Астролябия

      Известно, что еще в зародыше человеческого разума выделилось особое местечко для иерархического видения мира. Это отголосок животного поведения, который когда-то помог человеку вырваться из оков инстинктов и найти в себе силу воображения. Однако некоторые безмозглые существа (в основном, монахи) усердно ваяют огромные схемы, необъятные системы, целые принципиальные аппараты «устройства мира». Они старательно выписывают числа, символы, ангелов-хранителей, покровителей, духов и даже списки запасных имен каждой отрыжке. Они выстраивают цепочки превосходства-поклонения каждого обосранному пеньку в лесу, каждого зассанному камнешку на дороге и каждой блохастой твари в мире. Полки длиннющих свитков рассказывают о предписаниях и запретах, о которых толкуют мудрецы выходцы из оккультных семейств в своих священных писаниях. Книги, толстенные и тяжеленые книги вместили бы в себя дай бог частичку потока их воспаленного сознания по поводу того, кого можно считать еретиком, а кого — пророком господним или его указательным перстом. И дни ушли бы на то, чтобы рассказать о парочке демонов из тысяч, заполонивших ад: о том, кто за какой грех отвечает, кто где летает, кто чью праведную жопу трахает.       «Ещё один способ рассортировать людей, как мясо. Осталось только распределить слои населения по тому, на чем люди ездят в город, для полного счастья!» Что-то занятное было, впрочем, в описаниях самого ада и его девяти колец, опоясывающих грешников, в единственном тексте о религии, который он прочёл своими глазами. Он сам домыслил схему и дополнил одним кольцом, казалось бы, жизненно необходимым в вопросе вечных страданий, запугивающих огромное количество людей даже без каких-то доказательств.       Первое кольцо ада заключает тех, кто не по своей воле оказался грешником. Здесь безмолвной скорбью пытают младенцев, которых родители не приобщили к вере, а также взрослых, кто жил согласно устоям, однако не веровал в Великомогущего.       Второе кольцо заключает тех, кто по своей воле совершал отвратительные совращения себя и других людей. Пытают тошнотой и головокружением от верчения в нескончаемой буре тех, кто предпочел голые телеса и животную страсть духовному наслаждению, при жизни являющемуся исключительным страданием, от любви.       Третье кольцо заключает тех, кто решил отдать всего себя даже не другому человеку, не удовлетворению с помощью оральных и генитальных массажей, а пожиранию еды. Что-то разумное, касающееся уничтожения животных и растений лишь затем, чтобы насытиться сполна, здесь имелось, пожалуй… Да, откровенно, иногда хотелось пожелать кому-то сгнить под солнцем и дождем, чтобы ощутить себя приготовленным живым существом.       Четвёртое кольцо заключает тех, кто выбрал своим предметом обожания даже не то, что можно потрогать руками или представить, по крайней мере, в виде еды, а самую настоящую подделку, выдающую себя за настоящие вещи. Деньги, бразы — вот что сгубило этих несчастных. Да будут они вечно спорить и драться за свою жадность, о несчастные!       Наконец, пятое кольцо заключает тех, кто не нашел своей жизни ни в чем, кроме как порчи жизни другим людям. Это те, кто постоянно гневается, ленится или пребывает в унынии, отдаляясь и от Великомогущего, и от рода людского. Коль в ярости или усталости от всего вокруг они пребывают — то суждено им постоянно драться и тонуть в болоте.       Шестое кольцо заключает тех, кто осмелился других обманывать и учить всему, что может противным быть Великомогущему. Еретики обречены оставаться навсегда призраками, плавящимися в гробах, как в печах.       Седьмое кольцо ада заключает тех, кто осмелился не то что обманывать других, а принуждать их силой к чему-то, да и вообще позволять себе насиловать хоть кого-то. Здесь много кого можно найти: прежде всего, совершивших насилие над своим ближним или над чем угодно, что было дорого тому; затем — те, кто посмел совершить самоубийство или распорядиться своей жизнью так, что нанес вред близким; наконец — естественно, богохульники, совершающие насилие во имя своего божества. Все они брошены во рвы, где либо кипят в своих внутренностях, либо истязаются животными и снова оказываются грудой внутренностей, либо сгорают дотла, после чего всегда возрождаются.       Восьмое кольцо заключает, одним словом, лжецов. Обольстителей, льстецов, колдунов и колдуний, воров, зачинщиков раздора… А уж сколько им наказаний — фантазия растягивается далеко за пределы милосердия Великомогущего. Кто-то кипит в смоле, кого-то пронзают мечами, кого-то жарят на кострах, кого-то потрошат черви и змеи, а кого-то одолевают болезни. Кому-то навсегда сворачивает шею и накладывают проклятие немоты.       Девятое кольцо ада заключает тех, кто предает ближних или Великомогущего. А чтобы не повадно было — замуровывают в лед по горло, и те лицом еще примерзают.       Только самоубийц Акс все же вынес бы в отдельную строку, надвершие над всеми этими грешками. С людьми, что меньше всего задумываются о зависящих от них жизнях, у него были особые счеты.       Дерьмо для тех, кто боится смерти. Дерьмо для тех, кто не оставляет надежд быть плодом разумного замысла, кто всерьёз готов драть глотку за то, чтобы убедить всех вокруг в этом. Для тех, кому разум видится даром божьим, а не проклятием.       В чем маг был прав — так это в том, что у всего есть свое проклятие, пожалуй, но только на его ступени восприятия, не выходящей за рамки дозволенного мозгами. Проклятия человека никогда не будут таковыми для животного, и наоборот — хотя, конечно, животные такого не заслужили именно потому, что никогда не пересекали грань ответственности за свою жизнь. А у человека хоть и есть осознанность, но нет сил ей противостоять — и потому он живёт, отсчитывая время от вселения в свое тело, в бегах от ответственности. «Нельзя доверять такие знания им!» — вспыхнули на миг в голове слова, а затем бесследно увяли. Какая херня.       Потом вдруг замельтешили мотыльками у глаз собственные проделки со списками — и, насупившись, он предпочёл распрощаться с раздумьями извечного стремления все на свете систематизировать. Иначе мозгам было сложно, тем более с такими вещами, в которых он привык неосознанно пребывать.       Акс нечасто вникал в то, что зовётся временем, и его структуру, как ни странно. Он редко также размышлял о таинственности этого явления, хотя однажды рьяно взялся за его изучение и даже закупился диковинной, дорогой литературой, чего обычно избегал. И так же рьяно, спустя три бестолковых дня, прочитав четыре затасканные, вырытые из черт знает какой древней библиотеки книги, сжигал их на костре. (По правде говоря, за это ему было малость совестно, ведь книги издавались в нескольких десятках экземпляров, и даже если они не снискали признания, то следовало бы найти коллекционеров, отваливающих за подобные вещицы круглые суммы. Хорошо еще, Чед спас две штуки, которые, что уже не хорошо, продал за «райницу».) В них не содержалось ни капли смысла, а только бесконечные, протяжные потуги в философию. С вкраплениями стихов античного фольклора, при первом и последнем взгляде на которые глаза Акса закатились под лоб, а веки раздраженно дернулись. Время было окутано тайной, и максимум, что могли выжать из него демагоги и любители блеснуть умными словами — трахнуть читателей текстом, как говорится в их кругах — это заумные и придурковатые рассусоливания. Прочие же ученые, одаренные природным чувством такта и умением избежать удара в грязь лицом, воздерживались писать о том, о чем не имеют ни малейшего понятия.       Таким образом, Акс смачно плюнул на это дело и на некоторое время усыпил взбудораженное любопытство и рвение познать науку. Можно даже сказать, он отчасти разочаровался, увидев, как предметы непоколебимые, монументальные и, кажется, обреченные стать всеобъемлющими, дают слабину, зияя белыми пятнами сквозь трещины. Однако это впервые подтолкнуло его вперед на одну фигуральную ступеньку, как он любил говорить, понимания, а главное — понимания, как можно понимать большее. «Когда у науки опускаются руки, впрягается магия. Она тот еще демон!» — говорил ему один знакомый. Акс всегда внимательно слушал его речи, потому как не знал других людей, разбирающихся хоть как-то в делах волшебных. И чувствовал непреодолимое желание, многократно сильнее прежнего, понять магию. Понять.       «Покамест ограничиваемся не самым приятным межпространственным сексом, в котором я уподобился члену. Великолепно. Ныряю туда-сюда и обратно… Причем на редкость скверно. Да и вообще сравнение паршивое: удовольствия — ноль, пользы — ноль, а то и вовсе минус один». В черепе словно завелись термиты, и теперь основательно портили костную ткань, да еще и ветер пронизывал её, ныряя в дыры и выныривая уже с добычей — мыслями. Иначе нельзя было объяснить, почему хорошие идеи в мозгах только-только зарождались и, недозрелыми очаровательными цветками вытянутые из плодородной лужайки, исчезали. Хорошие мысли быстро покидают глупую голову, а глупые мысли — хорошую. Акс раздумывал над этими наивными, но дьявольски меткими словами, и его сухие губы даже, треснув, изогнулись в уголочках, когда он вспомнил их. Сколь он не облизывал, как бешеный пес, губы, они в секунду застывали, и мягкая кожа только больнее лопалась. Воздух отличался от термийского хотя бы меньшей концентрацией вони и паров фекалий, охладился просторами уходящей к горизонту («Но не к Асторолябии») степи, её безлесьем за редкими исключениями, грязно черной землей и таким же безупречно черным небом, желтыми колосьями и тонкими, как иглы, стволами травы. Они шли почти полтора часа по затемненным тропам, которыми передвигались разве что отчаявшиеся скотоводы, подгонявшую последнюю полудохлую клячу к монахам, чтобы присоединиться к ним.       Воздух здесь, главным образом после мерзких кварталов серой страны, ощущался чем-то могущественным, вездесущим и всевластным. Привольный хозяин степи, с которым следует найти общий язык, что было практически невозможно. Он мог запросто погубить несведущего путника, к которым Акс себя не причислял: не могли же даром пропасть долгие воссоединения со здешней природой в детстве. Мальчишкой ему нравилось сопоставлять себя с ветром, когда он убегал из дома. Сначала это было забавой. «Когда родители еще были с нами… Твою мать, как это было беспечно и глупо… Представить страшно, останься я с теми людьми, каким бы был, всё ведь к этому вело. Тюфяком без малейшего представления о мире. Как же хорошо, что всё вышло иначе… Как хорошо, что я не унаследовал практически ничего от них, как Афина. Как же хорошо… Насколько легче существовать автономно и не глядеть на поля с высоты птичьего полета!» Он остановил себя, потому что почувствовал, как намокла шея, подмышки и ладони. «Вот ты ж!.. Блять». Отчего-то брови сами собой сдвинулись, а скулы свело неприятным ощущением, как будто они собирались дергаться, как глаз, от нервного тика, но не могли физиологически.       «Ладно. Спокойно». Он тряхнул головой и украдкой взглянул на Чеда — тот топал в каком-то смысле радостными или восторженными шагами, малость подпрыгивающими, с переизбытком равнодушия на лице, что порождало диссонанс. В принципе Чед регулярно вызывал ощущение диссонанса своим видом, что редко не раздражало: бывает, видит Акс его поникшую башку, потупленный взгляд и свесившиеся, трепыхающиеся, как веревки, руки, шаркающие шаги без сгибания коленей, и готовится к трагичным вестям, пока тот не подходит и не упирается в него укуренными, развеселыми, слегка мутными глазами. А сейчас глаза Чеда были направлены в сторону, противоположную той, откуда его изучал Акс, так что неловкой встречи взглядом не произошло, к счастью. Губы Чеда сжимали, слегка растягиваясь в улыбке, внушительных габаритов сигару — он всё-таки взял их. Если бы кто-то хотел выследить их, то еще издалека заметил бы столп дыма и решил бы, что они решили развести костер или затопить печь в древнем глиняном доме, каким-то образом отделившемся от общей их массы в Термии. Акс прибавил темпа, припоминая, что чем скорее они минуют Ям’Суф, тем больше нервов у него сохранится на остаток жизни, которая, возможно, окажется весьма непродолжительной. План. Нужно повторить план. Рука, не подчиняясь приказу, а действуя рефлекторно, достала план со списком дел, выстроенный пирамидой на клоке бумаги, и опустилась в кожаный карман. Пальцы вдруг нащупали что-то холодное, мягкое и склизкое, с отвращением дернулись, и Акс, скривившись, вытер их о штанину. Это определенно было чье-то мясо, речь шла не о еде. Парень стал без особой радости перебирать в голове прошедшие события, чтобы понять, кому может принадлежать эта частичка плоти. «Вот уж точно — уходя, забираешь часть меня». Но побочные воспоминания всплывали и маячили, слегка отвлекая от нормальных соображений. То и дело меж пунктами плана появлялись или мальчишка, носящийся по полю, как угорелый, и радостно раскрывший рот, сверкая всеми десятью зубами, чтобы не задохнуться, залезающий на каждое попавшееся дерево, чтобы наконец поставить рекорд; или беззубая девчонка, жалобно и тщетно плачущая, чтобы тот мальчишка, её брат, остановился и подождал её, и, уже в тысячный раз заклиная остановиться, пойти домой, больше никогда не ходить с ним играть у загонов животных, продолжала бежать, держась за живот, и продолжила бы еще хоть десять километров, которые, в принципе, суммарно и вырисовывались. Прошло таким образом, в той же тьме, еще немного времени — около часа.       Иногда на миг появлялись и совсем уж нежеланные гости между строк, высокие женщина и мужчина, а точнее их темные силуэты, которых узнать можно было только по одинаковым штанам и чемоданам, будто приклеившимся к рукам. Чемоданы покидали сжатые пальцы старших Моргоммов лишь во время приемов пищи и по ночам, когда они действительно мешались. Акс думал, будто родители из-за них не могут погладить его по голове или потискать за щеку, как делали все остальные, нормальные, и однажды придумал план, как это исправить. Он ночью выкрал из комнаты два тяжеленных чемодана и сбил руки в кровавые мозоли, пытаясь отрезать ручки. Он даже отыскал где-то кусачки и пассатижи, смог раскурочить одну ручку, но тяжелый инструмент выпал из его трясущихся рук с оглушающим грохотом. Несложно догадаться, что мальчишке вломили по самое не хочу и впервые отправили знакомиться с термийским образом жизни и труда. Он работал две недели в обед на полях, среди угрюмых изнуренных мудаков, норовивших поначалу выкрасть его бутылочку и кусок хлеб. Хвала богам трусцы, Акс знал, что делают с детьми кучки уставших бездомных, вдруг вспомнив, что не трахались ни с кем уже пятнадцать лет, и умел бегать. Узнать ему пришлось немного раньше… Но то совсем другая история. Акс отвлекся и поглядел на ладони: белые узелки и пятна, кривые ногти и один погнутый палец — шрамы, которых избежать не помогла даже импровизированная перевязка. «Блевать хочется».       Нет, не то. Моргомм, у нас проблемы. Нужна пища для ума, чтобы перестать насиловать его и наполнять известно чем — а именно это и происходило при самокопании. Нужно что-то другое, не связанное хотя бы с Медеей. В Ям’Суф идти — оставить полпути. В голове не укладывается, насколько правдивой может оказаться сраная поговорка, по чистейшей случайности переделанная каким-нибудь острым на язык и пустым на голову лопухом, скорее всего ради шутки для своих собутыльников. Прежде, до внедрения в южные мозги этого приставучего напева фраза звучала иначе: «В Ям’Суф придти — себя не увести». Что одной, что другой можно отпугивать любого, кому вздумалось позариться на земли монахов, но очевидно, какая отражала реальность похлеще зеркала.       — Кто-нибудь обходил Ям’Суф вообще? — севшим голосом пробасил, как испорченный мотор, Чед.       Страну невозможно ни обогнуть без вреда для здоровья со стопроцентным летальным исходом, но пытались многие. Все, кого когда-то знал Акс в одной промозглой скотобойне. Человек тридцать, не меньше, взращённых уже в том возрасте, в котором им не следовало бы никого слушать — самые безумные люди на всей Медее. Их ненавидел каждый в Циклонии и Термии, против них… Против них и придумали пограничные войска.       К сожалению или радости, это не те воспоминания, в чье ностальгическое покрывало можно было бы укутаться и долго оттуда не показываться, отдаваясь всеми мыслями. Парень помнил слова старого знакомого, но не просто помнил, а установил в голове этакий огромный указатель с маяком, который виден из любого, самого замызганного, отдаленного и укутанного туманом закоулка. «Жди от врага самого подлого, мерзкого поступка. Жди, что поступок будет именно таким и направленным на то, чтобы разорвать твоё сердце. Жди, что врагом будет тот, кто легче всего сможет разорвать тебе сердце. Закуй, чтоб тебя, свое сердце уже в броню и жди этого! Акс! Иначе помрешь ты здесь через месяц… Да, здесь!»       — Пробовал. Много кто, но не вышло. Думал, ты слышал…       Все те безумцы ходили, не заступая на территорию Термии. Они знали, что их бы прикончили на месте — вот и вынуждены были переться сначала через весь лес, а потом сразу по горам, пытаясь отыскать проход хоть где-нибудь. Термийский лес практически соединялся с лесом у подножья Ям’Суф, и там не было никого с оружием. Акс не хотел идти там, но, если через навостренные глаза и уши пограничных солдат и правда не протиснуться ни единой душе… Что ж, придется, видно, снова навестить воров магических сердец, притаившихся за колючими деревьями.       — Откуда мне, я же… Я не совсем здесь вырос. — Чед немного смутился. — Надеюсь, хоть здесь не замешано твое прошлое, — он громко выдохнул носом несколько расцветших бутонов дыма. — Хотя бы здесь, чтоб тебя!       — Что ж. Ты хотя бы не спрашиваешь. Так что я оставляю за собой право молчать.       