Астролябия

      Раз. Желания всегда жиреют, разрастаются, обрастают слоями мягкого безумия. Подумать только, чего стоят они, когда человек верит в их цену, действительно думает, что она намного выше трат. Неужели любые траты могут сойти за оправданные, если заставить себя думать так? Какие траты тогда вообще имеют ценность? Траты того, что заработано? Того, что получено забесплатно? Того, что есть изначально? Что достойно быть потраченным на предложенную хозяином таверны херню, распростершим руки перед своими многолетними запасами редких и дешевых, древних и разбавленных жидкостей, туманящих мозги? Что достойно того, чтобы быть потраченным исключительно ради того, чтобы потратить следом еще что-то? И что вообще будет не таковой тратой, кроме самого существования? Все произойдет так, как и должно было, невзирая ни на какие желания и воплощения их, или они будут рождать бессмысленность, на которую обречены с самого начала? Желания задуманы, чтобы нести цель, как бремя, и решать что-то, или же они просто точки в непрекращающемся мерцании шумной картины мира? Ни к чему и никогда не движущегося, а просто представляющего собой суть хаоса?       Едва ли о чем-то подобном задумываются головорезы. Все-таки у них в головах — пустота. Всё вытеснили самые примитивные потребности и их удовлетворение во славу тела. О да, эти разбойники — это не люди, они — это их тела. Все их желания сконцентрированы на питании, опорожнении желудка и выжимании эмоций, если так можно выразиться. Прилив сил, ощущаемый во время охоты за людьми — их светоч.       Два. Образы всегда силятся захватить власть над телом, отобрать ее у сознания. Они словно выдуманные, но очень правильные законы, которых ни в коем случае не хочется нарушать. Они словно зов тех извилин, которые проявляются, отражая подобно зеркалам души других людей, и остаются тайными указателями для каждого шага, каждого вздоха. Если такие образы попытаться изменить недостаточно аккуратно, случайно повредив, это приведет к стойким болевым ощущениям где-то внутри. Испытывать боль — значит бояться. Бояться — значит обманывать и ограничивать себя. Именно это и происходит в головах всех монахов, воплощающих образы в виде идолов.       Веры на Медее нет с незапамятных времен. Её забрали со своим приходом маги — надежду на что-то всеобщее и, несомненно, всесильное. Они отобрали бессмысленную огромную бочку с вином у целых стран, если не материка, и вместо нее всучили машинку, сказав, что та может давать им что угодно за плату, прекрасно зная, что люди, не видевшие ничего помимо бочки с вином и друг друга, не станут сильно фантазировать. У людей появилась вера в свои желания, нечто столь же глупое и ненужное, как и всеобщая бочка с вином, но только гораздо более мелкое и грязное. Если размолоть рубин (хотя что уж там, скорее булыжник, раз речь уж шла о поклонении всесильным божествам) — он превратится в пыль и грязь, в особенности если его смочить бессмысленностью и невыгодностью на фоне куска золота. И веру маги сделали такой же — вязкой и грязной, хотя бы потому, что обратились в неё самые убогие фанатики. Они размололи нечто твердое, получив пыль — и тщательно швыряли её горстями в реку, где текли воды отчаяния, в нужное время истребляя надежды: у них, говоря проще, великолепно вышло убедить людей, что гораздо проще верить в исполнение прямо здесь и сейчас, чем в нечто, о чем говорили все, но не видел никто. Хотя, вовсе неплоха та сторона, где навевали мысли о шаткости и наивности веры в божество в противовес куда более удобной формуле получения удовольствия. Маги вылавливали из реки золото и подсовывали, выдавая за великую ценность.       Веры на Медее давно не было — только оккультизм. Ересь и ритуалы. Отбирание права каждого получить по заслугам и присвоение его какому-то там божеству. Восславление гонений и мучений, обрушенных на голову всех людей. Обесценивание жизни по сравнению с той несуществующей, которая ожидает после смерти. Всё это рождалось в слегка сумасшедших людях, что принимали за божественное благословение свое сумасшествие. Они могли видеть святых и проклятых, мучеников и умерших, и распространять, словно заразу, свои паразитные идеи, хотя на деле были слепы. На деле — они больны. Их выставили бы прочь из общины, или вздернули, или сожгли, или распяли, заподозри об их недуге другие люди, более-менее здоровые. Но так уж вышло, что здоровый человек на Медее — это тот, кто живет в нескончаемом и всепоглощающем страхе, в изоляции от собственного разума, на поводу лишь у подсознания. А когда такого человека, не ведающего истины, не имеющего сил что-то узнать, чего-то добиться, окружает толпа таких же — он свыкается со своей долей, со своей ролью.       Когда среди толпы появляются «видящие», рассказывающие, почему и зачем нужно целый день распахивать поле до потери сознания, а раз в неделю приносить половину урожая в жертву Великомогущему, человек не может не надеяться, что божества и правда знают, что нужно делать для познания рая. И человек — одна ведомая душа среди деревни таких же бессознательных душ — соглашается со всем и заглушает страх, ужасные образы смерти молитвами, продолжая оставаться чем-то хрупким и ломким, напоминающим живое. Его сомнения улетучиваются вместе с желаниями, которые грешно и непозволительно проявлять на глазах не только у остальных, но и у самого Великомогущего. Ведь он зрит и бдит. Он знает всё.       Они обожествляют обратную сторону монеты под названием «страсть» — страх. (Настолько ироничное явление, что даже эти слова схожи.) Страх попасть в преисподнюю, к примеру, и вечно там мучиться. Этот страх — это далеко не спаситель и не броня от опасностей: чем дольше он воздействует на сознание, тем сильнее его ослабляет, склоняет к слабости и глупости. Склоняет приближать свою смерть, пока не скопилось грехов, чтобы не гореть вечность под землей, извиваясь в агонии. Склоняет превратиться в одиноко исполняющую молитву стайку молчаливых и загнанных богом в угол душ. Склоняет повторять тысячу самых разных, но одинаково тщетных ритуалов во славу Великомогущему, доводя их до совершенства раз за разом, оттачивая последовательность и синхронность, вслед за вновь и неизменно больными людьми. Старейшинами, шаманами.

***

      Но ему нужна была рука. Он действительно желал её, желал получить от неё поддержку и ощущение целостности. Он боялся остаться никчёмным куском говна в Термии. Рука неоправданно дорогая… Её теперь можно получить там, где, как известно, проще всего получить что угодно на свете…       Верно ли теперь все, что он нагромождал в голове касательно планов? Цель будет лучом порядка в хаосе? Выдуманным лучом в воображаемой жизни? Единственная, подмявшая под себя человека и направляющая его, как рельсы паровоз?       Кто-то прокладывает себе дорогу через горы и ущелья, ломая руки о противодействие всего мира. А кто-то тихонько плетется по тонюсеньким тропинкам, уповая на то, что кто-то или что-то сумеет помочь добраться. К каким ближе оказывался Акс?       Ему нужна рука?.. За бразы или годы жизни? Теперь он сомневался. Он колебался ответить, кто он такой, и как ему поступать.       Тот, для кого золотые бразы — всего лишь топливо для поезда, или тот, для кого топливо поезда — золото для удобства жизни?       Он сомневался даже, что сомневается в законченной и неизбежной иллюзорности цели. Это подвешенное в воздухе состояние, по-настоящему распыленное, бестелесное и фиктивное. Цели, стремления, скрупулезные планы — и, напротив, потребности и импульсивные мечты… Обретение успокоения и счастья — и возмездие и кровные узы… Это все такое пустое. Всего лишь слова. Придуманные кем-то слова, за которыми ничего нет, все равно что вспышки пламени над толщей океана.       Чед отражался в сверкающем металле Абаддона тёмным пятном. Глядел в его с некоторой задумчивостью, выглядя в целом невероятно безэмоционально для того, кто намеревается отщипнуть от своей жизни неизвестно какой кусок. Рядом с его отражением болтался на паутине паук, восьмью длинными лапками, как кистью, перебирая невидимую нить. Никто не обращал на это внимания. Один раз Чед оценивающе и даже малость одобрительно посмотрел на Акса, словно уверяясь в его решимости.       …Хотя бы для знания, что он будет с ней в безопасности — пусть это была иллюзия. Куда он мог от этого деться? Главное — не давать иллюзиям вырасти в то безумие, которое за собой прятало их бесконечное разрастание. Не давать плодиться желаниям. Если вдруг начать им потакать, легко переступить на скользкую дорожку пьяниц и извращенцев.       Почти это и свершилось, когда он едва не остался в доме Афины во имя искупления вины. Парадоксально, что склоняло его против собственной воли — но по зову совести или морали… Что-то из этого определённо взывало из глубокого бессознательного страха, из самого его тела, из сердца. Вот бы оно полностью было механизированным и наполненным светом магической энергии, чтобы ни единой секунды не испытывать этого чувства! Он непременно изведет страх, засевший в самых корнях его жизни, в далёком прошлом! Холод, пробирающий до мозга костей…       Не уподобится трусливым монахам, возложившим ответственность за свои судьбы на Великомогущего. Придумавшим загробный мир, дабы отвадить мысли о смерти.       И всё же он желал Астролябию, а значит и всего того, что поможет её достичь. Желал настолько сильно, что ради убивает внутри себя все страхи, и даже страх быть убитым во имя цели. Цель, прокладывающая дорогу в будущее… Её достижение, стоит лишь однажды матери внушить это любящему и внемлющему ребенку — практически суть жизни, а если не идти к ней, наступает смерть или, хуже, безумие. Цель долгое время казалась идеальным топливом для работы его «двигателя», машины, добывающей знания и истину.       У головорезов не было цели. У них только мощное желание жрать и выживать. Они с Аксом разные.       Хотя, возможно, головорезы как раз таки боятся помереть от голода? Возможно, Акс просто боялся, что если не осуществит поставленные задачи, что важнее его жизни, он тоже просто-напросто сойдёт с ума? Возможно, эта рука — лишь воплощение всей его боязни? Вопрос, на который любой ответ будет мерзок.       Возможно, есть что-то ещё, кроме желаний и образов? Кроме будущего и прошлого?..

