Астролябия

      Акс прекрасно помнил тот взрыв, который родили его… Несправедливость? Бессмысленность? Одиночество? Бессмысленность?       Нет, это не совсем то. Взрыв родился из его собственных чувств — непонимания и ненависти… И их боязни, от которой сей день было невозможно отделаться. Потому что, наверное, она и была корнем, стержнем.       Наверное, она также сочетала две ужаснейших вещи, чтобы сочетаться.       Почти все, что его заставляли делать в то время, казалось недоступным осмыслению. Энергия тратилась не на понимание, а подчинение, выполнение мутных поручений «свыше», без каки-либо разъяснений — это слишком гадко и удручающе действовало на мозги. Так что в скором времени Акс перестал жертвовать свои силы и потихоньку накапливал их — ведь он не собирался просто ждать и терпеть, пока все само изменится.       Чем дальше, тем большим недоверием к «опекуну» пропитывался Акс. То, что делал «опекун», казалось всё глупее и дурнее, а его наставления — лишенными чего-то стержневого, чего-то вроде нерва. Его проповеди были дряблым, болезненным наростом, не содержащим внутри ничего — эта опухоль произростала исключительно потому, что её никто не мог удалить.       Он просто ходил по Циклонии со скрытым отчуждением, закутанной в тряпку головой, тяжело передвигая ноги, рыскал по лавкам в поисках тех, кто согласится продать заклинания, разведовал, когда и кто из магов появится в городе, и, конечно, расспрашивал, кому нужно сделать «заказ». Так он называл заказные убийства, куда отправлял подчинённых, и даже Акса… И всех, даже самых близких людей, на самые опасные задания. По сей день Акс не догадывался, насколько близких.       «Опекун», похоже, считал, что раз он мог продолжать, то был обязан это делать… И всё, что он делал, не приносило никакого видимого результата, но по каким-то причинам прибавляло новых и новых людей, внемлющих ему. Его поведение. его решения и поступки — всё это было словно намеренно лишено смысла, словно он играл и выстраивал узор, не имея при этом самого базового правила. Акс не мог жить под такой «опекой».       Ему часто говорили: «Есть такие места, где совсем иначе делается все. Можешь думать и верить, что правильны они, но никогда точно сами не узнаешь. Только что-то вокруг подсказать сможет, что время близится неправильное…» Аксу и невдомек было, как совсем юному и наивному, что к самым неправильным месту и времени его привели сковывающие сомнения в том, что ему стоит жить и стоило рождаться (ныне же он сделался уверенным в верности отрицательного ответа), работать там, где приходилось, и думать о том, что лезло в голову. Его обуяла бы ненависть ко всему, что сдерживало его тогда в этих оковах, забивало досмерти и подвешивало на цепях кверху ногами, если бы кто-то вновь назвал те имена, от которых он изо всех сил старался отречься, и, наверное, ему не удалось бы удержать жажду мести в себе. Этот огонь бы вспыхнул темно-красным пламенем и увлек за собой в небытие много жизней.       …Но взрыв тогда уничтожил всё, ненадолго даровал покой и удовлетворение, за которыми таилось новое, ещё более тёмное и глубокое сомнение. За которыми таилась тьма. Акс бродил по улицам Термии днями, глядя на отвратительные человеческие лица, с телами, которые творили чудовищные дела, и ночами, иногда встречая чудовищ с телами людей, жалкими, слабыми и совсем непричастными в сравнении с головами, тем, что в них творилось… А были то одни и те же существа. Он видел и собственную сестру среди них, но ни в коем случае не во сне, наверное, он не выдержал бы того зрелища. Он видел её и когда несся прочь от пасти бушующего огня, пожиравшего скотобойню, но дрожал от холода тогда под покровом тьмы, так что не мог быть замечен. По сей день он не предполагал, что, быть может, ошибался, и что шедший тогда к скотобойне юноша, на пару секунд опередивший свою смерть, может быть, до последнего поклонялся, как идолу, своему отцу и беспрекословно верил в него…       Так же, как верил окропленный кровью матери мальчик… «Какой мальчик?» Акс дернулся и прошептал, отчетливо припоминая: тот мальчик, который выжил благодаря нему… И помогал самому Аксу выживать еще долгое время.

