металлических деталей, а не плоти. Тяжело дыша, как одержимый, он смотрел на кровавые следы и пропитывался истинной злобой к нему.       «И да будет воля ярости, что будет источником дыма того, пламенем. Да закопает агония в костном мозгу семя. Да узрит воочию человек несправедливость, что препятствует ему!»       Смеркалось. Темнело.       Над самым большим куском, оставшимся от разорванного сердца, закрутился дымок. Точнее, Аксу показалось, что дымок — на деле это оказалась какая-то летучая женская фигура, появившаяся всего на миг. Эта фигура направлялась к дому, спешила изо всех сил, но сверху наваливалось что-то огромное и воспламененное… Ох, мозги, как только вас носит земля? Привидится же.       Кусок вновь засветился зеленым, как когда-то прежде, но на этот раз свечение растягивало его, словно пытаясь вырваться. Акс нахмурился. подобрал кусок и внимательно пригляделся. Сердце билось за счёт того, что в нем метался из стороны в сторону огонёк, как если бы туда попал маленький светлячок и изо всех сил хотел найти выход. Парень вцепился ногтями в остаток сердца и порвал его на две части — едва не оторвал ногти. Магия освободилась и запорхала, как бабочка, к по-прежнему обнаженной груди Акса, немного помедлила и впилась в неё. Но ничего похожего на боль, которую испытывал до этого, парень не испытал. Только легкую слабость.       — П-почему? — опешил врач. — Чтоб…       — Ты, — процедил Акс. Путы от его тела до другого тела, которое, однако, могло быть и не телом вовсе, совсем перетерлись, промокли и раскисли под нескончаемым ливнем, едва не устроившим потоп по всему миру. — Это может вернуть её! Надо размазать сердца по ней!       — Нет, остановитесь! Вы не понимаете, что делаете! — кричал врач, но слишком уж слабо, чтобы можно было обратить внимание. С Аксом управился бы разве что крик матери.       «Почему? Почему не получилось? Если бы только я сделал раньше… Если бы только вернул то время… Почему нельзя было просто не говорить лишнего, не делать лишнего, не убегать?» Акс ронял слезы на темно-бордовые склизкие руки, разбавляя их кровью. Он готов был снова пройти через все, что пережил, чтобы поступить иначе. Он готов был пытаться тысячу раз, противостоять упрямой судьбе, лишь бы знать, что он может что-то нарушить в её струях, пронизывающих пространство тт одного безутешного горя к другому, не заостряя внимания на оправданиях и сожалениях.       «Да останется самая хрупкая грань, перевернув которую, испытает человек разочарование и скорбь, лишённые надежды… Остаётся лишь продвигаться сквозь долгие-долгие времена сомнений и тщетных поисков».       — Никому… — прорычал Акс под нос, но обращаясь непосредственно ко врачу.       У врача не было другого выхода, кроме как кивнуть и поклясться. Чед, кажется, зарычал от злости позади… Да, так и было — Акс уверен. Он непривычно четко видел все по сторонам… С какого момента не было таких скачков? Пожалуй, с тех пор, как они в старой компашке замочили в последний раз одного мага, и Акс присутствовал при изучении его тела… Года два назад?       — Это ваша подруга? — осторожно спросил он, указав на Афину. Что-то блеснуло под его маской.       — Гм… Да… Подруга. — отдавался он чуть вибрирующим звукам, напоминавшим четвероногое смятение. Тело сестры он мог лишь волочить за собой, но никак не поддаваться, следуя туда, куда оно тянет. — Я её очень подвёл, да?       — У неё была болезнь, которую сейчас называют удушающей опухольной болезнью. Это страшная зараза, и ее все больше на Медее, она передается по наследству, или же распространяется из-за длительных регулярных контактов с излучением Абаддонов. И ей нельзя было ни в коем случае волноваться… Я так п-понимаю, вы этого не знали? — он подобрал очки поврежденной рукой и криво надел на нос. — Вижу, что так. Она уже была на лечении, по всей видимости… Каждый день ходила на процедуры, но они могли разве что оттянуть неизбежное. Ей оставалось жить лет пять, точно не больше. А сейчас… Я мог бы разве что на полчаса облегчить её страдания, а госпиталь, который в сутках езды отсюда, подарил бы еще несколько дней жизни, чтобы она успела попрощаться со всеми, с кем хотела… Это т-такая болезнь, при которой нельзя совершать ошибок, а такие сильные переживания нельзя назвать иначе… Я это к тому, — он поднялся и подошел к Аксу, — что вы мало виновны в том, что не смогли помочь. Единственное, что вы могли сделать хорошего — не доводить до такого состояния. Но я так понимаю, вы ни о чем не подозревали. На этом я с вами прощаюсь, сообщу в погран-штаб, и в скорости п-приедут за… Телом скоро.       — Скажите, — проблеял Акс, — если бы я отдал всю свою жизнь, то Афина была бы жива еще долго?       Ненадолго повисло гробовое молчание.       — Я не могу этого знать. Предназначение лечебного дела не в том, чтобы выборочно отнимать жизни, а вместо того оно должно спасать всех, кого только может. — врача тряхнуло, как в припадке. — Я плохо разбираюсь в хирургии, чтобы прогнозировать что-то такое… И, надеюсь, больше не буду с ней связываться. Клянусь, что не забуду и вас, и этот день. До свидания.       Врач поспешно вышел из комнаты и вскоре хлопнул входными дверями. Тогда лишь показался мрачный Чед, выглядевший в точности как подобает. Хотя бы разочарование Акс мог возбуждать в людях, даже если это единственный знакомый, если брошенная сестра, мастерски. Он сел на пол, уткнулся подбородком в кулаки и глубоко задумался. Чед сел напротив. Хотя бы оправдание он старался выискать среди разлагающихся на все более и более простые эмоций.       Люди воображают, будто другие люди, да и вообще что ни попадется под руку — попадает на их операционный стол по одному желанию. Человек так устроен — чтобы жаждать прорезаться во все вокруг своим скальпелем, надеясь докопаться до самой истины. Но под руку попадается и то, что не может быть подопытным образцом. Человек воображает мозги других людей куском мяса на операционном столе перед собой. Кто-то превратит этот стол в научную лабораторию, а кто-то — в мясную лавку. Но все, едва представится возможность, вмиг возжелают овладеть мясом. Вырезать из него все, что вздумается. И эта привилегия принадлежит людям больше, чем любой магической херни, созданной для вторжения в разум.       — Мне нельзя теперь… Распоряжаться своей жизнью. — он возвел глаза к вопрошающему лицу Чеда. Расщепление страха на отпевание вины и долговое погребение, а тех — на неприязнь разочарования, отрицание несправедливости, ненависть к переубеждениям, а их, в свою очередь, на отрорванные кусочки злобы и непонимания, из которых слепить можно уже что угодно. — У меня отняли эту привилегию.       «Слишком дорога…» — вдруг добавил он про себя. Кажется, у него отняли не только это право, но ещё одно — право повторять подобное. Акс поднял глаза к потолку. Ох, готов был поклясться — видел потолок своего дома, где он создавал себе «друзей» из трещинок и пятен. Что изменилось теперь — вместо узоров на потолке у него перед глазами весь мир, в котором он готов был неустанно придумывать себе своих друзей? Самопожертвование, самобичевание, саморазрушение, самоодолжение? Акс хрюкнул от сопливого несдерживаемого смеха.       