***

      Акс вздрогнул и вернулся в реальность. Это оказалось очень странное падение, как во время сна, в глубокое и прохладное нечто, субстанцию без формы или веса. Это оказалось попросту очень похоже на сон. А сны походят на смерть.       Спрятанная за картиной дверь была черной и железной, с тремя замками и глазком почему-то с этой стороны. Как будто хозяину нужно было наблюдать за кем-то, томящимся там в заточении. Он достал из кармана три разных ключа размером со свое предплечье и вставил во впечатляющего вида скважины. Белый, медный и черный.       Лефо неизменно вызывал странные чувства, непохожие на те, что обычно испытывал Акс. Его невыразительные, твердые телодвижения, речь, походка и взгляды строились таким образом, что привлекали внимание своей невзрачностью. Они пробуждали веру в то, что являются искренними, следовательно, и доверие — непривычное Аксу. Правда, эти мимолетные проблески неизведанных чувств он решил отложить на пока. Рассказ Лефо по-прежнему был неуместен и не вызывал доверия. Парень и сам плохо смекал, отчего. Возможно даже, из-за излишней этой необъяснимой невыразительности и простоты.       — Почему я ничего не слышал об этом нападении на монахов? Такое разве остается в тайне?       — Всё, что на нашей планете не окутано тайнами и загадочностью, или разрешено, или упущено из виду. Второе — намного реже, как вы понимаете, — проговорил Лефо, глядя в пустоту.       Акс вспомнил о том преступнике, который долгие годы терроризировал Медею одними лишь своими силами. «Как только ему это удавалось? Противостоять всем магам… Достойно восхищения, что ж. — он поглядел на Лефо. — Да этот только вряд ли бы на такое сгодился… Только причитать о своих монахах и умеет старик». Почему-то парню очень хорошо запомнились подробности истории о том человеке: что он прошел от начала до конца континента, убивая многих, очень многих по пути, захватывая и города Тоташа, и Баабалла, и обретая как последователей, так и врагов. Главными из вторых, естественно, были маги — но они ничего противопоставить человеку не смогли, потому как не зависел тот от их магии и от людей. Три раза нападали на него с небес — и каждый раз он выживал, все преисполняясь жажды мести… Кто Аксу поведал эту историю, интересно? Хотя чего гадать — и так ясно же…       Они стояли в неосвещенной комнате и ничего толком не видели. Только свет искаженными отблесками изгибался на металлических выступах, досках. Эти абстрактные желтоватые дуги не давали никакого представления о содержащемся внутри, разве что Акс мог точно сказать, что ступать им предстоит по гладкому паркету. Хозяин обернулся к ним и продолжил (в то время как Акс не мог оторваться от стоящего посреди комнаты железного набора всяких решеток, шестеренок, валов и колесиков):       — Абаддоны, конечно, не дали так просто правде ударить по атрофированным мозгам наших собратьев людей. Они её пережевали, переварили и в таком виде положили в головы. Сами понимаете, что из себя она представляла после такого процесса пищеварения… Гм. А люди любят жрать дерьмо.       — Хех. Это да, — хмыкнул Чед.       Акс на него удивленно посмотрел. Но он и сам бы поддакнул, находясь наедине с Лефо, чего стыдился. Казалось, что этот престарелый хозяин «Хабенулы» говорит чертовски правильные вещи, в которые хотелось верить. Не нёс несусветный бред конспирологов, которые обычно и обитают возле крылец таверн племенами, а рассуждал разумно и с видом знатока, пусть слегка его и заносило, пусть он любил утрировать. Акс приказал себе насторожиться и не воспринимать это так беспечно.       Лефо почесал бакенбарду и покашлял, не глядя пальцем ткнул в выключатель, и на потолке зажглась еще одна лампа, на сей раз зеленоватая и тусклая — настолько, что блики, летящие из другой комнаты, до сих пор выделялись. Акс с подозрением обшарил комнату, что было нелегко из-за разваливающейся от боли головы. Вдоль стен тянулись мощные кабели, по которым один за другим проносились вспышки, питающие прибор — они отчасти и освещали помещение голубоватым свечением, отражающимся во всё тех же запчастях. Прибор был отлично обработан и начищен до блеска.       Абаддон. Вот она — погибель мира сего, перед носом Акса. И он не разрушит его, а воспользуется. «Чтобы в будущем разрушить», — со злобой пообещал он. Отдать годы — получить счастье. Отдать годы — получить счастье. Эти хоровые распевные слова, засевшие в голове Акса, заставили голову еще немного поныть в районах висков и над ушами.       — Терпеть не могу эту хрень, — проворчал Чед.       — Да-а… — по-старчески, приподняв брови и поджав губы, протянул Лефо. — Мог бы — выкинул к чертовой матери. Но не могу.       — Даже не буду спрашивать, почему, — отозвался Акс.       — И правильно, — хмыкнул Лефо. — Но она — моя наковальня, на которой я перековываю развороченные от бед и страданий человеческие сердца. Все это — скорее моя ремесленная, чем паб… Кхм. Подходите, устраивайтесь… Не думаю, что это будет что-то незабываемое… Но все же, наверное, предостерегу. Не было еще тех, кто от нее получил что-то хорошее, с тех пор, как мне ее тут оставили. Она отняла не один десяток жизней…       — Знаем. Не понаслышке. — отмахнулся Акс.       — Да? Ну что ж, тогда — прошу. Может, хоть в этот раз обойдемся без чудовищных потерь.       Акс вздохнул и с долей опаски придвинулся к машине. «Сколько будет стоить рука?» — мучила его мысль. Ему казалось, что сотню лет, если не больше — что, впрочем, маловероятно. Но все равно страшно.       Лефо достал отдельно лежавший последний ключ, бледно-бежевый, похожий на фалангу пальца. Аккуратно вставил его в дверь-решетку, проворчал что-то снова про смерти, и толкнул вперед.       Вперед прошел Чед и встал на колени перед машиной, расстегнув рубашку и расставив руки. Аксу было тяжело смотреть на это, неизвестно почему — не то чтобы из жалости, не то чтобы из чувства вины. Но еще тяжелее — на руку, так что он не сказал ни слова. Лефо помедлил:       — А разве не тебе нужна рука? — и воззрился на Акса.       — Да. Но я не могу её получить. Мне вроде как отказано в доступе к магии, так сказал один врач.       Хозяин наморщил и без того изобилующий слоями-морщинам лоб.       — Как это возможно?       — Без понятия, — пожал плечами Акс, про себя уже проклиная язык. — Наверное, слишком много волшебных языков засунул в волшебные задницы.       Лефо издал задумчивое «гм» и отстал от парня. Он подошел к переполненной энергией машине сбоку — туда, где находился рычаг. Такой машины, признаться, Акс раньше не встречал: сравнительно миниатюрная и на редкость ухоженная. Каждая шестеренка, вырезанная с ювелирной точностью, работала идеально, с приятным прищёлкиванием вдавливались кнопочки, сжимались смазанные упругие пружины, кольца и цепи шуршали, свидетельствуя об абсолютной исправности. С трудом верилось, что хозяин не часто пользовался этой ухоженной донельзя штукой. И надпись на крышке панели: «Хабенула». Кто, интересно, появился на свет раньше: эта машина или само здание? И что это слово означало?..       Лефо потыкал по механическим кнопкам, все постепенно и плавно пришло в движение. Огромные полуокружности, прежде сложенные в один щит, плавно раздвинулись и выстроились друг за другом, образуя сферу вокруг Чеда. «Как клетка», — мрачно подумал Акс. Каждый маленький компонент, каждый составленный из них механизм, каждая система механизмов занималась своим делом — парень невольно засмотрелся таким зрелищем. Наконец наступил ключевой, если так можно выразиться, момент: на смену механическим процессам приходили магические. Наконец видна стала сущность этой адской машины.       