***

      Они еще долго давили ногами всё больше прорастающую через продавленные деревянными колесами две борозды дороги одноцветную растительность. Колоски всё мельтешили и мельтешили перед глазами, но практически не мешали раздраженному уму Акса сердито обмозговывать разговор. Время от времени Чед насвистывал что-то, но как-то у него выходило невпопад и неловко, так что мелодия быстро обрывалась. С чего-то в мозгу ярко вспыхнуло воспоминание, и Акса сразил приступ дежавю. Он вспомнил, как спрашивал Чеда об этом свисте после того, как у того, ровно как сейчас, не выходило ничего с мелодией. Тот поведал, что, вероятно, из-за каких-то сбивчивых посторонних мыслей, а может быть из-за райницы (что, разумеется, намного вероятнее), у него не получалось придумать мелодию. Акс в тот момент здорово удивился, хотя с привычным неодобрением отнесся к такой глупой привычке, после чего стал намного внимательнее прислушиваться к насвистываниям сбоку во время пути. Несколько же часов назад они неслабо разругались (хотя Акс никогда бы не назвал таким тупым словом тот разговор о совершенно серьезных вещах, из-за этого слово всё становилось каким-то несерьезным и глупым), что, вообще-то говоря, было абсолютно недопустимо теперь. С чего он вообще случился, этот переброс говном? Аккуратно пробежавшим вокруг взглядом Акс как бы невзначай посмотрел на Чеда — тот глядел под ноги и шел, как, собственно, и следовало, молча. «Почему он вдруг встал на сторону монахов, которые никуда из своей деревушки не вылазят и даже не собираются?» Разве это не очевидная причина для презрения? Акс ощутил щиплющее, как росшие вдоль дороги цветы-ловушки, которые так и норовили прицепиться к штанине и впиться в ногу маленькими колючками, беспокойство, но быстро от него отмахнулся: «Вот только Чеду нужно моё любопытство!»       В скором времени на горизонте замаячили каменные выросты, пробивающиеся из почвы огромными кулаками, а ветер сделался еще свежее, так что теперь Акс, постукивая зубами и пытаясь укрыть обветренное лицо и уязвимое горло (и без того уже который день ноящее) за воротником плаща, жалел, что не выпросил у Лефо парочку толстых шерстяных шарфов. Идти на контакт с Чедом какое-то время не позволяло что-то, сжимающее в своих коварных лапах желудок, но Акс прекрасно понимал, что максимум через десять минут ему придется остановиться и достать вещи, чтобы не остаться одной из многочисленных бело-синих скульптур в сугробах горного хребта.       Они подобрались к подножью через час, чему парень даже был рад. Глаз отдыхал на этих чудесных грациозных горах (Акс даже не поскупился на эпитеты, внутренне восторгаясь ими в слегка приподнятом настроении, состоянии, возвышенным над всем земным, уродливо-приевшимся, увиденным прежде, таким нелепым и так небрежно слепленным человеком, почти гротескным в сравнении с выросшим из земли скоплением пород — и оттого малость отреченным и еще слегка огорченном), и был искренне доволен фактом, что если он и помрет там, то, как минимум, будет до последнего издыхания созерцать эту красоту.       Переться через границу на этот раз — не вариант: настолько продуманной системы из многочисленных сторожевых вышек, которые уже не походили на деревянные сараи, а вместо того возвышались грозными всевидящими столпами, из бойниц которых, как зрачки глаз, блестели на свету торчащие дула винтовок. По слухам, эти винтовки даже заряжены магическими снарядами, но с какими именно заклинаниями или эффектами — рассказать некому. Растыканы те башни были вдоль границы километра на полтора практически каждые двести метров. Хочешь пройти — либо копай под землю, либо карабкайся по скалам, в других случаях лучше уж просто застрелиться. «Магические ублюдки хранят монахов, как зеницу ока», — покачал головой Акс, приложил перчатки к губам и подышал на них, стараясь немного согреть горячим дыханием пальцы, тут же окутавшиеся клубами пара. Мороз пробирался ко влажным ступням, охлаждая ноющий сустав на одной из них, шее, животу тоненькими ледяными пальцами ветра, спускающегося с горных вершин.       