Лучше бы его порвал на части красногрив, чем вот это всё. Лучше бы он все же захлебнулся в воде, лучше бы она заполнила всё — вода, чище которой еще никому не встречалось. Хотя маги постоянно наводили на небесах грозы, хотя это и постоянно подтачивало узы, Акс не тонул, он держался на плаву, видя перед собой даже не кусок земли, а уходящее к горизонту судно. Судно, которое никогда не было отчетливо видно из-за тумана и брызг, из-за усталости и сомнений, из-за того, что Акс никогда на нем не был и не будет, наверное. Какая же глупость — как можно было так застрять в своем же дерьме?       — Я уже понял. Судя по тому, что ты еще разговариваешь со мной своим поганым ртом, — Чед сощурился. — Ты думаешь, это они? Когда это пришло тебе в голову?       — Лес. Больше негде. — Акс бился рогами во все, что замечал глаз, и копытами вспарывал свою почву. — Там мы были во власти чего-то, но не поняли, чего. Твари тщательно это скрывали.       — Как-то, что ты, оказывается, готов только что был отдавать жизнь за Афину? — лихо перескочил с темы Чед. Он полосонул вопросом, будто кинжалом.       — Но я этого не сделал, Чед. Давай не будем об этом. Что было — то прошло. — Ему нужно было скакать, но куда — неизвестно, ведь у него больше не было ни веревки, чтобы удерживаться на месте, ни цели.       Аж зубы заскрипели от этих слов. Акс отметил, что на месте Чеда, по меньшей мере, взбесился бы, услышав такой ответ. «И правда, чуть не… — реакция на эти слова была разительно отличной от той, что проявлялась извне. — Как можно было?»       — А если бы удалось? Ты бы отдал её? — не унимался тот. Вопросительная интонация вдавливается в горло как острие клинка. — Знаешь, почему меня интересует?       — Понятия не имею. — выдавил Акс и остановился, чтобы передохнуть, хотя и в прежнем отчаянии, не дававшем сердцу успокоиться до конца. — Да, я сделал бы это. Я не мог не загладить вину… Настолько огромную. Это невозможно. — он ухмыльнулся. «Я не мог продолжать этого бояться, это бы сломало все». Но теперь сломано само понятие поломки, кажется. — Даже не знаю, как и о чем мне теперь думать.       Чед громко выдохнул, вгоняя в воспоминания об одном «опекуне». Акс нуждался в этом, пожалуй. В изгнании из того тела, в котором он был заключен прежде и ни ни за что не выбрался бы в одиночку. Как если пришлось бы вырвать из черепа золотую иглу, так же болезненно сдирать с себя приросшую кожу послушной кобылы в надежде обнаружить под ней человеческую. Изгнание мечтаний о тех объятиях, которые сулили незаметную, безболезненную смерть. «Пожалуйста, только не отступай, Чед!»       — Твои мысли хуже, чем у ребенка. Ты и сам понимаешь, но всё равно говоришь чушь. Да даже пусть это и так, она не смогла бы жить, зная, что ты… Не понимаю, зачем ты это говоришь. Ты же хотел спасти её? Почему не соврал?       «И вправду, между смерчем и ураганом». Сколько он этих сказок наслушался, когда все мысли устремлялись лишь к сожалениям и укорам совести… Когда-то он и правда полагался на свою совесть, на свою мораль — пока тот же, кто выдумывал сказки, не поведал о происхождении в их мире и одного, и второго — а Акс единственный раз не мог не согласиться с ним. Через крики, слезы и синяки в его голову что-то проникало и оседало. Так, что и забыть бы рад — но некоторые самые гнусные воспоминания, держащиеся на целом мире вокруг, полном схожестей и напоминаний, которые с радостью впитывает мозг, отпускали в лучшем случае на время. В том числе — все эти сказки-присказки.       — Она бы всё поняла, Чед. Нет ничего хуже чем остаться одному в этом мире — отмахнулся Акс. Нужно стоять на своем. Иметь что-то под ногами… Чтобы не утонуть вновь в страхе. — Ты же помнишь: клубок лжи растет всё время и превращается в огромный валун.       — Только раньше ты об этом не задумывался, только когда нужно — ляпнуть готов. Я не понимаю, что за человек ты такой, Акс. Ты не привязан к сестре, но отдаешь за неё жизнь. Не видишь смысла в спасении, но выкарабкиваешься из лап смерти. Не ценишь чувства, но из-за них ты пришел сюда… И… Мне тяжело это говорить, но результат ты видишь сам. Видишь же?       — Знаешь, Чед, не стоило тебе заводить этот разговор! — вспыхнул Акс. С этими словами что-то выплескивалось изнутри, сперва оторванное, а теперь мешавшее своим присутствием. От этого нужно было избавиться… «Пожалуйста, Чед, помоги мне», — доносилось из глубин сознания. — Не стоит учить меня морали! Я и правда всё видел сам и вижу! Во всяком случае, теперь… Мало что могло бы сбить меня с толку. Нам нельзя ссориться. Если разойдемся — погибнем. Если будешь талдычить мне о том, какой я бесчувственный ублюдок… Можешь, сколько влезет! Вылей сколько хочешь говна! Я приму все твои слова и не буду пропускать мимо ушей. Но только не учи меня жизни, потому что ты её не видишь, — он не заметил, как перешел практически на крик, — как я! А я бы многое отдал, чтобы видеть её, как ты!       «Пожалуйста, дай продержаться мне эту операцию!» То чрево, в котором могло бы обитать живое существо всю жизнь — почему приходится выбираться из него? Почему, лишь потеряв все, обретает свободу человек?       — Да если бы ты хоть рассказал, мать твою! Как я могу быть за тебя, пока не вижу в тебе желания сделать все так, как мы договорились? Знаешь, что я вижу? Пора бы мне взять бутылки три вина — и прямо сейчас выцедить, чтобы на день хотя бы расслабить мозги от того, что произошло за предыдущий… Но это бестолку — потому что за тобой нужен глаз да глаз. И нам нужно идти… Было нужно. Но что тогда делать теперь, твою ж за задницу? Хочешь сказать, мы продолжаем дело? Астролябия? — проворчал Чед, поднимаясь с колен. Он доставал что-то из-за пазухи… О, нет, только не это. — Наш с тобой уговор прежний, насчёт Тоташа? Но главное, насчёт тебя? Сколько раз ещё ты будешь на краю смерти и как долго не сдашься?       — У нас был уговор молчать, — выдыхая больше воздуха, чем следовало, и практически переходя на какое-то рычание, бормотал Акс. — И я его соблюдаю. Как и уговор о Тоташе, и Астролябии. Ради которых всё и началось, ради неё все и закончится. — отрезал он. — Астролябия манит меня все ближе к глазам смерти, но и не позволяет умереть.       Он помолчал немного, а потом тише, почти шёпотом, постоянно озираясь, стал твердить: «Я не успокоюсь, пока не перебью каждого чертового мага в этом мире! Я вырву их сердца… Они виноваты в том, каким я стал. Они питаются нашими жизнями, не собираясь останавливаться. Пусть теперь пожинают плоды своей жадности. Я узнал кое-что, что может сильно помочь…» Он бы продолжил ещё, если не напоролся на выражение лица Чеда. О да, это оно… Именно такое, как надо. Именно с такой гримасой можно заколоть и освежевать больное животное.       — Почему? — поморщился тот и тряхнул головой. — Тебя беорн, что ли, пришиб?       — Не пришиб, Чед. — с энтузиазмом покачал головой Акс. Кажется, он с тем же энтузиазмом поощрял свое прощание с умом.       — Тогда что ты несёшь? Я надеюсь, ты не собираешься их всех убивать только из-за Афины?       В грубых руках Чеда вспыхнул и затлел огонек, он прикрывал и оберегал его от сквозняка ладонью. Он поднес огонек к губам, как если бы собирался что-то с замиранием сердца ему поведать. Он подпалил свою сигару, зажав в зубах, и от нее подпалил вторую — после чего протянул Аксу.       — Зачем? — прошелестел тот, следя за зажигалкой, прячущейся где-то за спиной ее хозяина. Перегнул палку? Чего это вздумал Чед?..       — Заткнись и не беси меня! Тебе нужно выдохнуть. Ты дышишь, как паровоз! — Аксу пришлось послушаться. Он умел курить, но, главное, знал, что просто так Чед не решил бы подтолкнуть его на дорожку подобных утех. Чед прекрасно понимал, что такой номер не пройдет. Аксу просто действительно стоило бы сделать вдох и выдох.       Он немного пугался тому, в какое исступление впадал, выбросив тормозной парашют. Стоило остановиться… Чтобы не забыть о том, как дышать под водой. Чтобы не допустить к себе большей этих манящих объятий — смерти. Если всю жизнь не отдавать себе отчет в том, что живешь — то выйдет ли понять, что умираешь?       «Она слишком дорога — твоя жизнь». Для того, чтобы пройти путь, что они сами себе назначили, нужны их совмещенные силы, направленные в одну сторону, хоть и из разных начал. Но только что… Акс порушил этот такой простой и логический постулат, приготовившись распорядиться жизнью лично… Нет, его руки слишком слабы для такой власти.        — Давай, скажи, что я переметнулся к какой-нибудь секте! — бросил Чед. — И тогда я убежусь, что ты в порядке. Потому что еще недавно ты был в порядке. Я не хочу помогать сбрендившему придурку — ты же понимаешь! Ты ведь мыслишь точно так же, как монахи, которых терпеть не можешь!       — Я не слетел с катушек, и я понимаю, что сейчас похож на настоящего маньяка… Но я просто-напросто впервые за очень-очень долгое время нашел то, что может нам помочь, действительно помочь, а не оттянуть смерть! Я думал, это то, что станет моим вечным источником утоления вечной жажды… Но я ошибся. — «Это сродни острому желанию, когда головорезы превращаются в настоящих животных, одержимые мгновенным желанием. Не о них ведь ты говорил, правда? Не о таких «настоящих» людях, которых не сдерживает мораль или вера? Не о таких, которые навсегда остаются во чреве матери?» — Слушай, Чед. Ты же знаешь, в каком мире мы живем — ты не можешь не согласиться: мы только лишь на невероятно короткий срок отбиваемся от стада всей нормальной материи, понимаем, что подохнем, и не можем ничего с этим сделать, в конечном итоге всё равно станем вновь нормальными. Из мертвого — в мертвое. Но сейчас у нас есть шанс что-то узнать или изменить. Ответ — впереди, но до него добраться почти невозможно. Мы будем забирать сердца магов, чтобы выживать. В этих сердцах, — он потянулся к Чеду и прошептал, — в этих сердцах их жизнь. То, что мы отобрали, забираем себе.        Тот колебался — но как могло быть иначе? Акс всем нутром приготовился к каждому исходу, который мог вообразить. Ему по-прежнему несложно давалось говорить это все, однако теперь… Странное дело, но речь притормаживала ее искренность.       Однако он больше не намеревался оставаться чьим-то мясом. Его мясо — только его. Оперировать теперь будет только он — скальпель в его ладони.       Чед тяжело вздохнул. Он вынул сигару и поднес ко рту, зажал в губах, и его зрачки остекленели. Только спичка никак не разгоралась — она выпускала искру, шаркаясь о коробок, но пламени не было.       — Ты вообще хочешь её найти? Я помню, что ты рвался к ней и только к ней до этого дня — но оказалось, что нет… Повторяю: чего ты больше хочешь, найти астролябию? Или, к примеру, разделаться со всеми… Кто встает у нас на пути? Вернуть должки знакомым из прошлого? Я сильно сомневаюсь в последнее время, что первое. Знай же: я с тобой, пока наши цели едины… Почти едины. Как мы и обсуждали… И верю, пока ты делаешь то, о чем говорил. И я не стану ублюдком-головорезом без существенной причины.       