Живые ниточки потянулись из аккумулятора и обвивали металлические дуги, сходясь в высшей точке, подобно корням, смыкающимся в единый ствол — а оттуда опускались на Чеда. Эта органическая ткань стала рассоединяться, испускать пар, словно под действием какой-нибудь кислоты — она превращалась в паутину с узелками в местах зацепления друг с другом нитей. Ниточки пульсировали свечением северных небес, а узелки сверкали звездочками посреди оставленной Люсом тверди. Они жили своей жизнью: одни возникали из соприкосновений, другие растворялись, обрывая целые системы; одни копировали поведение, а другие их обучали. Они творили что-то невообразимое.       Энергия всё копилась и копилась, а Акс наблюдал за этим со взглядом «как же мне это не нравится». Причин этому Акс предостаточно, начиная с самого факта процедуры и заканчивая возможными последствиями. Вскоре родился первый мощный импульс — и побежал по зеленым ниточкам белым сгустком. Он всё увеличивался, как снежный ком, и в итоге в грудь Чеда врезался огромный, размером с его голову. Чед скорчился, но остался в сознании и сумел выпрямиться. Зажмурился и что-то прокричал, но Акс не услышал. Да и наверняка ничего важнее, чем информация о ненависти к магии, приправленная тонной ругательств, он не изрек. В комнате выл и скулил, вертелся, берясь неизвестно откуда и уходя неизвестно куда, ветер. Направлен он был от машины во все стороны радиально.       Чеду пришлось пережить еще два таких импульса, а Аксу — вместе с ним. Его настолько тяготило зрелище, что порой казалось, что его самого пронзает этот мощнейший поток магии и разрывает на части. Прошло еще две минуты, прежде чем Акс понял, что что-то идет не так.       — В чем дело? — спросил он, подойдя к Лефо. — Почему так долго?       Но в ответ тот только пожал плечами. Показалось, будто он пробормотал что-то, но во внимание это не было принято. Тогда Акс прокричал другу тот же вопрос, однако все так же внятного ответа не получил. «Неужели ему тоже нельзя?» — оцепенел от страшной мысли парень. Чед рявкнул еще раз (теперь Акс его понял):       — Еще! Двадцать!       «Не хватает? Нет двадцати?» — у Акса всё внутри оборвалось. Он внезапно задумался о том, о чем не раз задумывался: а сколько у него лет? Сколько ему осталось волочить своё существование, не наполненное особым смыслом? «Остановись, мудак! — велел мысленно Акс. — Не о тебе речь!» Главное — чтобы Чед залечил раны, а потом уже — как пойдет. Но творилось что-то неладное… Если что, можно переждать и найти другое место, другой Абаддон.       «Так ли она мне нужна?»       — Выключайте! — воскликнул он в ухо Лефо, так что тот аж вздрогнул.       Рука, изуродованная длинным шрамом, потянулась к рычагу. Однако их оборвал голос Чеда, опять же, вещающий нечто неразборчивое. «Что?» — проорал Акс.       «Так ли она мне нужна?»       — Стойте! — донеслось до его ушей. — Подожди!..       Чед повернулся к нему. Он скривился и покрылся влагой в головы до ног: на спине, бедрах и под мышками образовались темные круги. По волосам на часто вздымающейся груди, щетине, шее стекал пот. Злые черные глаза пылали решимостью. «Меньше двадцати», — отравляющим облаком всплыла мысль в памяти Акса. «Нет. Моя рука того не стоит». Его рука медленно, будто с сомнением потянулась к деревянному рычагу. Слишком медленно.       Так ли она ему нужна? К сожалению, он прекрасно знал ответ на этот вопрос, и ни разу в нем не усомнился. К сожалению, все было предрешено подсознательно, до любого умозаключения.       Когда пальцы коснулись дерева, Чед уже сделал свое дело. Акс ошеломленно на него уставился:       — Ты долбанулся? Ты!..       — Я, я, — передразнил Чед. — Память, что ли, отшибло? Хе-хе.       Лефо со странностью, значение которой Акс уже задолбался выискивать, смотрел на них обоих, переводя взгляд с одного на другого. Затем он, увидев, что Акс сжал кулаки и готов наброситься на Чеда, бросился тому на помощь вперед всех и помог встать.       — Все в порядке. Правда. Можешь не беспокоиться так сильно. Это мне надо было беспокоиться раньше. — комментировал тот. — Теперь нужно исправлять это…       У Акса в голове не укладывалось, как можно быть столь отъявленным безрассудным идиотом. Чед, с трудом разжав челюсти и состроив кривую ухмылку двумя десятками слегка обломанных, раскрошенных и подточенных камнем зубов, прихрамывая, поплелся ему навстречу. В руке из плоти и крови крепко сжимал механическую, светящуюся красным между пластинками и иногда выпускающую облачка газа.       Акс внимательно посмотрел на протянутую ему неимоверно дорогую вещицу. Она могла бы быть даже лучше обычной. Однако цена его беспокоила значительно больше, чем могла бы, будь у друга мозги и чувство меры. «Лучше бы их себе купил, придурок!» — покачал головой Акс и сдавил Чеда в последнем одноруком объятии.       — Я собирался остановить все к чертям, — сухо бросил он, отстранившись. — Ты рану излечил?       — Отличная была идея, — фыркнул Чед. — неблагодарный дебил.       Акс глянул на него с укоризной и примерил новенькую конечность. Он лишь поднес её к покореженному куску кожи у плеча, а рука присосалась к нему, обтекла, распространив магическое покрытие почти до грудной клетки, и сверкнула. Металл будто бы приобнял его, дотронувшись до оголенной кожи мягко, но уверенно и твёрдо. Его объятия распространялись на плечо, лопатку, даже часть спины, а также половину груди.       Акс сглотнул и в предвкушении приказал пальцам шевельнуться. Они выполнили всё в точности. Сжаться в кулак? — готово. Отвесить Чеду подзатыльник? — выполнено! Акс в восторге смотрел на это, как на чудо. Подумать только — он провел без руки меньше дня, а ему уже осточертела эта инвалидность. Удивительно, нет, просто чертовски поразительно, что в этот раз обошлось без ущерба, но с магией.       — Сколько она стоила?       — Ну… — Чед приподнял брови. — Скажем, десять. А ещё — вот это, — он потряс перед Аксом пузырьком с лекарством, которое помогало спасаться от «райской смерти» и шприцом, а затем спрятал их в карман.       Акс вздохнул. «Десять лет — этого хватило бы, чтобы пешком смотаться до Астролябии и обратно раз сто».       — Меньше и не могла. Хотя можно было найти и подешевле, мать твою!       — Вот сам бы и нашел! А не можешь — заткнись и радуйся, пока я у тебя её не отобрал. Сраную уйму времени сэкономишь! Да, кстати, — он приподнял рубаху, обнажив слегка проступающий на плотном животе пресс, один из кубиков которого был теперь изувечен шрамом… Но шрамом, а не ранением — к счастью.       Акс совсем уже подозрительно отметил, как хорошо все сложилось. Хозяин ненадолго отлучился и вернулся со свертками в руках. Усадил всех за стол, раскрыл пропахшие дымом бумажные рулоны — еду.       Лефо прочистил горло. Друзья обернулись и уставились на него. Акс даже готов был если не рассыпаться в благодарностях, то сказать чистосердечное «спасибо». Но хозяин поднял руку, останавливая его, и проговорил:       — Я не стану брать с вас денег или другую плату. Гм… Пока что. Дальше — посмотрим. — он помедлил. — Куда вы направитесь, говорите? Только не врите. Я никому не собираюсь рассказывать.        «Ну да, как же, не собирается он», — поморщился Акс от такой наглой реплики и собирался ответить какой-нибудь колкостью, если бы его не опередили. Он с осторожностью взял хлеб, жестковатый и уродливый, но тёплый, а значит — съедобный. Даже если буханка отравлена — плевать.       — Ямфуф… — без колебаний выложил всё Чед. Он уплетал за обе щеки какие-то овощи… С поистине животным аппетитом. По его щекам даже скатились слезы, а по подбородку сыпались кусочки трав и лился сок. Наконец он прожевал и, едва дав передышку, схватился за сыроватое на вид мясо, бросив: — Ям’Суф!       — Понятно… И стычки, я так понимаю, у вас еще намечаются? Маги-то от вас не отстанут… Гм. Судя по всему.       — Мы-ым товэ… Човт! — Чед зажмурился и задвигал челюстями с такой интенсивностью, что разумно предвидеть вывих. — Мы им тоже задницы лобызать не собираемся! — пообещал Чед.       — Удачи вам в этом. А дальше куда направитесь?       — Дальше, разумеется, Тоташ. — не особо радостно процедил Акс. Он ковырялся в своём хлебе. — Еще дальше, надеюсь, не надо пояснять?       — Куда вы тогда идете? В самый Баабалл? — Лефо нахмурил брови. — Что вам там нужно?       Акс задумался. Что за допрос? Стоит ли говорить хозяину проклятой таверны о своем пути? Да, от него он получил руку, но кто знает, на что идут маги, чтобы отловить преступников? Что если он тоже сдаст их магам, как извращенный старикан из гостиницы?       Он еще раз тщательно всё взвесил. Вдохнул. Предчувствуя, что будет сожалеть в будущем, выпалил:       — Астролябия.       Лефо вскинул брови, по-старчески приподнял голову, глядя по сторонам и кивая.       — Понял.       «Понял? Мать твою, я тебе выложил свой путь, а тебе всё стало понятно?» Акс вспылил, но сдержал гнев внутри, где-то очень очень близко к горлу. Лефо это заметил (это наверняка было несложно) и добавил:       — Меня давно не влекут такие вещи. Сказать по правде, меня мало что влечет. Разве что магия, но не могу сказать, что я её не боюсь.       — Трусость не лечится, — не самым тактичным образом проговорил Акс.       — Совершенно верно. — омрачившись, ответил хозяин. Он наверняка собирался сказать еще много всего, но — была то мудрость, добытая со временем, или же простая уступчивость в характере — перевел тему. — Я буду в Тоташе. Хм. Вы сможете меня найти где-нибудь возле реки. Я люблю реки, а там их, как известно, великое множество. Красивейшие реки…       — Но перенести нас туда не потрудитесь, — чувствуя несправедливую обиду, выросшую, как сорняк, внезапно и не к месту, проговорил Акс.       Он напрягся и вдруг перевернулся внутри, совершив фигуральный кульбит, которые так страстно лелеяли маги из разведывательных отрядов (и ни в какой ситуации не отказали бы себе в удовольствии добавить любому делу чуточку артистичности, исполнив пару — тройку синхронных акробатических трюков). Тупые маги, и тут они, как нельзя кстати. Но Аксу было не до саркастичных хохм. А что если Лефо сейчас скажет, что это в его власти — перенести их в Тоташ? А если к Астролябии прямым рейсом? Акс ощутил ядовитое разочарование где-то в районе селезенки, расползавшуюся щупальцами вниз, к кишкам, и вверх, к горлу. Будто всю его жизнь сейчас лёгким движением руки, непринуждённым щелчком обесценят.       «А разве главное — результат?» Та же желчь жевала его всё жёстче. Буквально перемалывала, пропускала через ряды острых зубов и кислоту, и выплевывала тут же. Рвотную массу, собранную в форму человека, но без желаний и мечты. О гордости Акс даже не заикался. Во-первых, он её, за компанию с честью, лишился давным-давно, в одной хорошей компании, где главным всегда был результат, стоящий свеч. Гордость зачастую просто мешала тому, чтобы его добиться. А во-вторых, эта штука была выдумкой, на редкость бесполезной. Существовал в списках Акса отдельный пунктик под названием «эфемерная херь», как его однажды назвал Акс — он вообще редко вникал в размышления Акса, иногда только пару минут морщил лоб, и то до первого наводящего неоднозначного вопроса, после которого имел привычку посылать друга куда подальше. Акс же жил этими вопросами, и жизнь была поиском ответов на них, и тем ему жизнь нравилась: ответа на них не существовало. (А вот на некоторые ложно необъяснимые вещи вроде гордости — очень даже, причём элементарные; гордость, честность, табу — это смешные своей непрочностью и надуманностью выкидыши мозгов, нужные, как и принципы, для необходимого утешения людского.) И вот сейчас, когда возникла угроза получить ответ на один из вопросов, Акс хотел закрыть уши и никогда не получать этого ответа, потому что так не должно быть. Так было бы бессмысленно. Так не было бы смысла для его тяжкого, но дьявольски интересного волочения по пустыне существования, каковым он привык его видеть.       «Ни капельки. Но пути к нему — очень важны, чтобы ими жертвовать. Результат должен обладать правильными усилиями, чтобы стоить чего-то». Как говорил ему один знакомый, каждый вуф умирает, как по меньшей мере, раз в жизни — и никогда не задумывается о том, чего ему стоит та смерть, и, следовательно, та жизнь, которую он прожил, и ему ведь вовсе не обязательно так думать, ведь он вуф, коему не приходится испытывать какое-то сомнение или же неполноту от собственной жизни. То ли дело человек, которому, чтобы насытиться, придётся умереть от того, как много он выпил, или же оттого, что он с головой ушёл под толщу своих идей. «Необязательно тонуть в своих целях, точно? Можно выбрать, в чем, да, сраная судьба?»       Стоило бы понять, что им движет — и откуда оно взялось. Если не цель, то что?..       Лефо покашлял в кулак и посмотрел на него, наверняка намокшего и облепленного каплями пота на лбу и висках.       — Да, — неожиданно просто и непринуждённо он кивнул. — Мой домик устроен так, что в нем нельзя перемещаться нескольким… Я… Могу только один это делать. И не могу покидать его. Хм… Есть такие места в мире, которые ведут себя немного неправильно из-за магии. Странное время, странное все. Моя «Хабенула» — одно из таких мест… Но, конечно, я могу дать вам две добротные койки. Особенно удобные они после трех дней без сна, гарантир… Кху-кху! В общем, если хотите — падайте на них, прямо здесь. На ночь — к вашим услугам… — он вдруг охладел и заговорил металлически скрежещущим голосом. — За то, что вы убьете парочку магов и принесете мне их сердца, я вам отплачу. — Хозяин так и не притронулся к своей еде.       Акс испытал такое облегчение, что ничего не ответил, а только растянулся на диване, расфокусировав взгляд. В голове вился твой вихрь и царил такой бедлам, что «сон» звучало примерно так же обворожительно, как «Астролябия». Баланс восстановлен. Чед горячо, не скупясь на красноречие и ругательства, отблагодарил хозяина таверны. Акс его слушал, но не сумел внять словам, только одно отпечаталось в голове: когда друг повернулся к нему, смерил невыразительным взглядом и одарил лаконичным «дебил». После он принялся выпрашивать сигары, но тогда уже Акс обозвал его мудаком и напомнил, как тот подыхал после последней порции этой гадости. Лефо по-стариковски потёр поясницу, кашлянул и пошёл за раскладушками, не желая быть свидетелем словесной перепалки со злостным нарушением личного пространства и достоинства, за что друзей бы непременно осудили и запихнули в клетку на пятьдесят ночей. Чед остался без сигар, а Акс — без настроения.