Прошмыгнуть можно на юг, но не с юга. Только если ты не летающая таверна, конечно.       Полезно, что им встретились фонарщики — вспомнилось, что фонари ждали своего часа в сумке. Кто же знал тогда, что в той непроглядной тьме, которую вихрем оборачивает вокруг глаз метель, не помогут самые яркие лампы?       Час назад, вспоминал Акс, он остановился, окликнул Чеда и медленно обвел его, весьма дурно выглядевшего, взглядом. Он достал теплые меховые штаны, попутно проверив сохранность последнего сердца, шапку и сокровище третьей сумки — огромную шубу. Всё это вручил Чеду, после чего сам облачился в теплую куртку, штаны потеплее поверх своих и пушистую шапку-ушанку. Чед же, который не мог похвастаться ростом, в своей громадной шубе, подвязанной поясом, стал похож на шар из кожи и меха, но зато Акс был более-менее уверен, что тот не замерзнет даже через три часа после того, как они возьмутся за эти чертовы скалы. Тогда он поднял взгляд и про себя выругался: «Твою же мать, на них и правда лезть только затем, чтобы убиться! Сраные монахи, я вас ненавижу больше с каждым часом!», что, как обычно, придало ему малость решительности и уверенности. Парень сердито, выдыхая носом две струйки пара, вынул из сумки две пары перчаток, сунул с трудом стоявшему на ногах Чеду, нацепил сам и упрятал сумку поглубже под куртки, поближе к себе, видно, надолго.       Теперь же они глазели на тоскливо восходящую петляющую тропинку, выделявшуюся среди простого леса лишь пнями, образующими просветы в этой черноте хвои. У Акса уже был за этот месяц неприятный опыт блуждания по лесам. Ветер язвительно подвывал, раз за разом всё более похоже на звериные голоса. Парень глядел в гущу ветвей, постепенно так плотно сходившихся, что даже несмотря на расположение почти на уровне головы, образовывавшие заслон — наверное, он искал причину, чтобы не совать туда свой покрасневший растертый нос. Вой, доходящий то до визга, то до странного гулкого рычания, подтачивал его решимость, как ливень, размывающий землю. (Или кто-то уже начал скатываться с катушек?) Даже недалекость монахов не пробуждала каких-то откликов внутри. «Ну ладно, твою за ногу… Поел, что называется, говна. Сейчас я пойду и взберусь на эту херню… Перейду тупую деревню и буду свободен! Там будет уже хорошо. Тепло… Хотя нет, это вряд ли», — Акс понял, что несет чушь, и для последнего рывка посмотрел на Чеда. Тот хмыкнул, что из-под мехового слоя шубы звучало, как тихое «о», и что-то пробубнил. Сколь бы один на другого ни был зол, оба понимали четко, что это дело может и должно подождать до поры до времени. «Усраться, как по-мужицки», — с некоторым отвращением прокомментировал это дурацкое, глупейшее поведение, и внутренне скукожился и сморщился от этого. Странное чувство — когда где-то внутри сжимает твоё же естество, будто бы от взгляда на само себя и осознания безобразности, и кривится — похожее на ментальный рвотный позыв.       — Верно, задолбал уже стоять, — пробормотал себе Акс и ступил вперед, в лес.       Нога по колено ушла в снег. Переваливаясь с ноги на ногу, как топотун (который, практически с ужасом внезапно понял Акс, мог вполне себе здесь водиться, причем быть жутко голодным!), Чед последовал за ним.       — Су-ка… — на этот раз Акс разобрал сказанное. — Почему они не живут в огромной яме? Я бы туда, черт его дери, просто скатился! Это же настолько легче, чем забираться!       «Почему наука теряет этот гениальный ум?» — мысленно ответил Акс. Он понял, что легче всего ему будет, если передвигаться на четвереньках. Механическая рука грелась и отдавала приятное, может даже слишком интенсивно, тепло плечу и груди, издавая приятное жужжание. Он вцепился в ствол дерева, подтащил к нему ноги, обернулся и протянул руку Чеду. Правая рука не уставала, и это нужно было использовать — так почему бы не в качестве крюка? Разве что тревожно становилось от мысли, что в один момент рука вырубится черт знает по какой причине — это же магия, чтоб её — но проблемы решаются по мере поступления.       