Чед покачал головой, потушил тлеющий уголек пальцами и укоризненно усмехнулся. Он шагал, высоко поднимая ноги — и Акс никогда не понимал, зачем. При этом он совершенно не глядел под ноги, оставляя это дело парню.       Акс ответил саркастичным взглядом «неужто ты удивлен?». «Твою за задницу, как это меня в такие дебри унесло?» — вдруг напрягся Акс. Частенько в последнее время мозг заглядывал туда, куда по-хорошему не стоило бы, да и бессмысленно это было. Странное ощущение: будь парень хотя бы на процент меньшим скептиком, он бы непременно решил для себя, что это мыслеблудие — знак свыше, как минимум повод задуматься и пересмотреть многие вещи, чтобы найти причину. Причину, которой не было. Так выглядела бы паранойя, если бы не этот несчастный процентик. И тем не менее, с чего он вообще пришел к бандам?       «Обходной путь. Верно». Обходных путей имелось два: восточное море и западное море. И если ты собрался помереть, но приложить к этому усилия не хочешь — флаг тебе в руки и хер в рот, как говорят на юге. На юге, в некоторых странах. В Термии. На улице, где жил Акс. Сам Акс это придумал, в общем, однако же прижилось, что главнее.       — Ты слышал когда-нибудь про загадку пирата?.. Вроде так она зовется? — задумчиво произнес Чед вскоре. Акс поначалу не понял, о чем речь, но потом до него дошло: тот говорил о, кажется, парадоксе корабля, который перестраивается в течение пути до основания… К чему это, интересно. Чед продолжил: — Как думаешь, если корабль и правда в точности перестроить, он останется прежним?       Акс все пытался понять, как тот пришел к размышлениям о таких странных, но довольно простых, даже для того, кто не слыхом не слыхал об обучении во всевозможных школах, вещах.       — Думаю, тут все просто… Если это все видели только матросы, а после никому не проболтались — то для них одних корабль будет новой версией самого себя. — Чед нахмурил лоб, зажмурившись, а потом раскрыв глаза так широко, что в них отразилось в один миг целое звездное небо… Акс завороженно глядел на них, а в голове — ни мыслишки о парадоксах и в помине.       — Что ж… То есть, если лисе поменять лапу, например, на какое-нибудь крыло, то она останется собой? — Чед чуть расслабился.       — Да… Если в мире нет других, обычных лис, да и если никто не видел, как ей меняли лапу… Чтобы никто не заподозрил ничего, наверное… — Акс, напротив, нахмурился.       — Вот и славно…       — Ты это про меня, да? — с подозрением протянул Акс. Чед уставился на него растерянно, но вдруг рассмеялся во весь голос, тем самым только еще больше взбесив. «Что смешного, черт тебя подери?»       — Ты меня раскусил, мудрец. Было очень сложно, наверное? — необычайно задушевно протянул тот. Акс насупился и ничего не отвечал.       — Я просто чего подумал… В какой момент переходит человек от бога к дьяволу?       — В каком это смысле? — нехотя переспросил Акс.       — Ну… Вот есть монах. Хех. И он верит в то, что когда-то бог создал землю и первых людей… Мужчину и женщину. А женщина та была безразлична к мужчине — волновало ее только то яблоко, в котором хранилось что-то ценное обо всем на свете… И мужчина не остановил ее и детей их. За это ниспослал на них бог проклятие. И стала женщину простой мыслью. Дьявол же был тот, кто обратил ее… А мужчина обречен придумывать новую семью… Новую женщину из своей собственной плоти, чтобы она с ним сошлась. И вот думаю я теперь: с чего начался дьявол? С того ли, что женщина обратилась в частицу разума? С того ли, что она отказалась от того тела, данного богом, ради наслаждения истиной?       — Черт подери, Чед… Ты меня порой пугаешь. Но вообще… Думаю, с того, что затух в ней огонь священный. Бог пытался ее спасти, разжигая его вновь и вновь, но оскверненное пламя затухло само, когда женщина оказалась проросшим семечком в чужом сознании… И великий потоп, устроенный богом, уничтожал все, кроме нее. Думаю, здесь дело далеко не в дьяволе — это женщина сама увидела ужасного бога и отказалась от всех его даров взамен спасения целого мира. А вообще-то нам нужно идти поскорее и думать о чем-то поважнее!       Шанс попасть хоть к кому-то, обходя границу даже по берегу, зашкаливал, практически достигая отметки в единицу. Существовала, несомненно, парочка-другая или даже десяток людей, перебравшихся из Термии в Тоташ без приключений. И что это гарантировало? Решительно ничего. Акс окончательно очнулся… И где это он понабрался стольких бредней о пиратах?       Еще часа через два звезды начали блекнуть, оставались видны лишь самые стойкие и яркие. Лучи Люса, прорываясь через горизонт, застлали небосвод и утопили остальные. Информации о том, что ждет путников за границей Ям’Суф, катастрофически недоставало. Придется её добывать, если на то пойдет, кровью и потом, а также другими жидкостями, вероятно. Глупое выражение: кровью и потом — намного целесообразнее сказать «чужой кровью и чужими смертями», ведь именно они продвигают цель вперед, как топливо, заправляющее машину, упорно, безжалостно поглощающую всё больше и больше, со временем требующую большего объема этого топлива, чтобы набирать обороты и не заглохнуть. Когда машина разогревает двигатель так, что тот накаляется и краснеет, испуская пар, когда набирает обороты из разряда «останавливаться поздно», то пытаться её попридержать — действительно дурная мысль. Жди или взрыва или результата, который, быть может, покроет расходы на топливо.       Акс был убежден, что не достигнет такой стадии еще, как минимум, долгое время. Не очень-то хотелось взрываться, тем более что вероятность этого нельзя никогда определить точно в силу человеческого фактора. Никогда не знаешь, когда лопнет оболочка, когда иссякнет фитиль. Никогда не знаешь, когда взорвешься. Но Акс был убежден, что не скоро.       Чед еще раз смачно кашлянул, сплюнул и закряхтел.       — Что там, интересно, за народ в Ям’Суф.       — Фанатики, — поморщившись, отвечал Акс. — Изжила бы их Медея — на сердце легче б стало, а то распластались на своих горах и мешают пройти. Черт, интересно, что же с путниками там делают. Ни одна сволочь же не удосужилась рассказать!       — Да, как-то не совсем весело тащить зад и эти мешки туда, не знаю куда. — Чед тряхнул рюкзаком, раздувающимся из-за его широких плечей, как горб. — Вдруг у них там ещё расправа за «прелюбодейство».       — Не удивился бы. Вот бы с ними самими кто-нибудь разделался, — пробормотал Акс.       — Да? — Чед обратил на него глаза, полные неизвестных эмоций. — Так можно и термийцев всех истребить. — он потупился.       — Можно. — пожал плечами Акс, ощутив некоторый холодок у горла. Он с опаской зыркнул на Чеда, но тут же отвернулся, даже не встретившись с ним взглядом.       Тот надолго замолчал. Он шел, повернувшись к окружавшим их загонам, засматриваясь на каждого животного, так, что те даже смотрели на него в ответ. Доставал по очереди сигары и выкуривал их, запуская в небо витки дыма и провожая их взглядом.       — Они не могут убежать. Если бы открыли загоны — не побежали бы. Почему?       — Не знают, что там будет… Боятся. — выпалил Акс.       — Но там ведь свобода… Почему они не хотят ее обрести? Почему не нападут на хозяев?       — Они не знают, что их убьют. — Акс слегка отдышался. — И верят пограничникам. Те дали еду, ночлег… Много раз. Они внушили животным безопасность.       — А если бы они увидели, как убивают их знакомых коров или овец? — Чед не отводил взгляда от сонного жующего траву скота. — Если бы перед их глазами разделались с десятью такими же?       — Они бы испугались. — Акс вздохнул и нахмурился.       — А если бы их одних пощадили и дали еще еды? Они бы догадались, что их откармливают?       — Вряд ли. Стали бы искать, в чем их отличия от всех зарезанных. Думать, чем они заслужили спасение. Продолжать вести себя так же. Но скорее всего чем дальше — тем больше верили, что так все и надо. — Акс ухмыльнулся. — Они бы изменились…       — Да? — Чед вновь взглянул на него. Акс все еще неуверенно, но немного смелее пожал плечами. — И сочли человека богом?       — Ну-у… Вообще, грубо говоря… — где-то раздался вой овцы, на который никто не обратил внимания.       — Разве не может бог и давать, и забирать? — Чед не прятал глаз. — Он знает то, чего не знают они, может мыслить наперед. Убивает не из-за инстинктов. Разве не может позволить себе выбрать, кого убить? Тем более что они все равно не дойдут до того.       — Так… Ты на меня намекаешь, мать твою?.. Да даже если и так, то он не бог. Он просто… Сильный. Он просто намного сильнее. И неизвестно почему.       — Выходит, если пограничник останется человеком, то он не станет богом? — Чед набрал в грудь столько дыма, сколько Акс за три вдоха не смог бы. — И если он никогда не будет показываться животным и выдавать как-то себя? Если спрячется и будет делать вид, что его нет?       — Человек не может быть богом. Человек — просто человек. Тот, кто сильнее — просто сильнее. И коровы просто боятся силы.       — А человек догадается? — Чед выпустил дым в сторону Акса. Намеренно, так ведь? — Если бы людей кто-то убивал по неведомым им причинам, они бы думали, что это бог? Или дьявол?       — Да, но… — Акс не сразу нашелся, что ответить.       — Выходит, монахи — те, кто не понял, почему их убивали? Предположили, что есть кто-то, кто выше их по разуму, а не по силе? — Чед быстро продолжил водопад вопросов. — И придумали им сущнос?..       — Не просто, — перебил его Акс. — Они и не хотят узнать, кто их спасители и убийцы. У них даже нет спасителей, как таковых… Они просто придумали назвать кого-то, кто больше всего подходил им, богом. Великомогущим. И всё тут. Бога нет, вот и всё… Настоящего бога… Но если бы не было того, кто убивал одних коров, а других щадил, намеренно, то они бы продолжили искать и искать. Думать…       — Не думаю, что монахи и другие люди мыслят так же, как коровы… Но с чего вдруг наш способ мышления сильно правдивее, чем их? С чего вдруг представление богов или чего угодно взамен и человеческие объяснения — не та же самая боязнь силы? Только другой силы… И почему тогда ты свободнее них? — Чед в последний раз за этот разговор глянул на него исподолобья. Акс возмутился, но не нашелся, что ответить такого, чтобы его не… Разочаровать? Что это еще за бред? Откуда это чувство взялось?       — Я свободнее любого из южан! Я свободен потому, что не боюсь больше ничего. И потому что мои желания не затмевают мой разум! — воскликнул он. — Как и ты… — он поморщился от ударившего в нос дыма. — Только твои проклятые сигары и райница…       — Охренеть… Ты свободен потому, что называешь сильных и высших существ не богом и дьяволом, а по-другому? А люди ведь сами придумали себе язык. И все, что он позволяет понять. Названия вещей… Чувств. Имена. Бог. Мы видим значки на бумаге — а в голове возникают картины. Это свобода?       — Но мы различаем за ним смысл! В этом свобода.       — Смысл, который сами придумываем вместе со словами… Или кто-то однажды придумал, а затем нас научил. Как коров — ходить утром пастись. Сами по себе слова — бессмысленны. Но если мы их присвоили какой-то вещи, то она вдруг стала иметь значение? Нет. Оно такое же дохрена личное для нас, как для коров их бог. И без разницы, какое мы даем имя: человек, сильный человек, всесильный… Все равно это будет важно только для нас!       — И что теперь? Как это с богом!..       — …Потому что мы не вправе решать, для кого что такое бог…       — …Мы можем их изменить!       — Хе… И как же? Заразить своими мыслями? Внушить свое? — Чед повысил голос, вскинув руки, но тут же опустил их. — Забудь это.       — Нет… Что коров, что людей отрезвляет только потеря… Они только так и могут измениться. Внушению противятся. Не хотят воспринимать.       — И где же тут сраная свобода? В том, чтобы через травмы вбивать идеи? — почти взмолился Чед. — Почему просто не убеждать тех, кто этого хочет?       — Да откуда тебе знать… — Акс перевел дух, чувствуя пощипывания в груди. — Свобода там, где человеку никто ничего не внушает против воли. Там, где его никто ничему не учит… Против воли, раздери меня. Потому что внушение — самая мерзкая мерзость, что может быть придумана человеком… Там, где он сам стремится к истине. Узнать, что не было никакого предназначения в его пытках. Корова к такому не может рваться — она не имеет воображения. Но человек… Нужно только его направить. Люди не хотят выбираться из тех болот, где им хорошо в окружении таких же безумцев. Там, где у тебя отняли все, оставили ни с чем — там свобода.       — Но в том то и дело, что человек может думать, что его пытали зачем-то. Что сраный бог был его мучителем, что так и должно было быть… Какая разница, чего бояться: выходить из загона или оставаться в нем? Встретить зверя или получить палкой по голове?       — В первом случае — это страх неизвестного. Это природа животных и человека… Это страх правды. Страх, который нужно уничтожить, чтобы стать не послушным скотом, а кем-то умнее! А во втором — это обычный страх боли, насилия…       — И второй страх, выходит, сильнее? — тихо проговорил Чед.       — Коровам — да. Человеку — вовсе не обязательно. Человек оторван от природы наполовину, поэтому он и вынужден рваться к правде, но бояться ее… И даже настолько, чтобы придумывать любые лишения, лишь бы не сталкиваться с ней. Становиться рабом.       — А рабом своего стремления быть нельзя? — еле слышно продолжал Чед, убирая сигары куда-то в рюкзак.       — Знаешь, что? Твои сигары… — Акс про себя отдавал отчет: «Куда-то совсем не в ту степь». Но остановиться уже не мог. — Ты их раб как раз таки. Ты не можешь от них отвязаться — потому что думаешь, будто они тебе делают лучше. И даже не ищешь, как по-другому можно исправить все это.       — Хех. Но от них мне и правда лучше. Я забываю много чего, о чем никому не пожелал даже догадываться… Перестаю придавать этому большое значение относительно самого себя, и чувствую себя лучше. Но это — не истина, и я знаю… Поэтому я молчу. — он поглядел под ноги. — Я не хочу, чтобы кто-то погиб, хоть монах, хоть кто. Хоть понапрасну, хоть во славу справедливости… Просто я этого не хочу. Я давно уже принял это нерациональное, полуглупое состояние за норму. Потому что едкий, пьянящий дым не мешает мне делать то, что я хочу делать. И я даже не знаю, что может подбить меня поменяться… А вот что может поменять тебя — это вопрос.       — Меня незачем менять, потому что я себя не обманываю. Я знаю, что все равно все погибнут. И я не боюсь смертей. Таким, как головорезы, и вовсе поделом.       — Едрить тебя ж за паровоз! Да тебя послушать — так все заслуживают не больше, чем быстрой смерти… Вообще все!       — А разве это не так?       Вопрос, с которым нельзя не согласиться. Жалкая попытка — Акс это понимал. Но внутри него полыхал огонек, пинающий под задницу самые тупорылые мысли и пропихивающий их поближе к языку. «Мне не хотелось начинать этот гребаный разговор, который никогда не решится. Но, красногрив тебя раздери, Чед, как же ты меня разозлил!» Металлическое предплечье дрогнуло, на коричневом плаще промелькнул розовый зайчик Люса. Светало.       — В той или иной мере, быть может. Вряд ли кто-то не делал ничего, за что можно было бы так сказать… — из его интонации сквозило безразличием, разумеется, напускным, но оттого не менее подначивающим. Разумеется. — Но монахи просто-напросто живут так, как хотят, и им вообще прекрасно. Они верят в это, так и что же, зачем сушить их болото?       — Ты меня, верно, не слышишь! — шипел Акс. — Слепая вера покамест еще никого! Никогда! Не доводила до добра. Нормального, полного, понимаешь… Ругательства закончились! — без ругательств ему говорить было действительно тяжело, сейчас, когда мозги кипели. — Эта вера — херь, которая, по крайней мере, сейчас встала у нас на пути! Хороша жизнь, когда не знаешь другой, и тебе с детства толдычат, что она очень хороша. Поэтому они — паразиты и вредители, живущие только себе в какое-то непонятное благо. Уж не знаю, в чем оно только есть. Если бы хоть один монах знал, что такое — знать… Понимать, быть осведомленным в чем-то настоящем. Но если честно, на них всех мне совершенно плевать. Старых пердунов вряд ли чем-то можно спасти…       — Ага, всем же так хочется жить твоей жизнью, — Чед зевнул. — Сказка, а не жизня. Погони, смерти, убийства, иногда «справедливые», а иногда нет. И не знаю, чем ты свою жизнь ощущаешь лучшей, чем жизнь слепого, уверенного в наличии прекрасного мира и божества, монаха. Пусть он упивается такой хернёй, но если это его жизнь… Которая не мешает, к тому же, лично нам. Он может жить ее так, как захочет, и вероисповедовать то, что хочет.       — И нести великую мудрость, о да! Учить детишек вести себя, как бесполезные куски мусора… Ещё больше бесполезные, чем остальные. Это — суть их существования. — мрачно изрек Акс. — Гадить вокруг всем вот этим.       — Да уж не то слово, кто тебе нагадил?! — говорил Чед. — Хоть кто-то из монахов тебя тронул пальцем?       — Да не мне, а всему миру! Ты посмотри на людей, разуй глаза и высунь голову из своей жопы, или в чью ты там закопался с раскрытым ртом, любитель пожрать говна! Дети, которые рождаются и которые ещё могут что-то неплохое вытворить в нашем мире, просто не знают, что это можно сделать. Им сразу в рот суют вместо правды о мире, реального представления — кал. Фекалии. Испражнения! Им не почувствовать этого вкуса, нормальную жизнь не заиметь. Не получить цель, которая распространяется за наживу и жратву! И тем более — за отправку на облачные царства, которых даже не существует! Потому что сама жизнь заключается в том, чтобы привыкнуть к ней, какой бы хуевой она не выдалась. И научиться даже от нее испытывать удовольствие… И это ужасно. — он чувствовал, что нужно сбавлять обороты, поэтому сделал кратковременную паузу. — А глаза главным образом им своей грязной ручкой закрывают траханные святоши, в то время как другой свои члены дергают! Только и успевают что уму-разуму учить, науськивать той хуйне, к которой они привыкнут, как к ежечасной дрочке! Они в миг, единожды кончив, перестанут ее считать чем-то бесполезным. Они свыкнутся с весьма приятными ощущениями, и захотят постоянно в них опускаться! Это же просто-напросто зависимость, которая превратилась в выживание!       — С которой, если так подумать, живут примерно… Все до единого? У всех есть такая хрень в голове, которая становится нормальной из-за того, что она приятна? И несмотря ни на какое осуждение. Да еб твою, почему кому-то нельзя дрочить каждый час? Потому что тебе это не нравится?       — Если все этим живут, не значит, что это хорошо… Пусть кому-то нравятся вонять спермой постоянно… Но ведь из-за этого они только себе же отвратительнее! Они думают, будто живут одни в пузыре только из-за того, что не выходят из домов, или из-за того что не разговаривают с другими! Они думают, что и правда делают хуже только своей жизни, а даже не самим себе — ведь им в этот момент пиздец как приятно дрочить! А некоторые именно что учат маленьких, тупых недоносков не думать, а следовать этому образу мышления! Тому, что дрочить можно на что угодно: на чью-то жопу, на свою жопу, на своё имущество, мудрость, и, конечно, неограниченные блага из Абаддонов. Люди дрочат и дрочат до тех пор, пока не достигнут беспросветного пиздеца, когда уже не поможет даже закинуться тройной дозой райницы, дрочить об самые намасленные огромные сиськи и видеть перед глазами сундук с золотом! И тогда, благодаря светлым головам из гор, понимают, что можно и, в принципе, сдохнуть! Или, ещё лучше — когда им внушат, что главная ценность — это даже не прожить хоть какую-то праведную жизнь, а всего-то умереть с чувством вины! А уебки из Ям’Суф довольно наматывают сопли на кулак — как же хорошо, что они ещё одного человека сделали вредителем для остальных! Теперь и он будет счастлив, и мы — и как все хорошо!.. А в конце концов — все равно все просто сдохнут, и ничего другого, кроме как надеяться, что когда-то в далёком будущем эволюция принесёт плоды, и люди наконец-то перестанут страдать от самих же себя и своих мозгов, хоть что-то начнут соображать, хоть как-то думать не только о себе маленькими эгоистичными мозгами!       — Да тебе-то какая, черт подери, разница? — наклонил голову Чед.       — Да как же ты не поймёшь? Их культ — он родился из рабства! Знаешь, как? Они были рабами — перед магами! Их затоптали, как ничтожеств, и они придумали себе такую идеологию, которая их хоть как-то утешает! Жалкая попытка оправдать себя — появившаяся из слабости и для слабых! Но они ведь думают, что так правильно! Что так — и только так, никак иначе! Какая правильная идея, монахи — только вот никак не вяжется с природой человека! Она загоняет его в скотобойню — и всё на этом! Ар-р! — он стукнул себя по металлическому протезу.       «Самый жалкий спор в моей жизни». Аксу тоже хотелось добавить еще очень много чего. Что же это за цель — обмануть всех и себя? Хуже всего когда жизнь состоит только из ничтожно незначительных событий. Хуже всего, что это — и есть ложь. Она кажется мгновенной и бессмысленной. Фиктивной. Люди не замечают её, но с радостью наполняют такой ложью. Ничего хуже лжи не отравляет людей — а кто-то и правда верит, что в ней спасение для всех. И заставляет других верить. Мерзость.       То ли дело Лефо, который наверняка ощущает протяженность своей жизни, хочет он того или нет, но есть и второй путь. Который упорно скрывают те, кто его познал.       Ответом были плотно сжатые губы. Впрочем, это было наиболее разумное и, как ни странно, рациональное решение, на которое Акс не был способен. Впрочем, Аксу и не нужен был ответ. Впрочем, не могло в этом разговоре зародиться даже надежды на солидарность и, следовательно, исходящую хоть от кого-то восприимчивость к неожиданным ответам. Однако он ошибся: Чед все же нашел в себе силы или, напротив, не удержался и выплюнул или буквально харкнул в лицо Аксу:       — Человечество жило и будет жить, и многие будут счастливыми без того, о чем ты говорил, — он потянулся в карман. — Как ты не поймешь, что все делают то, что хотят, и отвечают за это — вот и вся схема.       Движения его руки были плавными, точными, собранными, нисколько не выдающими напряжение. Он достал прямо из кармана толстенную сигару, коробок из другого; чиркнул ногтем о терку, закурил глубоким вдохом раздражающе заядлого курильщика. Оранжевый уголек осветил его вспотевшее лицо — он отер лоб и брови тыльной стороной ладони — и стал одиноким освещением предрассветного утра. Пепел осыпался на куртку, и Чед его рутинно отряхнул. Прикрыл глаза, выдохнул, как делают деловые занятые люди. Акс дерганым движением закатал рукав и надвинул воротник, желая больше всего, чтобы прошло настроение готовности съездить при случае кому-нибудь по морде.       «Да кому вообще нужна эта жизнь? Жизнь человека — это херня самая бессмысленная, которая только может получиться из жизни. В ползании улитки по ветке больше смысла и цели, чем в рождении человека. Это настоящее отвратительно ошибочное уродство природы. Уродливый рудимент, от которого нужно избавиться и никогда больше не приходить вновь».       — Да и вообще, — спустя несколько секунд подобрал не ругательные слова Чед. — Можешь думать, что хочешь, но не выливай всё это на других. Хоть людей, хоть кого — без разницы. Обуздай свое сраное гадкое воображение — и ни одной лишней смерти.       — Так не получится, — фыркнул Акс. — Нам будут преграждать дорогу.       — У нас тоже едва ли что-то получится. А это значит — вряд ли всё ублюдское, что ты сделаешь, окупится… Твои мозги смогут сообразить, как это сделать — осталось, как говорится, только захотеть. Черт возьми, старик, возьми уже себя в руки после всего этого!       Звучало вовсе не как просьба — скорее как «задолбал, делай так — а иначе скормлю твои мозги вуфам». На Акса хорошо подействовало: как будто немного треснул заслон, образовавшийся перед Термией перед его глазами, за которым, думалось ему, никому не побывать — получив увесистый пинок.       — Кроме магов и головорезов. С головорезами у меня ещё будет разговор.       Чед осуждающе, но положительно кивнул. «И с этой волшебной сволочью я как-нибудь сам разберусь». На миг он неизвестно откуда осознал, что испытывает отвращение от предстоящего подъёма и того, что их там ждёт — возможно, чьи-то зоркие и опасно горящие глаза, чьи-то смертельные пляски над идолом…       Он знал, что помнит, как кружились и скакали люди, одетые в лохмотья, пролетая над лохмотьями мёртвой плоти, и кричали слова о своей преданности богу, Великомогущему. Они шлепали своими грязными липкими голыми ногами по болоту, создавая вихрь вокруг единственного торчащего из центра изваяния, скверно вырезанного из какого-то светлого камня. Перед глазами Акса все прыгало, как вдруг до него дошло, что он — под всеми их стопами, что по его телу танцуют безумные люди… Агх! Он помотал головой, чтобы выбросить это из головы — а через миг и правда забыл эти картины навсегда, будто тех вообще и не было изначально.       Если уж на то пошло, Великомогущей следовало бы назвать женщину, а никак не мужчину. Божественная матерь — вот, кто мог бы быть прародительницей, вынашивавшей и оберегавшей весь свет, а не существо, решившее с ее помощью просто-напросто обеспечить себе этот мир.       — И откуда их тут так много? Ведь их убивают почти на глазах у родичей…       — Так животные устроены. Они не будут убегать, прятаться, ломать загоны. Они просто быстрее размножаются. Вот и выживают как-то.       — Но если у них не будет другого выхода, кроме как выживать, то они будут проливать кровь за хоть какое-то спасение. Если они уже не смогут ни плодиться, ни выуживать за ниточку любой другой способ.       — Из целого океана способов. В океане всегда есть что выудить, из-за тухлейшей и мерзейшей водоросли можно продолжить жить. Жить так, как раньше… В загоне. На плоту посреди океана. На живодёрне. И знаешь, что даёт бесконечно малую, но неиссякающую надежду, не лучше обмана? Ты знаешь.       — Но всё-таки людям нужно как-то жить. Всем нужно как-то жить. И все живут так, как живётся, как им удобнее всего… И за это удобство, за чувство надежды все готовы проливать кровь.       — До этого доходит только тогда, когда теряешь всё.       — Как же тебе нравится это говорить… Но, по-моему, для людей есть намного больше важных вещей, которые не важны настолько же сильно для остальных. И за эти вещи они на многое готовы, не говоря уж о том, на что они способны…       — Они тупые и просто реагируют, как цветочки, на внешние раздражения. Ничего эта благородная и чистосердечная бравада из себя не представляет… Потому что за ней стоят элементарные рефлекторные отклики. Разум людей, живущих здесь, под Люсом — набор откликов… Неужели это не понятно после всех, с кем мы столкнулись?       — Но люди и их отношения… Если приглядеться, они, да, почти всегда одинаковы. Люди, наверное, почти одинаковы… Но отношения разделяют нас всех, ограничивают, разбивают на отдельные личности. И сближают через все, что мы проживаем вместе. Сближают, не делая одним целым, а разделяя пережитое.       — Не слишком-то сильная связь была у головорезов.       — Но если дело касается чего-то по-настоящему важного, жизненно важного…       — Что может быть жизненно важнее, чем жизнь?!       — …То людей так просто не убить. У тебя не получится так просто убивать людей. Я тебе не… Сами люди тебе этого не позволят.       — Что-то не больно выходило… Да и с чего вообще меня должно ебать, что там у них важно? Все, кого я знаю меньше чем на пять минут разговора, меньше чем на короткий пересказ их жизни… Для моего мозга они — просто функции, небольшие значки с именами и внешностью, иногда с каким-то характером… Но без какого-то вклада в меня. С какого хера меня должно ебать их существование, их судьба, в таком ключе, о котором ты мне толдычишь? Я бы даже не поговорил ни с кем из них никогда в жизни так, как сейчас. И не поговорю. И мне кристаллически похуй, кто из них умер, а кто нет, и от чьей руки. Моя рука по отношению к таким — то же, что рука любого другого человека на свете. Те, кто считает иначе — просто боятся обнаружить и подтвердить в себе что-то, по их мнению, «злое» или «плохое».       — И ты, конечно, тут самый беспристрастный. Какой же ты противный, я б с таким удовольствием тебе в хлебало сейчас плюнул…       — …А у того, кто по-настоящему лишился самого близкого и важного в жизни, такие категории, как минимум, вызывают сомнения. Пережившие это однажды, навсегда теряют связь с остальными. Просто по определению.       — По определению?!       — Да, иначе попросту не бывает! Это все равно, что смерть — заместо одного человека появляется новый — мертвец. Ему будет плевать на живых.       — Да что ты говоришь… Нет, ты можешь думать что угодно. Но однажды, я уверен… Что-нибудь тебя переубедит в этом. И ты так охуеешь от этого, и от того, каким ты сейчас идиотом себя показываешь, что забудешь, блять, как говорить, «мыслить» или что там ещё по-твоему тебе необходимо для жизни. И знаешь, блять, эта моя уверенность в двести раз больше и сильней твоей, знаешь почему? — Чед покраснел. — Потому что… Потому что я, сука, знаю, что именно так и произойдёт!       — Ну конечно, — нервно хмыкнул Акс.       — И ты, наверное, возненавидишь себя… Потому что для тебя так важно, блять, быть правым. Знать истину. Что-то там куда-то там, блять видеть, больше всех понимать. Думать, будто ты глядишь не двумя глазами, а тремя… Думать, что ты «по определению» теперь обязан думать не как все, а как правильно!       — Чтобы выживать, просто чтобы хотя бы выживать, представляешь?! Чтобы выжили мы. Ты… И я.       — Очень удобно говорить «мы», подразумевая хуй пойми что, да? А знаешь, что, блять, ещё случается по определению с такими? Люди, рано или поздно, их ловят, обычно калечат, а потом навсегда избавляются тем или иным способом. Для этого придуманы, блять, целые собрания судов!       — Людей бесконечно заботит такая хуйня, как справедливость. И то, как не обидеть ею самих себя, чтобы она никогда не сработала против них самих. Вот и всё.       — Однажды… Если ты останешься таким же, продолжишь так думать… Или делать то, что сейчас высираешь ртом… То тебя убьют. Люди тебя убьют. Объединятся, озаботятся этим, проявят свою стадность, отреагируют элементарными рефлексами, поддадутся лживым и самонадеянным представлениям о справедливости… И убьют тебя. И всем будет кристаллически похуй на все слова, сложенные вокруг этой расправы. Всем, кроме тебя, конечно — насколько мгновений перед тем, как ты сдохнешь. И тогда «мы» не выживем. Но таких «нас» ведь это устраивает, да?       Смотреть на восход светила было неприятно, потому что он предзнаменовал, пусть и не сравнимую с термийской, но все же жару. Ещё несколько часов тащиться до холодов Змеиного хребта. Блики теперь уже не так скакали внутри его глаз, сбивая с толку, как мозаичные лучи, однако по-прежнему будили какое-то странное ощущение злобы. Свет точно выжигал или высушивал из мозга самые глубинные дикости, облаченные в материальное обличие и только из-за этого формирующиеся в эмоции. Наверное, это и было то наследие от братьев меньших, которого лучше всего было бы избежать всеобщей погибелью или, по крайней мере, кастрацией — чтобы не смели больше ни одну частицу сознания вселять в мясо, кровь и кости, заковывать в тела и подчинять тем, что уже существуют.       Но только при ясной погоде, только в раннее время удалось заприметить торчащее черт знает где сооружение размером с муравья, отнесенного на расстояние вытянутой руки от глаз. Четыре высоченные лапы, не принадлежащие никакому туловищу. Судя по всему, металиические — едва бы камень смог выдержать такие махины. Она располагалась где-то в центре Термии, наверное… В середине леса, тогда уж, если считать и его.       Характерных отрадных звуков грандиозного шуршания воды, бьющейся о камень, все не было и не было вплоть до подножия. Ими сопровождались обычно границы, башенки с охраной и, в отличие от Циклонии, перегородка между севером и югом. Лефо и сказал им, как обойти людей у подножья, но не тех, что поджидали в горах. Акс немного переживал, что они ушли не туда и повернули слишком на запад, вместо того чтобы идти прямиком, сердитой стремительной походкой, наморщив лоб и сощурившись от Люса, на север — тогда им пришлось бы таким образом топать намного дольше и очутиться в несказанно гадкой ситуации. Речь идет о тех самых злосчастных пиратах, морской дьявол их потопи. Аксу не хотелось признавать это, но с большим рвением он на месяц задержался бы у монахов, где его не могли бы сцапать педантичные по отношению к людям вроде него маги, чем столкнулся лицом к лицу со сволочью, от которой разило блевотой, морской солью и рыбой. С их крюками, раздиравшими живую и мертвую плоть за между прочим, между делом и тому подобное, самым излюбленным оружием состарившихся жирных старпомов; тлеющими или уже истлевшими лицами и полуслепыми глазами, черными зубами, языками и глотками, возвещающими о «чертовском улове, суки!»; и пистолетами, сносящими заодно их же руки, но, тем не менее, хоронящими тут же и полдюжины человек вокруг при удачном попадании. Пистолеты никогда не нравились Аксу за свою превосходную безжалостность, они работали по принципу «нажал — убил». От лезвия можно было спастись, его можно было отразить: заблокировать летящий клинок, уклониться от него, смягчить ранение и выжить. Клинок дарил свободу выбора. Пистолет — либо жизнь, либо смерть.       Маги, к счастью, если и не мыслили в том же ключе, то поступали соответствующим образом. Акс часто воображал, насколько затянулся бы его вояж, если бы произошло внезапное перевооружение войск сыска и пограничников. Вряд ли ему светило бы больше, чем пара-тройка дней. Иногда раздумья о том, что судьба покоится и трепыхается на ладони одной-единственной волшебной мрази, которой стоит разве что только отдать приказ, доводили его до неслабой паники. Раньше вообще много чего из размышлений выливалось для Акса в поводы для страха и пагубной рефлексии, в последствие которой неизменно вывод напрашивался один, подкашивающий и сбивающий с толку: сложись всё не так удачно, ничего бы не вышло. Однако со временем начинало казаться: а что если все так и должно быть? Не иначе. Не может же так долго продолжаться неизменность результата при микроскопической вероятности его, так значит — так и должно быть? Акс подвергал скептическому просвечивающему взгляду это и по сей день, но всё склоняло его в одну сторону, даже и сейчас. Этим нужно пользоваться, а не искать подвох. По крайней мере, не в нынешнее сраное время.       Прошмыгнули через Термию и Циклонию — прошмыгнут и мимо монахов. Может быть, немного более тяжко будет, и они не лихо прошмыгнут под носом у врага, а скорее продерутся сквозь щель с зазубринами, оставив куски мяса висеть на ней, испачкавшись с головы до ног в кровь и что-нибудь еще. Акс воображал, как с немалым упорством будет кричать в лицо какому-нибудь святоше то же, что, скрепив сердце и дав высвободиться его содержимому, долгое время копившемуся, копившемуся, копившемуся, внушал Чеду. Наберет в рот побольше слюны и плюнет прямо в глаз какой-то главенствующей шишке, пускай это его погубит. Хер его разбери, как работает механизм психики — но после такого всегда легче, несмотря даже на то, что орал он, отдавшись грязному, как чернила, процессу, на единственного союзника и друга. От такого не очищаются и не фильтруют собственную душу от яда — поганее название вряд ли можно придумать для того, что на деле творилось во время пламенного спора, разогревающего внутренности до таких температур, что там всё едва не плавилось. Тогда затушить огонь уже нельзя — нужно прогореть и догореть дотла, от головы до пят. Искупление — это херня, придуманная для жалобных всхлипов людей, полагающих, что все в мире можно исправить.       