***

      Он раздумывал о Лефо долго и тщательно, но не сделал ни единого дельного вывода. Слишком мутен престарелый хозяин таверны, слишком мутно его прошлое. «А впрочем, не насрать ли?» Очень даже. Акс так и поступил, посетив местный уличный сортир, пожалуй даже в худшем состоянии, чем гостиничный, и вернулся обратно. Мысленно он пришел к компромиссу со своим мозгом, порешив на том, что разузнает всё до мельчайшей подробности у него, когда продерется через Ям’Суф в Тоташ. К тому как он, скрипнув дверью, наступил на добротный, надежный паркет своего пристанища, времени на диване уже храпел Лефо, а Чед лежал с открытыми глазами на одной из двух действительно отличных раскладушек: широких, с целыми пружинами, самую малость продавленной и растянутой материей и подушкой у изголовья. Акс постоял три секунды, любуясь на творение гениев или богов, и рухнул довольной физиономией в подушку. Позже он перевернулся, конечно, потому что в ноздри набились перья и щекотались, веки кололи они же, а воздух еле попадал. Для того чтобы «заснуть» потребовалось пять минут, несмотря на храп Лефо. На самом деле, интересная штука: под постоянный хорошо слышимый шум заснуть куда проще, чем когда донимает тонюсенький писк, похожий на зуд в голове, чьего-то голоса: ведь мозги не успокоятся, пока продолжают слышать звуки, слова и фразы. Мозгам тяжко думать в обычном мире…       «Спи, чтобы утром вновь радостно открылись глазки твои и встретили добро», — вспомнилась глупая фраза. Что бы она могла значить, по мнению матери?.. Теперь-то эти слова ему еще бесполезнее, чем сломанные часы. Не выйдет открыть глаза у того, кто их денно и нощно не смыкает. Теперь-то он заснет должным образом, как подобает тому, под чью кожу запустила когти тьма… Да ведь?       Резко в голове посветлело, как если бы перед глазами ударила в землю молния. У него случился приступ дежавю — и тело выпало из транса перед засыпанием и покатилось с нещадной скоростью с обрыва… Всего через миг он широко распахнул глаза, тяжело вздохнув и отерев пот, и попытался угомонить надрывающееся от испуга сердце. Проклятые сны!       Его отбросило в прошлое, когда он так же едва не заснул привычным детским сном много лет назад. Тогда это было позволительно, но сейчас — ни в коем случае. Ровно так же где-то на фоне вибрировали, проходя по металлической решетке кровати, голоса: сиплый, увядающий почти до хрипа мужской бас и женский шепот, иногда плескающий эмоциональным звоном.       Акс всегда вспоминал ту единственную фразу матери, выплеснутую на отца во время последней их ссоры. «Я должна дать ей выжить! Я любой ценой должна постараться!.. Если это поможет еще и всем… Афина не заслуживает смерти, она должна жить!» В ответ отец что-то возражал, но Акс его не слушал. Это были оправдания матери, ее исповедь. Но были ведь и другие слова, оставленные напоследок в самом сердце Акса, да подальше от разума, чтобы не мешать ему размышлять об этих.       Кажется, он отдышался и сосредоточился. Прочь, вредные мысли.       …Но вот в другом мире, не знавшем ни звуков брюзжащей из-за стены мелодии и пьяных громких разговоров, ни запахов, многолетней вони спиртного, думать гораздо сподручнее. Главное — не смотреть ни на кого. Это дело наскучило гораздо быстрее, чем Акс ожидал, и он не смог усидеть на месте. Не ноги, но голова, её внутреннее содержание требовало активности.       Акс соскочил со своего ложа и босиком поплелся за дверь. Будь он реален, ступни тут же пробрало бы, пальцы сами собой сжались на ногах, и парень запрыгал бы на пятках. А так — просто шёл, размеренно, плавно, и так на этом сконцентрировался, что позабыл о главном, а вспомнил, когда уже стало поздно. Ладонь легла на дверь и по ошибке попытался толкнуть её, явив взору дикое зрелище, мимолетное, но мгновения тут более, чем достаточно — острое зрение Акса заприметило каждую деталь. Он прошел сквозь дверь, будто той и не было почти — но не совсем. Он прекрасно ощутил, как каждая щепочка касалась каждой клетки его организма, и поежился от неприязни — но это сбило его с толку и отвлекло от главного. Зрение Акса уцепилось за все. За каждую уродливую голову в виде промежности или внутреннего органа, а может и вовсе чего-то странного, но оттого не менее омерзительного. У стены сидел музыкант и небрежно дёргал за струны своего инструмента. И хотя с шеи начинался какой-то несуразный маленький отросток, парень ощутил недоброе внимание к себе. Оно было естественным разве что в обычном мире, но тут — очень наряд ли. «Главное — считать», — напомнил себе Акс. И вместе с тем — о том, что он забыл проверить, спрятал ли сумку с сердцем. Пришлось вернуться.       Проходя мимо Чеда — внезапно задремавшего так, что пушкой, наверное, не разбудить — он вдруг приостановился, заметив что-то на его шее. Что-то двигалось прямо под торчащими шейными позвонками, и, прикрываясь ладонью, дабы случайно не увидеть ничью физиономию во тьме, он пригляделся. Подвигаясь ближе и ближе, на расстояние пальца, он повторял в голове: «один, два, три…», пока не показалась «что-то». Акс на миг сощурился, не сразу разобравшись, а потом беззвучно вскрикнул: «Твою ж!..» — и сердце пропустило удар, а дышать он не мог минуту точно. На лоб выбрызнулись капельки ледяного пота, стекли на глаза — рука искала спасения от омерзения в другой руке. Ладони терлись друг о друга, не слушая мозги — хотя те уже остыли и обработали произошедшее.       Это была черная, мохнатая тварь. Восемь лап, словно впившихся в голову, влажное брюхо и выдавленные изнутри волдыри-глаза. Акс натянул рукав на кулак как можно высоко, зажал его и ударом отбросил паука в сторону — тот побежал прочь, почувствовав, что погони не будет. Но все равно парня пробрало от мысли, как своими цепкими хрустящими и костлявыми пальцами эта гадость ловит его предплечье, карабкается через локоть, плечо, к самому суставу… Он смахнул гада и поскорее убрался из комнаты, так в итоге и позабыв о сумках.       Пауки — мерзость, что сама, небось, не подозревает о своей мерзости, по ним не понять, как по змее или ящерице, что они намерены с тобой или собой сделать. Их поведение вызывает лишь ужас потому, что противоположно всем излюбленным человеческим повадкам, в пауках невозможно прочесть ничего: ни агрессии, ни смены состояния, ни предугадать движения. Они настолько далеки от людей, что обязательно будут убиты, выпровожены из мерзких тел, одиноко покачивающихся на паутинных сетях, чтобы на их место пришел следующий — и так до бесконечности. Если бы у них была своя подноготная, скрытая от чужих глаз, то настало бы горе каждому, кто довольствуется неведением в окружении снегов и холодов… Считать, главное считать.       Нужно считать, чтобы не пропасть на сто или тысячу часов вместо десяти — так ему сказали однажды. Тогда ты будто постоянно наблюдаешь за скользким и юрким зверем — временем — держа его прямо в руках. Хотя его на деле и не существовало никогда, но каждый его чувствует и подчиняется ему… Как глупо, подумать только. Внутри здания с этим проблем не должно было возникнуть — там он мог представлять себе нормальную скорость движения всего, но вот где-нибудь в поле придется за этим следить.       Все они тут — все, о ком с ненавистью размышлял Акс всю жизнь, все, кого он видел начиная с рождения, но куда реже — собрались в одной-единственной таверне. Собирались подвое, потрое, или же вливались в остальное скопище из пятнадцати человек. С премерзкими головами, не просто уродливыми, а именно избитыми, искалеченными, кровоточащими и гнойными. Не будь на них безразличного смирения — даже могли бы вызвать сочувствие… Хотя нет. «С какой стати я должен помогать шлюхам — даже если это моя жена с моим новым ребенком», «Мои права, мои желания все вокруг унижают», «Ничто, кроме моих инстинктов, меня не сдерживает — а они твердят трахаться и бухать». Как же славно этого не слышать, хотя бы, пусть и знать, что ничего иного, как вонь, ожидать от смердящей помойки не стоит. Только хозяина нигде не наблюдалось — видать, он если и пытался когда-то отторгать подобное, то быстро сдался — и решил просто не замечать. Видать, он тоже не прочь, чтобы ему размозжили голову чем-то твердым и тупым.       И всё же прикосновения посторонних взглядов его напрягало. Акс не видел этого, бесспорно, но готов был поклясться, что чёртов взгляд вперился точно в него и пронзал холодным лезвием. Хотелось деть себя куда-то, чтоб не попадать под эту струю, поток ледяной эмоциональной мощи, прорывавшуюся из одного мира в другой, но сдвинуться казалось невозможно. Долбаный музыкант поднял палец и указал прямо на Акса — сердце того так и рванулось прочь из рёбер. Заколотилось барабанной дробью. Акс не долго думая вломил бы ему по самое не горюй, однако в него врезался кто-то сзади, едва не сбив с ног.