Он перехватился с руки Чеда на его пояс и подтащил к дереву, чтобы тот мог схватиться за бугристую черную кору обеими руками. «И вот так всегда, чтоб тебя», — пробормотал Акс, злобно уставившись на проглядывающие сквозь колючие скрестившиеся ветви гигантские облака-перья, смешивающиеся друг с другом, постепенно опуская почти томный взгляд на высокие пики вершин, издалека острые и едва различимые из-за туманных облаков, разделяемые коричнево-зелеными ущельями, как если бы хребет был одной ровной стеной, а потом его кто-то порубил большим топором, стесав так, что остались страшенные зубы какого-нибудь великана. «Хочешь подползти поближе к сраной красоте — ползи километр вверх по снегу и через лес!» И всё же лучше Термии. Всё же лучше дома и его осточертевшей умирающей скотины. Чтобы навсегда уйти оттуда и не возвращаться, решил Акс с некоторым воодушевлением, привычно немного глупым и досаждающим — в силу того, что воодушевление — вещь, пожалуй, самая и эфемерная, и импульсная, и обманчивая в жизни — он готов был и два километра проползти по горам, и прорваться с боем через границу. Ветер порывом грянул в стороне, и парню вновь почудилось животное ворчание в этом странном звуке.       Чед потихоньку приспособился к плаванию в снеге, каковым оно и было в первую очередь, поэтому мог держать равновесие и сначала топал по снегу, поднимая колени едва не до подбородка, а потом понял, что легче оставить эту бесполезную затею и идти, рассекая снежную рассыпчатую гущу, как могучая галлера. Из его уст то и дело вырывались ругательства и усмешки по поводу того, как им «охрененно прокладывается дорожка», а Акс, с одной стороны, переборол посторонние мысли и сконцентрировался на прокладывании пути, напряженно и неустанно, внутренне с трудом балансируя в этом состоянии, ощущая это как хождение по лезвию. Как какой-нибудь комбайн, он греб руками и хватался за стволы о чем Чед также, не в силах удержаться, отпустил искрометную хохму: «За стволы у тебя отлично получается держаться». Акс про себя огрызнулся: «Шутник херов», однако, возможно даже впервые в такой, не много не мало, передряге, ухмыльнулся, отчего губы треснули сразу в трех местах. Как же чертовски недоставало ноток не обреченности.       Он пару раз едва не напоролся на ветви — но спасла шуба, благослови ее кто-нибудь там. Он, правда, никак не мог понять еще, откуда взялись пятна в тех местах, где о толстую кожу ломались острия клинков этих деревьев, ведь он не был поражен в текущей схватке. Это была подставная кровь.       Проще всего делать что-то монотонное и однообразное, пусть даже весьма нелегкое, отключая мозги. От других Акс это слышал, но опробовал такое чудо-средство только единожды — сейчас, с каждой минутой с большей легкостью удерживая это состояние, эту прежде вырывавшуюся из рук непокорную кобылу. Правая рука — хват — толчок ногой — подтягивание — рука помощи инвалидам в лице Чеда. Рука — хват — толчок — помощь. Рука — хват — толчок помощь… Дело шло легко, ненаглядная рука пахала самым благополучным образом, а сил было еще довольно много, но ни о чем подобном Акс не задумывался. Только раз пораскинул мозгами, чтобы оценить, насколько они высоко — на тот момент глубокая борозда в прежде будто бы непоколебимом и незыблемом снежном пологе растягивалась где-то метров на двести — да периодически проверял сохранность сумок. Чед то и дело бухтел со спины, какие ублюдочные создания природы — эти горы. «Странно, вообще говоря, что я не сопротивляюсь бестолковому действу, — нахмурился Акс, но нисколько не встревожился. — Но раз уж это работает… К черту, к черту всё. Осталось немного… Половина. Это немного».       Точно как тогда, ему осталась всего одна вторая. Если преодолеть её, он помнил совсем свежо, — это будет означать, что он почти добрался до сердца, и что уже поздно что-либо менять. Но стоит задуматься: а когда «тогда»? — и из памяти начисто стирается до последнего образа все воспоминание.       