Это «очищение» скорее смахивало на дезинфекцию мяса на костре или в кипящем котле, исцеление путем истребления жизни, которым одержим был в некоторое время Кузнец Тупр, родом из Выходных, только Акс не собирался испепелять города и сжигать людей пачками, предпочитая этакий мазохизм. Вероятно, так не следует работать нормальному мозгу, но к таковым парень и не причислял содержимое своей никудышной черепушки — практика тому способствовала. «Ну ничего, не умом единым сильны».       Акс не успел очухаться и осознать, какой несусветной чушью пытался лечить себя. Вернее, предоставить время на это ему никто не собирался. Глаза как-то рассеянно восприняли тот факт, что местность побелела и пожелтела, то бишь Люс по-новой занял на небосводе свое законное место, выглядывая теперь на две трети из-под горизонта размытой оранжевой кляксой, опуская лучи на клочкообразные облака — Акс ненадолго впал в прострацию, поглядев на них. В голове живо вырисовался практически живой натюрморт его домашнего стола посреди маленькой комнатки с дощатыми стенами и синим потолком, который он, будучи мальчишкой, бесконечно любил, ведь в нём каждый день появлялись новые и новые забавные причудливые «картинки». Его «друзья». В углу самая старая из этих картинок — сплетение паутины, которую жутко боялась трогать мать и на которую плевать хотел отец, образующее форму, напоминающую силуэт беорна. Чуть поодаль расположился бездомный музыкант — большая изогнутая трещина с выбитой дыркой и торчащей щепой; справа — танцовщица у огня, кусок плесени, распространившийся на потолке похожими на языки пламени образованиями; слева — лис или волк (сущность менялась в зависимости от настроения Акса), слепленный из пяти ссохшихся трупиков насекомых. Акс не любил своих пауков за то, что они падали на его кровать посреди ночи, копошились по постели мохнатыми лапками, но зато они поедали других насекомых, главным образом пчел и ос, а в придачу плели красивые узоры. Потолок трескался еще много-много раз, почти после каждой грозы и засухи, так что раз в месяц этот гостевой дом обзаводился постояльцами, в основном красивыми созвездиями трещин и коричневыми разводами. Стены Акс не любил — они были едва-едва обтесаны пьяницей-столяром, здраво оценивавшим свой труд на бутыль разведенного пива, — и старался их не касаться. Они были его самым первым настоящим врагом с самого детства. Стены кусались, вгоняли в мягкие, белые ладошки длинные черные клыки — иногда мальчишке казалось, что они и вовсе оживают и тянутся к нему. Однажды ночью, когда за окном гремел и выл ветер, наклоняя хрупкие жилища, одному порыву — ледяной струе — удалось прорваться сквозь окно и снести со стола лампу, обдав часто болеющее тело мальчика холодом. Воцарилась кромешная тьма — но она была бы стократ безобиднее, если бы глаза не уцепились за то, как черные иглы в тот самый момент, когда лампа падала, вдруг вытянулись на метр в длине и метнулись по стене вверх до потолка, а затем свет исчез. Аксу показалось, что эти черные колючки уползли в черноту, под потолок, чтобы оттуда напасть на него — и он истошно завизжал. Как оказалось, родителей в тот момент дома не оказалось — да и вообще также на протяжение всей бессонной ночи они не появились.       Мать звали Эйбель.       А на столе, чрезмерно высоком, длинном, всегда кипами и порознь валялись всякие бумажки, которые трогать было запрещено. Их мог уносить и приносить лишь отец, а читать и подправлять — лишь мать. Одним красочным, особенно приятным в плане погоды вечером, когда с рождения Афины миновало восемь лет, а Акс уже немного разбирался в бумаге (ему под силу было отличить нужную бумагу от бесполезной, дорогую от дешевой, а также почетную, содержащую ценные договоры и подписи от фальшивки, однако не расшифровать их содержание) произошло странное. Почти каждый лист на большом столе Моргоммов был нужным и дешевым, однако тем вечером бумаги на столе прибавилось — среди прочих появились два листа, дорогие, толстые и крепкие, покрытые специальными растворами, на одном красовалась большая печать под парой размашистых строк, а на втором — полная неразбериха из черточек, кружочков, значков, штрихов и цифр. Небрежные подписи по краям: «энтропия», «несимметрия», «континуум», «потери энергии», «сингулярность», «Абаддон».       Когда отец их увидел, то без церемоний выставил Акса за дверь, а спустя час, дождавшись возвращения матери, затащил ее в комнату и вновь заперся. Да, не хотели по-прежнему отставать от его мозгов два дрожащих голоса, пытающихся как можно сильнее уколоть друг друга. «Я должна дать ей выжить! Я любой ценой должна постараться!.. Если это поможет еще и всем… Афина не заслуживает смерти, она должна жить!» Отец что-то рычал в ответ, но Акс слишком погрузился те слова, чтобы различать смысл в окружающих звуках. Это — исповедь матери, как и любая исповедь, насыщенная оправданиями и сожалением. Но в ту ночь мать произнесла еще и проклятия.       Намертво застыла в памяти растерянность на лице матери Эйбель — когда она, пахнущая, как обычно, десятками разных вещей, но вдобавок к ним и алкоголем, и райницей (о которых маленький Акс еще не имел ни малейшего представления), в последний раз укладывала сына спать. Он спрашивал ее о ссоре с отцом, но мало что понимал из тех скудных ответов, что удалось выклянчить. Мать всегда вела себя так — будто сделана была из тех же набросков, фигур и чисел, которые забрала с собой. От нее веяло несметным количеством ароматов — но они вытесняли все ее речи.       «Акс, лучик мой… Убеги отсюда. Убеги и осуществи свою мечту — будь счастлив в лучшем месте. Будь хоть на толику счастливее в Оле или Тоташе. Там будут удивительные места… Там будут прекрасные люди. И ты тоже прекрасный человек, ты должен жить там!» Единственный раз, когда она не просто поглаживала его по ногам, а вцепилась в них с нечеловеческой силой, и впилась когтями до глубоких царапин. Обрывки фраз запомнились как комбинация, последовательность чисел, а не что-то, наполненное смыслом. И это его, видно, едва не сгубило: в журчащих отголосках слов Эйбель он еще недавно беспомощно тонул, словно не умевший плавать зверек. Нужно вдуматься, вслушаться, чтобы последние слова, почти что проклинающие все, оставшееся когда-то позади Эйбель, смогли помочь, а не свести в могилу. С точностью да наоборот Акса могли бы сгубить его оправдания, если бы разум предпочел взяться вместо них за проклятия и продолжать всю жизнь скрывать где-то на задворках.       В ту ночь она вышла и исчезла куда-то, не ответив ни на единый вопрос, правда, Акс даже не допускал мысли, что с ней что-то могло случиться. Она ушла по делам. Принеся незадолго целую стопку новых дорогих бумажек — но не став вторгаться ими в царство фальшивок, а припрятав у себя. Впрочем, мальчишке было совершенно неясно, что за бумажки носят с собой его родители, для чего они некоторые берегут, а другие швыряют в костер. А теперь — без разницы.       Мать Эйбель только и делала что свои странные дела, которых Акс не осознавал, как и, наверное, все немногочисленные близкие. В конце концов, последним странным делом оказалась ее смерть, что подарила жизнь Афине… И испортила жизнь ровно настолько, чтобы он вряд ли вообще хотел жить, если только в течение пути до Астролябии. Пути бок о бок с Чедом…       «Почему я постоянно вижу это воспоминание? Слышу эти голоса? Я даже не думаю специально о них, но они все равно есть». Акс старался отвлечься, но не выходило даже выкинуть из головы ссору. Что же им нужно? Ведь он прекрасно понял их значение. Эйбель пожертвовала собой ради Афины. Таких ошибок Акс ни за что не повторит в своей жизни. Что, черт подери, еще от него требуется?       Отец тоже ходил по делам каждый день, надевая обыденную накидку с высоким воротником полями, за которыми не видно его глаз, оглядываясь на голос Акса и Афины только если те спрашивали о еде. Продолжал ходить, постепенно уделяя занятости все больше времени, а детям — меньше. Акс наивно полагал, сидя в почти заброшенном доме с сестрой на руках, что работает отец и ради их спасения от голода и холода.       Но тот потихоньку сжег все бумажки — и стол пустовал вплоть до дня, когда из жилища пропало все живое, кроме, разве что, пауков. Отец покинул дом показываться спустя год после того, как в последний раз видел мать. Дом, некогда защищенный и обособленный ото всех бед, пустел и срастался с улицей, со внешней хищной средой. (А знакомый матери нашел, еще пару месяцев спустя, уже на улице обнаружил двух бездомных сирот, но то произошло уже и в другой стране, и в другом, преобразившемся для Акса мире; хотя, может быть, сам Акс сильно изменился.) Аксу так хотелось разнести в щепки проклятое обиталище, где к нему больше никто не придет на помощь… Но вместо этого на части рвалось его сердце. Он так и не понял, выбрался ли оттуда до конца.