***

      Не слышно было Аксу, что пел, словно птице подражая, в то время музыкант, перебирая струны своей лиры. А струились изо рта его, предчувствуя вкус крови и металла, смытые в желудок волной вина, слова красноречивые, в голове выдуманные, да только пронзающие самое сердце ярким лучом. Прежде всего он протянул про себя, так тихо, чтобы внимание заострилось крепче всего на словах, однако уши не расслышали слов.

«О, птички-невелички… Кто вам шепчет тихо, Что летать не лихо Только вам? А ваши братья Все в капканах без дыханья».

      И узрел Акс музыканта с лирой в руках, да не смог услыхать ни единого слова из тех, что тот, предчувствуя чужие руки и волю, видя дальше прочего постояльца, осмелился издать, полный скорби и умиротворения. Тогда уже музыкант дал волю голосу:

«Возносят к древу светло сердце Страданий полные плоды, Но языки и лепестки их Обречены на тяготы...»

      Скорбел он оттого, что не так далеко видит его разум, чудесно преобразившийся благодаря светлому сердцу, коим одарил его злого умысла человек, а умиротворен был от понимания, что чувства его так же слепы, как глаза, и что нет нужды стараться выпутаться из того вихря, который растет из переплетения времен в саду невообразимом.

«Не бойся, ибо я с тобою, Севéру вас отдать и югу — отпустить. Веду покончить с давнею борьбою Покуда сердц властитель не убит»

      С гордой головою он встал, когда встал на другом конце комнаты человек вида недоброго.

«Тот зверь, что всеми ненавидим, Что чревом рóжден нелюдским, Что Айвель назван поневоле, Зываться будет всеблагим».

      Когда тот сверкнул глазами, оборотив свой взор от внутренних помещений этого живого дома, то не мог музыкант отвести свои неясные, опьяненные очи. Направился к выходу он, чувствуя тихие шаги озлобленного человека в дрожи пола, смешивающейся с его дрожью подобно тому, как смешивалась храбрость сердца с отрадой в голове за то, что положено ему избавить дорогих друзей от хлопот. Пускай будут они в печали — но сердце останется навсегда в их руках.