Казалось, что в таких делах главное — начать. Всегда бы так! Время мчалось, не давая мозгам о себе знать, словно не желая беспокоить лишний раз. Руки делали — крепко держались за нужные ветви; глаза и уши наблюдали — следили за всем вокруг, анализировали местность и предотвращали неслучайные случайности, которые по меньшей мере могли бы стоить прорвы бесполезно отданных сил, что пугало парня. Так продолжалось часов пять — пока не стало темнеть. С приходом темноты вдруг появилось много чего нового и, что важнее, много кого нового. Много кого, о ком Акс понятия не имел, допуская самую невидимую вероятность, которую когда-либо допускал в своей жизни. Темнота беспокоила его намного больше, заставляя таращиться и пускать слезы без остановки — в надежде что-то разглядеть.       Первым делом о себе напомнила сама темнота, создавшая сразу две проблемы. Во-первых, хоть прежде и так было темно, как во время сумерек (благодаря сомкнувшимся кронам высоких, но довольно прозрачных серо-коричневых сосен и черных, плотных, густых колючек, расселившихся аки хозяева и господа на горах, уже выше, там, где расти не могли сосны), глаза остались без надобности: хоть держи их открытыми, хоть закрой — разницы не будет. Во-вторых, стоило опасаться оказаться безглазым. Пока что это, может, и не страшно вовсе, а впоследствии зрение бы пригодилось, одновременно с чем трата на «починку» глаз денег — далеко не по нынешнему карману. Почти на ощупь Акс выискивал торчащие стволы, широко махая руками, а из другой не выпускал руки Чеда. Тот, между тем, стал дышать часто и неровно, а темп их продвижения замедлился — двойная проблемка. Аксу пришлось долго ломать голову, со скоростью улитки ползя наверх, но ничего лучше, чем гнуть свою линию, не смог изобразить. Надо было достать фонари, но отчего-то парню жутко не хотелось. Пока еще была возможность, лучше лишний раз не сигналить о своем местоположении.       Почти одновременно с темнотой очнулся засранец-ветер. «Чтоб тебе пусто было», — простонал Акс, когда его слегка подбросило вперед, и он окунулся головой в сугроб. Руку Чеда он не выпустил, так что повел за собой и его, утащив в снег. После этой заминки, а точнее передышки, предательски приковыляла другая кобыла — усталость. Такая ленивая и жирная, что, подойдя, улеглась и больше не подумывала подниматься. Акс побарахтался и вынырнул из толщи снега, помог Чеду, получив порцию проклятий в благодарность, и с новым, дико жалобным стоном завалился на спину. Спина ныла, как будто три дня не разгибалась из положения отсасывания самому себе, ноги гудели, дрожали, левой руке досталось не меньше. Парень задрал ноги, чтобы кровь перелилась, как говорил ему один старый знакомый, обратно в тело, а рукой отер горячее лицо от растаявшего снега. На голову будто положили все его сумки разом, да еще чего-нибудь накинули, потому как в висках, над бровями и в затылке пульсировала, стуча по мозгам, кровь, и давила со страшной силой.       Сколько они так пролежали, становясь всё более и более взмокшими под слоями кожи и меха, Акс не мог даже примерно сказать, но сдвинулся с места, как только принялись прозябать ноги. Его клонило в сон и тошнило одновременно, но он сумел убедить себя, что стоит только снова войти в колею, как всё нормализуется.       — Живой ты, старик?       — Покамест, милок, — проскрипел, изображая старика, Чед.       — Тебе, смотрю, прям весело.       — А то. Аттракцион нихреновый, тут тебе и природа, и свежий воздух. Отпуск, мать твою за ногу! Чтобы еще раз моя нога приблизилась к выступающей поверхности на земле — да ни в жизнь!       — Затрахал ныть, Чед. Нам еще столько же двигаться. А там — черт знает сколько до самой деревни. Не думаю…       — Т-щ-щ! — шикнул внезапно Чед.       Акс и сам был не против, потому что говорить сейчас не хотелось. Наверняка его тысячу раз продуло везде, где можно, и завтра, если оно наступит, он будет помирать от боли. Тут уже и поди разбери, где выживание граничит со здравым смыслом, а смерть с мазохизмом. Или наоборот? Легче беорна задушить, чем ответить.       