***

      Облака напомнили о тех самых обрывках и стенах и потолке. Акс затаил дыхание. Где сейчас его пауки? Наверное, новые хозяева их раздавят, а может они сами ушли. Ах, нет, скорее всего Афина что-то с ними сделала, взявшись за ремонт. Да, Люс выглядывал на две трети, впереди простирался сравнительно высокий холм с бугром на вершине, похожий на половинку женской груди. По бокам — проклятые пастбища, которые сделали руки Акса похожими на черт-те что. «Когда теперь ждать очередных волшебных уебков? — Акс пораскинул мозгами, почесал отросшую на пару сантиметров бороду. — Вряд ли много сразу. Скорее всего даже по одному-двум, но только обвешанных погонами. Которые посильнее. Чего им переводить зря лысый народ… Эти, гады, пусть порядки наводят где-нибудь в Термии, а то развелось нечисти — как грязи! — перед его глазами проплыли бликами из недалекого прошлого желтоглазые головорезы, отчего рука невольно потянулась к сумке, но только настоящая. — Механическая глупостей не делает. Она в грёбаную тысячу раз полезнее, чем ты… Да и чем я, пожалуй. Чед…» — посетовал он про себя, подняв глаза, наполнившиеся чуточкой благодарности, на него, но так и не смог придумать, что такого можно сказать, чтобы выразить подобие своих чувств. Да, маги будут сильнее и сильнее. И клепать новые руки с ногами да заменять старые вряд ли получится еще даже разок. Но они определенно придавали храбрости и бойкости. Только одно сердце… Светящееся сердце магов. Почему их сердца горят?       А вот он и последний термийский столб с объявлениями. Что тут у нас? Убиты два пограничника, десяток новых смертей как от опухолей, так и по иным причинам, разрушенная взрывом гостиница с отсылкой на циклонийскую, запрет на вскрытие трупов во избежание греха тоже в Циклонии… Несколько строк про болезни: похоже, некоторые люди и вовсе превращаются в каких-то мутантов из-за нее, обрастают этими массами и помирают. Но зато — старики выглядят намного младше, чем положено. Черт тебя раздери, Термия — черт тебя раздери, Циклония.       Акс попросил зажигалку, чиркнул о черный кругляш и засмотрелся на огонек. Стройный и раскачивающийся в стороны равномерно, он отражался в их с Чедом зрачках, обдавая лица легким теплом и испуская с какого-то перепугу приятный запах гари. Горит топливо. Вырабатывает энергию, хоть и дико примитивно.       Он поднес язычок пламени к уголку стопки с объявлениями и сжег их дотла, не отрывая взгляда.

***

      Что может быть хуже, чем сердце убитого друга в кармане? Наверное, осознание того, что ты направляешься на помощь убийце твоего друга. Почему только он об этом думал, почему только его это беспокоило до дрожи? Почему только его время от времени трясло, бросало в жар, давило на каждом вздохе?       Ирми, Изея? Почему вы просто идете и молчите после того, что произошло?       Эта проклятая нематода убила Ёчиа, а вы ничего выдавить из себя не можете, даже простых слез? Неужели вместе с сердцами из вас исчезло все человеческое, все светлое? Почему под покровом ночи ваши лица ничего, кроме скуки и тоски, не могут изобразить?       Его можно было бы спасти, определенно можно. Просто стоило бросаться не на помощь убийце, не обрабатывать его руку, а обратить внимание на то, что давно не видно их друга. Просто стоило размышлять о тех людях, которые заслуживают мыслей о них. Просто стоило догадаться, что не все люди в мире заслуживают того, чтобы их спасать, что эти люди, спустя несколько часов, могут выйти на улицу и устроить резню среди таких же кровожадных отбросов, но разве последнее хоть как-то важно? Он не остановился бы, будь там хоть монахи, хоть тоташские горожане.       Невозможно поверить, что он — кровь Йохана. Почему его волновали пропавшие людях, которых знал едва ли не пять лет назад, почему его волновали знакомые нынешние, почему он не намеревался вымещать свою злобу с помощью оружия, а вместо того скальпель под его началом спасал людям жизни? Почему он хоть и был воспитан тем же чудовищем, но изо всех сил пытался остаться человеком?       Пока он в ловушке, им очень сложно придумать какой-нибудь адекватный план действий или построить такую стратегию, которая, по меньшей мере, сократит жертвы. Жертвы тех сволочей, которые, по словам Йохана, должны им помочь понять какие-нибудь подробности о Джеке. Моа надеялся, что это понимание снизойдет спасением хоть кого-то из его близких.       Ирми, Изея?       — Думаешь, зря мы это затеяли? — бросил испуганно Ирми. Изея потупилась.       Моа непонимающе покосился на него. Впрочем, не стоило слишком строго относиться к его эмоциям. Когда ему проводили пересадку, одному из первых, ничем хорошим для его тела это не обернулось: отторжение органов привело к такой боли, которую страшно вообразить было даже той нематоде при уколе. Его руки и ноги почти полностью сгнили — теперь довольствоваться приходилось металлическими протезами.       — Затеяли что? — с опаской уточнил он. Рука сама собой от волнения трепала волосы, поправляла рубашку. А от воспоминаний о всей той грязи, что творилась вокруг него, захотелось немедленно раздеться, помыться и одеться в чистую одежду. Отвратительно, что их путь лежит туда, где помыться ему не удастся еще весьма продолжительное время.       Ирми молчал. Ему трудно говорить, причем буквально: шея тоже не уцелела из-за пересадки.       — С разбойниками… — пискнула Изея.       Изея… Сердце сжимается при мыслях о том, что ей пришлось пройти, будучи одной из двух женщин в той мерзкой гильдии. Они с Йоханом придумали прятать ее в лесу, чтобы хоть как-то обезопасить от городских животных. Даже не в гильдии — там животным не до других — сколько меж циклонийских громад она становилась бесплатной проституткой. Никакая женщина не заслуживает быть проституткой, что уж говорить о девочке, едва-едва столкнувшейся с менструацией.       — …Это мы их позвали… Чтобы те двое… Поплатились, — она виновато вздохнула.       Моа долго молчал. В кармане пульсировало сердце единственного из них, кому нельзя было делать еще хоть единую операцию. Да и сам Ёчиа не особо-то этого желал — искренне верил, что так его голову чаще посещать будет муза. Верил, что даже в этом было что-то хорошее и найдется какая-то польза. Он не позволит никому хоть что-то сделать с этим драгоценным сердцем.       — И еще убили пограничника… Чтобы проникнуть сюда… Подумать только, прикинулись разбойниками — и оказались не лучше!..       — Тише, Изея! Забудьте об этом. Ёчиа хотел вернуть должок — а что в итоге? Его убили… Этот человек убил его, как убил свою сестру на моих глазах — и я чуть не убил его там же. — Моа приобнял их за плечи. — Еще немного, и я бы вырезал его сердце. А другого, донорского, не было. Или бы, скорее, просто зарезал скальпелем, что ещё хуже. Если бы я не одумался, то нарушил доброе и целительное предназначение лекарства. Так что забудьте и надейтесь, что он окажется хоть на миллиграмм лучше головореза.