***

      Акс ринулся прочь, понимая, что дело плохо. Если о нём узнают, хорошего в этом будет мало. Он обернулся, вжавшись в стену и изрядно паникуя, и тут же понял, что зря «трухнул». Существо, с ним столкнувшееся, распростерлось на полу, почесало затылок и заткнуло единственное отверстие на голове в виде трубочки бутылкой, наверняка при этом раздрадающе причмокивая. «Вдрабадан. Хоть лоб ему я расшиби — он хера с два что-нибудь понял бы». Как оказалось, музыкант указал пальцем именно на этого присосочника, судя по тому, что он подошёл к нему, поднял за шиворот и усадил на стул — голова того безвольно уперлась в стол.       Акс покачал головой, чувствуя себя последним параноиком, и двинулся куда собирался с самого начала. Отворил дверь с сеточкой, вышел на улицу и осмотрелся. Таверна сверкала неприятными яркими цветами даже во тьме, поэтому парень поспешил отвернуться и вообще уйти, ведь оставаться он не намеревался. Разведать дальнейший путь к Ям’Суф — вот его задача. На миг его передернуло — привиделось, что таверну, словно гостиницу старика-извращенца, разрушил какой-то ураган, и от него остались несколько стоек с балками, да груда мусора. Но и это отпустило, и испуг окончательно отступил. Не хватало еще чтобы здания во тьме оживали и преображались — тогда он рехнется с концами.       «Раз, два, три…»       Позади таверны лежала небольшая груда вусмерть пьяных тел — ворочающихся, но не настолько активно, чтобы отличаться от водорослей. Одежду было не разглядеть, однако, похоже, виделась там и форма пограничников. Акс поморщился и отвернулся. Мерзость. Запашок, небось, стоял райский.       Тут же кто-то старательно прибил скверно и безграмотно написанную вырезку из газеты: «Это болезнь словно бы пытаеться отобрать из людей число тех, кто приспособлен лучше всех. Оно поднимает бунт в организмах и переворачивает порядок с ног на голову. Оно порождает опухоли и замедляет старения! Молите Великомогущего о спасении!»       Он обращал взгляд к поднимавшемуся черному Люсу. Эх, наконец-то рассвет, наконец-то новое начало!       Тут-то и думалось прекрасно, и мысли рождались здравые. Акс прокручивал в голове уже оставшийся позади день, пока не остановился на одном моменте. Его впечатлил акт доброжелательности, так что он погрузился в глубочайшие раздумья, полные сомнений и споров с самим собой, странно волнующие. Они походили на погружение в какой-нибудь железный чан с водой, в который не проникал ни единый лучик света — как не проникало в разум Акса ни единое постороннее вмешательство, способное сбить с толку. Можно сказать, до самой границы. Он смутно, сквозь дымку отвлеченных мыслей помнил, как они распрощались с удивительным престарелым хозяином бара, его крепкое рукопожатие, прощальные приторно-яркие огни гостеприимного заведения. А дальше, как и должно было, всё погрузилось в туман отвлеченных размышлений. Как видно, из этого он немного потерял. Пейзажи ничуть не изменились, да и местность немного потеряла от того, что наконец-то исчезли гадкие дома Термии.       «Семь, восемь, девять, двести девяносто. Один, два, три…»       Путь чист, хотя другого не стоило ожидать. Изо рта у него вдруг просочилась слюна — в том мире. Безлюдная дорога, тянущаяся от рухлядей до самой границы, тонкой нитью соединяла две худшие стороны Медеи: нищету и религию. Конечно, тащиться вплоть до бездомных рубежей Акс не стал, для очистки совести достаточно половины пути. Но даже на это у парня ушла, точно что, сраная уйма времени, проведённого, однако, с некоторой пользой. Пять часов Акс по очереди передвигал ноги, не чувствуя усталости и боли, которую должен был причинять гравий голым ногам. Ни души. «Идиотская фраза», — проворчал Акс и стал искать поблизости что-нибудь опасное, достаточно, чтобы убиться. Искать пришлось довольно долго — ещё бы, попробуй найди посреди бескрайнего поля глубокой ночью, пусть и красной, как поздний закат, что-нибудь острое или твёрдое. Камнем разбивать голову — идея так себе, после этого голова долго болела.       Спасением, или лучше сказать погибелью оказался обрыв, который заметить из-за травы высотой по грудь сложно. Акс не слишком быстро побрел к нему. Ему дано уже удалось смириться с мыслью, что нужно убивать себя каждую ночь. И что нужно видеть людей такими, какими они в конце концов станут. Обрыв в овраге — что надо, метров пятнадцать лететь вниз. Головное — головой. Стоя на высшей точке, он глядел под ноги, а потом поднял голову и оглянулся. Позади что-то вдалеке сверкнуло, настолько слабо, что увидеть это можно было только в одно мгновение, а затем глаза переставали различать из-за мерцания. Но Акс тут же узнал этот огонёк, пусть он был сейчас чёрным: граничные огни. Ям’Суф очень близко. Не ясно — радоваться этому или нет.       Умирать было не слишком страшно, но и не слишком приятно. Всякий раз, когда Акс ломал себе голову или вспарывал вены или продырявливал висок, находилось место странной мысли, что этот выстрел или что бы там ни было — последний. И она была действительно страной: убиваешь себя, чтобы проснуться — и умираешь, оттого и не просыпаешься. Поначалу от вида оружия или предвкушения предстоящего дрожали руки и ноги, но со временем это прошло, остался только холодок под брюхом.       Не отрываясь от точки, в которую смотрел до жуткой боли и зуда, он шагнул вперёд и полетел вниз. Последним, что различил его мозг, стал булькающий хруст ломающейся шеи, а через миг мир стал обычным.       Теперь — по новой. Почти всю дорогу заново. Это неимоверно скучно, но иначе никак, к сожалению. Акс вздохнул и принялся будить Чеда, а Лефо на месте не было. Чед проснулся со стоном и обиженным взглядом и, вообще говоря, в состоянии вовсе не соответствующем тому, как должно выглядеть человеку, проспавшему много больше трех часов.       …Неизвестно, что. Дальше — сплошная неизвестность, сплошные сомнения: это тебе не зреть глазами в ту сторону, в какую вздумается, с любой стороны. Здесь — время, которое никогда не оборачивается вспять… По крайней мере, точно не в головах людей. Точно не в тупых мозгах Акса.       Это падение в бездну, отсутствие покоя, отсутствие точных ответов. Именно таким Акс и ощущал себя в этот день. И что с этим делать?.. Ведь он именно что понятия не имел, как ответить на этот вопрос.       Астролябия была совсем иным явлением в его жизни, нежели любое прочее размышление. Не теми обыкновенными мыслями, которые могут невзначай прийти в голову кому-то, или же знакомому этого «кого-то», или же вообще кому угодно. Не теми мыслями, которые постепенно вырастают из основания, из корней стволом и кроной древа, и представляющего собой эту мысль. Это может быть чей угодно саженец — но видеть его будет каждый сосед, каждый мимо проходящий зевака.       Те, привычные мысли, могут быть самыми разными: от внезапного открытия для самого себя неописуемого вкуса свинины — до научно выстроенных теорий, проверенных и башковитыми седыми кряхтящими маразматиками, и наивно-бравыми врачевателями, мнящими себя эталоном человеческого альтруизма, и рабочими со стертыми руками, желающими малость подсобить себе и увеличить урожай картошки. Таким людям будет все равно, чье то дерево — они одинаково с хозяином взглянут на него, одинаково подумают что-то свое. Как эти мысли рождаются в жизни — так и сама жизнь предваряет зарождение мыслей, будучи предтечей всех процессов, пусть и побочных, пусть и примитивных, в черепной коробке, в серой жирной массе, свернутой в ком.       Такие деревья можно как угодно на свой лад использовать — и позволять кому-то проводить то же самое. Однако они не сгодятся для того, чтобы однажды прийти и сказать кому-то: «Погляди! Это не дерево — это наш мир заключен весь в нем, а мы — вот те муравьи, что бегают по коре вверх-вниз». Это никогда не получится внести человеку как данность — ведь человек привык полагаться на свое тело и свой мозг, а те твердили человеку всю жизнь: мир — тот, каким ты его видишь. Это может быть сумасшествием, крайне сильным навязыванием — но не искренней верой, происходящей из самой себя, а не из страха, не из правил, которым подчиняются все. Это — все равно что пытаться принять то, что разум заключен в чьей-то власти, и не осознает этого лишь оттого, что власть не позволяет этого… Ведь нет этой власти — сколько ее не ищи!       Можно придумывать бесконечно длинные описания самых сложных вещей во Вселенной — но они не требуются тем мыслям, которые представляют из себя истинные, фундаментальные соображения, почти что веру… Но Аксу никак не хотелось обращаться к этому слову.       Он крайне редко полагался на что-то, не проводя проверок, не подвергая критике, не окидывая скептическим взглядом — ведь сам мозг далеко не идеален, ведь все, что он порождает — это те самые мысли, хранящиеся специально в таком виде, в котором возможно для мозга. Но ценность Астролябии была для него более, чем очевидна — безо всякой проверки.       Прорехи в настоящей вере, противной Аксу, как человеку, однако неотъемлемой для любой из жизней, — вот куда закрадываются мысли. Размышление, соображение, воображение: столько слов для описания того, что человек создает, но ни одного подходящего слова для того, на чем слеплено само сознание. Его непременно стоит найти — и, пожалуй, именно в памяти. Именно из памяти берутся все те Вселенные, в которые вселяют из небытия человека и его разум. Память — это корни дерева, из которых произрастают ствол и крона. Память и прошлое — это то, что управляет всем в мире, предвосхищая будущее. Потому-то все, чем занимался Акс прежде, можно, как неудачную рукопись, швырнуть в костер.       Астролябия, про которую рассказывала милая женщина когда-то в прошлом… Все берется из прошлого. Только не из того искаженного и вывернутого абы-как, которое плоховато сохраняется до последних дней — а из веры, заложенной тогда.       Его шея хрустнула еще раз — и заставила переполошиться: неужто она на сей раз сломалась и в реальном мире? Но нет… Такого никогда не произойдет, так что… Чего бояться? Бояться больше нечего. Стоило бы научиться управляться с сознанием так же быстро, как с жизнью.       Чед уже не спал, как ни странно. Лежал, уставившись в потолок самым свойственным себе образом.       — Кто снился? — с нарочитым любопытством спросил Акс. От губы до подбородка присохла слюна, и он пытался её отскоблить.       — Мамаша твоя, — ответил Чед. Тут же поднялся, направился куда-то — оказалось, что к раковине, любезно расположившейся прямо под окном. Такой конструкции не встретишь на юге, здесь уж точно: баллон с водой наверху, под лучами Люса, нагревается и хранится какое-то время, а затем переходит в трубку, спускается до раковины и завершается блестящим краником.       — Повезло, что не папаша. Ты готов? Идти можешь? Перевязка? — вдруг вспомнил Акс. Наверное, из-за ран Чед или долго не мог уснуть, или скверно себя ощущал. Наверное, стоило вспомнить раньше.       — Кхе, не откажусь… И кстати, где Лефо? Он мне обещал сигару, — невзначай, отвратительно наглым тоном добавил Чед. — И только попробуй начать мне затирать какую-нибудь хрень вроде вчерашней, я тебе весь портсигар в рот затолкаю.       Он навис над металлическим тазом, из которого по трубе наружу также сходила вода, и открыл кран, набрал в рот воды и запрокинул голову, полоща горло. Звук пыток, еще один шрам — Акс не мог спустить глаз с обращенного к потолку Чеда, ведь на самом деле видел, как другого человека, без лица или внешности, упирают лбом в ведро с водой до посинения и ослабевания, до тех пор, пока булькающий шум не стихнет. Его окликнули — и он поплелся, не отмирая глазами и мозгами, умываться следующим, согнулся враскорячку, упершись новой рукой в стену, и подставил голову под струю. Теплая, пропитанная светом и куревом. Обмякшее, с рвущимися ребрами и трескающимися легкими.       Акс пожал плечами и напустил равнодушия, в то время как внутри него разгорелась обида. Да зачем же ему это всё?.. Нет, стоять — лучше остановиться сейчас. Он слабо ударил себя по груди, чтобы выбить из головы все лишние мысли, и сердце откликнулись тревожно жалобным стуком, сопровождающимся болезненным уколом.       Он посмотрел на странные часы, которые оказались прямо перед носом… Как он позабыл про них во тьме? Так было бы намного проще перемещаться — если взять их с собой. Он пригляделся… Ах, видимо, не проще. Стрелка часов, тонкая золотистая иголка, как бешеная, крутилась с куда большей, чем нужно, скоростью, и никак не могла решить, какого же направления ей стоит придерживаться. Она вымазывала белый циферблат в размытые жёлтые полоски, полупрозрачные, но отлично видные. Тьме такое хоть и родственно, покуда она сама хаотична до предела, — но не пригодно для ориентирования. Акс моргнул — и часы замерли. Ох уж эти удары головой…       Будто в подтверждение того, дверь с оглушительным ударом врезалась ручкой в стенку, дополнив вмятину в дереве новой трещиной, и на пороге показался собственной персоной хозяин «Хабенулы». Он тащил несколько бутылок: две маленькие, прозрачные с голубовато-зеленым отливом, и одну красную, с вином, видимо, еще у него был какой-то какой-то мешочек, да и вообще Лефо выглядел крайне озабоченным, а ведь гости даже встать не успели, и несколько раз странно глянул на Чеда, пока Акс был слишком занят сборами, чтобы уделять этому внимание. Приближался, судя по виду за окном, ровно тот час, в который они и забрели в таверну. Лефо словно из-за этого и торопился. Ещё у него за спиной оказался целый короб жареного мяса — которое Акс не учуял и которое пожирал взглядом Чед. Хозяин поставил короб на стол:       — Вам понадобится спирт, уж поверьте мне, — суетно заявил он, потрясая бутылками с прозрачной жидкостью. — А ешьте — сейчас. Когда пойдете к горам, не идите через границу, там сейчас везде понатыкали много солдат — и все злые, как собаки… Кучу посуды мне перебили, не говоря уж о людях, весь доход мне убили… Гху!.. Главное — не забудьте про магов! Идите как можно западнее, прямо к лесу. Там есть тропа, не сомневайтесь — главное, думайте мозгами и следуйте туда, куда укажет сердце.