Блять! — горела голова Акса возмущением. «Знакомые из прошлого? С чего ты вообще взял?» Он озирался по сторонам и нервно дышал, а еще — нервно поглядывал на Чеда.       — Куда еще существеннее, блять, Чед? Ты видел, как я расправлялся с головорезами час назад, и ты веришь, что мне не омерзительна такая жизнь? Избавляться ото всех препятствий… Пока нам это удается, это самый простой способ пройти дальше, самый простой способ избежать мучений в пути. Что делать с теми, кто нам мешает, если не избавляться? Хочешь сказать, они не враги?       — Как и твоя сестра, видимо.       — Сука, ты совсем охерел? — заорал Акс и сразу приказал себе засунуть ярость в задницу. Но и туда же мысленно послал Чеда. Он был так искренне зол, что неразборчиво выкрикнул еще что-то вперед того как успел подобрать слова. — Афина… Афина не была врагом…       — Она причиняла тебе боль. Заставляла причинять ее себе.       — Нет! Это не та боль…       — Должно быть, я тоже враг. Да тебе кто угодно может причинить боль, ты понимаешь это? Ты, кажется, вообще мало чего сейчас понимаешь. Только языком чешешь… Едрить тебя в переносицу!       Акс издал горловой визг запутавшегося в ветках котенка. Поднял голову и взмолился неизвестно кому. Вскинул руки, пытаясь, наверное, зацепиться пальцами за что-то и держаться ровно до тех пор, пока не раздавит в пыль. Но кисти бессильно ударились об пол, плечи опустились от боли. Опустилась голова, уткнувшись лбом в колени. Сердце хотело его прикончить, выбивая посмертный почетный марш в отместку за всё.       — Ты не причинишь мне боль… Я верю в это. И Афина не причинила бы. И мне пришлось сделать выбор… И я сделал его в пользу страха. Страха прошлого… И того, что я сам себе сделаю больно, если не искуплю вину прошлого. Но больше у меня не будет этого страха. Я убью его… Я убью и его. Теперь я смогу помочь тебе, а ты — мне, как и был уговор! Но нужно доверие! Чтобы ты верил мне, а я… Я и так верю тебе. И я знаю, ты хотел бы жить. Мы потратили уже больше восьми твоих лет. Так позволь мне их вернуть тебе!       — Что ж, — сдержанно согласился Чед и вздохнул.       — Это не моя конечная цель, поверь… Я просто иду к Астролябии! Но нельзя допустить, чтобы наш путь кто-то нарушил! Ты же сам говорил: продумать все как можно лучше…       — Я не так говорил, не ври! — возмутился Чед. — Я говорил вообще не про то, чтобы продумать всё, я про то, что нужно хорошенько себя понять! Понимаешь? Надо поговорить с собой о том, куда ты рвешься — чтобы не сгореть на полпути!.. Хех. Ты будто всегда так и делал. Я ни на секунду не сомневался в тебе, пока мы не пришли сюда. У тебя как будто в голову засели десять человек, и один бросается умирать, другой забывает про цели, третий наблюдает и оценивает всё происходящее, и ни один из них — не ты, — Чед покачал головой. — Ни один не подумал о том, о чем нужно… Все, что ты тут делал — какая-то чушь, начиная с самой границы. Для кого ты это делал?       Парень, сидя на полу и не чувствуя боли в коленях, потирал мокрые ладони друг о дружку. Мерзкие ощущения прикосновений к влажным шрамам.       — Каждый раз я разный, что тут странного? В человеке всегда борются две стороны… Сам человек — это борьба противоположностей! Жизни и смерти. Действия и бездействия. Я делаю выбор в пользу какой-то из сторон… Тела или разума.       — Ты даже не для себя это все делал, кусок ты… Неизвестно чего! Ты постоянно отталкиваешься от всего вокруг, кроме самого себя… С чего тебя, такого мудрого и понятливого, так легко загнать под ноготь? — Акс со страхом взглянул на Чеда, невообразимо серьёзно сказавшего это. — Ох… Ну, во всяком случае, я понял.       Он пялился в пол, расфокусировав взгляд. В запертое между окном, стенами и его собственными ногами размытое поле зрения сверху вторглась такая же нечеткая рука. Она была сухая, широкая, очень крепкая. Отдавшая, наверное, немало сил труду на всех возможных работах. Ноги онемели и, что странно, замерзли — стоять на них было не очень привычно. Стоять вровень с ним — непривычно. Акс ссутулился.       Чед зажег наконец-то спичку и подпалил краешек сигары. Тот потемнел, смялся, пыхнул клубком дыма и засветился.       — Да… Наверное, ты прав. Но вот что… Вряд ли я стану прежним. Знаешь, что? — Акс доносил это скорее до собственного мозга, чем до Чеда. — И правда, была прежде одна вещь, которая держала меня… Заставляла оглядываться назад и смотреть на свои поступки. Усмиряла. Заставляла оправдываться… Но пять минут назад… Она исчезла! По вине этих тварей она исчезла! Нравится тебе или нет, я больше не стану сдерживать себя, и буду и правда делать так, как ты говорил, — умирающий трус в последний раз вздохнул и взглянул на куски мяса, разбросанные на полу в крови. Чед глядел на него не слишком удовлетворённо, но слишком озабоченно, чтобы посмотреть ему в глаза.       Бояться правды легко. Легко. Верить, что оно непременно станет, каким нужно, подчинится тому, из чего родилось — сознанию, а не в коем случае не миру и его собственным законам, которые описать языком и обмыслить мозгами не представляется возможным. Игнорировать, что люди самонадеянно слабы и склонны представить себя в протекающую и исчезающую секунду неоспоримо значимым по отношению ко всей жизни. Не желать разглядеть тот простой факт, что человека, как освежеванную тушку с заключенным внутри ликующе отрекшимся от истины разумом, метает судьба, как ей вздумается. Легко отрицать, что насильно выбрасывают из блаженного неведения сознание, что обязывают его страдать во знании — вопреки природе, но с её лёгкой руки.       Но планы и цели люди строить любят, разрабатывают специальные схемы для них, обучаются, какие планы хорошие, а какие нет, создают подобия наук по ведению дел согласно планам, заменяют пролетающие события, ускользающее время на планы планов, которые, разумеется, должны оправдаться в будущем. Всё это — приказы самому себе. И эти приказы только на самого себя могут распространяться… И то с натяжкой. Человек даже умом и телом не может управлять, что уж говорить о будущем, выходящем за грани возможностей и расчётов.       Нет ничего легче, чем поверить в план. Нет ничего легче, чем уповать на будущее и рассчитывать на значимость своих надежд. Пока составляешь свой добротный путь, лелея и согревая каждую деталь в голове, практически перенося свою жизнь в него… Пытаешься осветить себе дорогу в кромешной темноте, вместо факела поджигая сердце… Тогда, пожалуй, ты и живешь.       Выращивая яблоню для дров.       — Дай мне, пожалуйста, свой плащ, — пробурчал Акс. Чед без проблем освободил взмокшее тело от толстой материи, как оказалось, слегка надорванной в плечах… Должно быть, во время побега от головорезов… Или нет. Быть может, нитки как раз и треснули, когда он ломанулся за врачом. Акс укутался в один плащ и тут же во второй.       Он открыл дверь, чтобы выйти из дома — и глаза наконец сбросили окаменевшую кожу напряжения, перестали щуриться в попытках угнаться за светилом, ведь то окончательно скрылось за горизонтом и облаками.