***

      За бразы редко можно было купить то, что по-настоящему нужно людям, подсевшим только на выпивку, райницу или что угодно. О, да, они это прекрасно понимали — понимали всё. Что-то большее, чем прежде, каждый раз выходящее на новый уровень значимости. Коль отдал деньги на пиво — изволь отдать жизнь за галлюциногенные травы. Коль тратил месяц за горсть трав — изволь истратить год за мазь, разъедающую слизистую и отправляющую в удивительное странствие. Путешествие в мир, созданный изрядно подтекающей крышей, созданный из простых, бессмысленных, извращаемых желаний. Поток желаний — бесконечный, а время — вовсе нет.       Может казаться, будто каждый раз ценность получаемого тупым мозгом удовлетворения — новой порции, дозы, просто самого факта приобретения — повышается в разы. Получаешь второй бокал — и вот ты совсем весел, совсем забыл о том, что живешь в Термии и растишь детей, что возвращаться нужно будет в дом из досок с земляным полом, не попавшись в лапы головорезам, чтобы через три часа идти гнать двух тощих овец в загон, чтоб выжать у них еще стакан молока да зарубить на котлеты. Чтоб собрать их навоз и подлатать им крышу. Через неделю таких работ решаешься купить размолотой сушеной травы, по словам хозяина Абаддона, выращенного где-то на севере — и на целый день выводишь из головы, буквально рисуя поверх предыдущей картины, что-то очень странное, но такое далекое от того, что умерла твоя жена, а деньги закончились и еще скоро не появятся даже для похорон, что не хочется отказываться. Еще через месяц ты вгрызаешься, едва не задыхаясь в куски застывшего, похожего на масло, липкого варева, забиваешь им ноздри и рот — и на неделю отдаляешься от пропажи своих детей, вышедших из дома ночью, оставаясь лежать на столе, если тебя не вынесет тот же хозяин Абаддона на улицу, под забор. Пока, вскоре, не начинаешь подозревать, что попал в какой-то сраный круговорот, и не чувствуешь разницы между этими самыми новыми дозами.       Но мозг по-прежнему туп, и иллюзорность удовлетворения для него, может, и понятна, но необратима. Мозг не живет в бесконечности, сознание не живет в бесконечности — в петле, сотканной из циклических повторений, — оно может видеть только кусочки, тонкие нити или вырезанные лохмотья. Время человека — его собственное, внутри бесконечного окружения, чья нескончаемость так ярко и бессовестно проливается в простой покупке бутылки вина, такой же обрывок. Время человека — часть его сознания, ему не следует противиться своей ограниченности, ведь только так оно будет существовать… Наверное. Это вряд ли возможно узнать с помощью такого же сознания, такого же мозга, в таком же клочке времени.       Термийцы кромсают свой мир, удаляя из него сомнения и оставляя куски желаний, чувств, хотений и стремлений. Тут уже речь идет не о головорезах, а именно о тех людях, у которых жизнь складывалась малость получше — ровно настолько, чтобы хватало регулярно пользоваться услугами Абаддона. Это те люди, которые намеренно выпускают свои жизни из рук, на милость судьбе, и рубят на корню все мысли об этом.       Термийцы с воодушевлением берутся за все то, что могут себе позволить, рьяно истребляя всякие законы и правила, ограничивающие их право загонять себя в чувственную кому. Что это такое? Это, решил Акс, состояние апатии и неспособности испытывать хоть какие-то чувства в ответ на любые внутренние раздражения и возникающие образы. Как этого добиться? Постоянно вызывать бурю эмоций, противоречащих собственным представлениям о самых базовых вещах, тем самым подрывая почву под ногами. Прямиком в пропасть.       Люди Термии привычны хвататься за первое, что их мозг может принять за благо, и верно следовать этому пути, пока ноги идут. Хвататься двумя руками за то, что ненадолго заставит их забыть про обрыв и бездну, разверзшуюся под ногами.       В термийцах, не верящих в высших богов, нет сил и сдерживать страх от сомнения во всем, за что ни возьмутся. Этот страх возникает не на пустом месте: пока ты сам разрушаешь собственную жизнь, не так то просто придумывать этому оправдания и возлагать надежды, что все само собой исправится.       Насколько глубоко прогнивает мозг, когда ощущает вседозволенность и сокрытие от посторонних глаз? Они все-таки не те разбойники, у которых в голове уже совершенно пусто. Их верования заключаются в уповании на безболезненное существование, несмотря ни на что. На одиночество, позволяющее гораздо больше, чем общественная жизнь, и на бесчувственность.       Быть может, так выглядят зародыши веры? Или, вернее, погибающие от удушья пуповиной преждевременно выползшие из чрева верования. Ведь им наверняка удобно вознести эти образы над остальными, словно первоначальные маяки всей жизни. Удобно — а больше ничего и не нужно.       Хотя все-таки навряд ли страх можно назвать какого-то рода верованиями. Даже если в пьяном и укуренном виде эти люди верят в то, что нагрянет неудержимое решение всех их проблем, даже если во время дикого молотящего отходняка они готовы на куски порвать любого за утоление жажды и избавление от боли, впоследствии всегда наступает трезвость. Трезвость ума — практически здравомыслие — становится источником сомнений, притупляющих голоса веры и желания, голоса подсознания и тела. Вернее, оно появляется из попыток этих голосов перебить друг друга, возобладать над друг другом. У человека появляется сознание — и, разумеется, не приносит ему ни малейшего удовольствия. Оно — внутренний голос, вертящий человеком практически как вздумается, лишь бы уберечь от могилы. «Выпей сегодня поменьше, чтоб удар не хватил», «Сделай перерыв от сигар на часок», «Нужны деньги, сходи завтра тоже поработай», «Хорошо бы купить еды вместо райницы».       Что есть в башке у пьяницы, который еще не напился, но уже не страдает от похмелья, и тем самым освободил чуток места в голове для раздумий и образов? Поди непаханое поле мыслей о том, как заработать на следующую порцию райского удовольствия… Но что-то кроме этого?.. Что есть в башке у хозяина десятка полок с бочками и бутылками спиртного? Вера, что это принесет ему выгоду, деньги, счастливое осознание своей надобности самому себе? Что есть у такого человека, кроме желания удовлетворять самые низшие потребности прежде всех прочих, и страха, что они не исполнятся?       Что есть, в конце концов, у Акса?       Рука?       Чед?       Астролябия?