Резко и неожиданно Акс тоже услышал то, что напрягло Чеда. Странный, совершенно точно не человеческий визг, едва-едва различимый, срывающийся на скрежет, словно кто-то вздумал точить гигантский меч. Следом раздался уже более знакомый шум трения железки о железку и перещелкивания шестерней. Только тут до Акса дошло, что эти звуки раздавались не более чем в сорока метрах над их головами. Он вытаращил глаза и закрыл рот рукой. «Срань божественная, как только меня угораздило не врубить фонарь! Боги…» — он удержался, чтобы не добавить «хвала вам». Медленно и беззвучно он повернулся на бок, затем на живот, и принялся закапываться в снег. «Тише, тише… Главное — тихо… Тише…» Впереди неизвестный гость вновь пошуршал железками, металл звенел и скрежетал. Акс практически скрылся, и его ослепила красная вспышка. «Не заметил?» — с мольбой обратился в пустоту парень, но тут же сам себе и ответил. Заметил.       — Назад! — воскликнул он и прохрипел не своим голосом: — Мы умрем…       Он попытался подтолкнуть суетящегося Чеда, но только ушел по пояс в снег. «Какая же у него глубина?» Нечто громадное — Акс это вычислил по громкому, гулкому грохоту, создаваемому, по-видимому, шагами или прыжками, — неслось на них. Ему, должно быть, ничего не стоило раздавить их в один присест, как лягушку, чтоб только красное пятно и осталось. Акс припомнил легенды об этих горах и понял, что ни в одной не упоминалось чего-то похожего на большого монстра, давящего людей — все несли какую-то чушь, что теперь очевидно, о застывших во льду статуях или богах, живущих в лесах. Не хотелось как-то люду быть ближе к реальности и понимать, как именно их предстоит подохнуть. Аксу ничего не оставалось, кроме как задержать дыхание и глухо тукнуть по слоям шкуры и кожи, надеясь достучаться до своего сердца.       Чертовски странный процесс — погружаться во тьму. И бесконечное множество раз Акс это делал, и до сих пор не смог свыкнуться, как он исчезает в мире одном и оказывается в мире другом, очень похожем, связанном с настоящим, но в то же время отгороженном неизмеримо высокой и прочной стеной, через которую пробиться не мог никто. Никто кроме него — будто что-то однажды как-то несмешно пошутило над ним, сделав таким вот уродцем, будто кто-то намеренно выдернул его из обычного состояния, человеческого, в это непонятное тёмное, где царило незнание. Внутри головы воцарился такой неукротимый бедлам, что потихоньку одолевали галлюцинации: рев, рык и вспышки в уголках глаз, которые увидеть прямо невозможно. Однако Акс видел, и это главное. Врагов было много.       Метра три ростом, вровень до верхушек колючек; полностью металлические — блестели, отражая собственный свет из глаз, а пасти с треугольными зубами светились сами по себе; на четырех лапах, большими задними отталкивались, а передними рубили деревья. Будто несуразные, но ловчее любого зверя лесного, громадные, с толстенной броней, человекоподобными мордами за исключением зубастого чудовищного рта, при виде которого преспокойно можно наделать в штаны и застрелиться. Эти инфернальные создания в количестве восьми особей неслись к беспомощному Чеду, и Акс понятия не имел, как спасти их. Вонь гнили и масла, режущая нос. Словно принесенная из прошлого, или, наоборот, помещенная куда-то в прошлое отсюда. Акс совершенно не помнил, с чего бы этому чувству взяться, но странно пульсировали царапины, выскребанные на коже ветвями и грязью в лесу, где они неожиданно странно пошли в обход, на запад.       Трясущейся левой рукой он полез в сумку, чтобы достать меч, но остановился. Его больше не было — клинка… Да и чем ему мог помочь Скальпель? Тут бы что-нибудь вроде мортиры, пушки или целой артиллерии, чтобы наверняка. Акс выдохнул — и снова оказался в обычном мире, с рукой, так и не нашедшей средства для сопротивления их приближающейся гибели. Около груди, в первой сумке, сильнее прежнего стукнуло сердце одного из двух волшебных ублюдков. Время будто перестало течь или, напротив, обернулро свой ход в противоположную сторону — так казалось несколько секунд, пока монстры, сшибая деревья со скрежетом, необычно вели себя: двигались как-то назад, не туда, куда надо, и сшибали деревья так, что те не сразу падали, а приостанавливались перед тем, как рухнуть на металлические тела, как колосья на косильщика, и отгибались обратно… Но это все — мгновения, выкрученные из реальности паникующим мозгом, решил Акс. «Нам бы только спастись…»       — Акс, спасайся!.. — хрипло и сдавленно крикнул Чед, с такими испуганными глазами, каких не показывал кучу дней. — Это!.. — еще крикнул он, но ветер и стук заглушили это слово.       «Что? Спасаться?» — очнулся Акс от оцепенения. Да, он мог спастись, точно. Всего-то скрыться во тьме и оставаться там, пока опасность не минует. Убежать, пока… Чудовища будут отвлечены. У него хватит сил добраться и даже, может быть, расправиться с кем-нибудь из врагов. Он может выжить и спастись, верно. И теоретически это будет самое умное решение. Наименьшие потери, более низкий, но все еще существенный и ощутимый шанс. Верно.       Он рассеянно вертел головой по сторонам — и там сплошь деревья с клинками наперевес не подпускали никого к своим стволам. А на мягкой коре — следы мелких когтей кого-то, кто уносил отсюда ноги.       Акс уставился на красные пятна, становящиеся больше, прыгающие вверх-вниз. Прислушался, как завороженный, к механическому сиплому трению механизмов, к громогласным, как стук судейского молотка, шагам. Он может выжить! Выжить?..       Правая рука потянулась к солнечному сплетению, но не смогла прикоснуться. Лицо Акса перекосилось и дергалось: подбородок дрожал, губы дрожали, левая рука преградила путь правой и тряслась, как у пьяницы с двадцатилетним стажем. «Правило балласта уже во второй раз не работает, гребаный Чед! Твою ж!.. Почему? Ссаный ты говноед Лефо, почему ты не сказал?» — завопил он и обернулся. Чед взглянул на него красными блестящими глазами, прищурившимися из-за ослепляющего света, и издал какой-то смешок. Только взгляд был затравленным и смятенным. Только направлен он был под ноги.       «Это все из-за тебя! — звенел знакомый голос. — Зачем ты пошел за мной? Я могла сама спастись! Зачем ты принес за собой свою идею и внушил мне ее? — отражаясь стеклянными прикосновениями от снежинок, он шептал на ухо слова, которые заглушали все прочее. — Ты же знаешь, чего я хотела! Я хотела толику истины, я хотела узнать, почему мы страдаем! Мы все… А из-за меня еще и ты мучаешься теперь. И меня мучаешь. Но я начну всё заново… Я запущу всё по новой, я стану другой, совершенно другой, не повторю ошибок! Я знаю, что ты меня найдешь, что хоть кто-то должен меня найти… Те, кто так же сбежит от тебя! Все должны узнать правду!» Акс не понимал, почему замерло все вокруг, но его наполняли эти слова, заражая мозг, и вызывая неистовое желание разыскать того, кто их произносил. Неистовое желание узнать и понять.       — Погибнуть?.. Почему погибнуть? Кто ты? — рявкнул он, но не стоило ожидать ответа от белого метельного снега. Ему на голову что-то свалилось и стукнуло, достаточно тяжело, чтобы заметить, но достаточно мягко, чтобы не отойти от шока.       «Человек — это машина, которая рассеивает энергию, сестра. — низко гудел другой знакомый голос. — Она работает на нескончаемом топливе — на эмоциях. Она истощает свои запасы сил, принимая разные решения, сложные и простые. И тебе прекрасно известно, что все эти машины — сломаны! У них у всех внутри пустоты… Неисправности заставляют их забиться в угол и переложить ответственность за свои деяния на кого угодно, даже на выдуманных богов! Они боятся проявлять истинные эмоции и жажду, их всецело поглотили предрассудки и моральные оковы. Мы должны спастись от этого, сестра, мы должны жить в самом лучшем мире, который только сможем создать!»       Непозволительно долгие десять секунд спустя до Акс дошло, даже скорее он услышал заново, что Чед выкрикнул слово «сердце». Акс в бешеном предсмертном бреде, как проще всего будет назвать его состояние, заорал и опустил взгляд перед собой, к зеленому свету. Толком не разглядев, он нащупал сверток, развернул его и сжал оказавшийся внутри кусок мяса изо всех сил — но тот не поддавался, словно сопротивляясь тому чтобы быть раздавленным. Парень поднял взгляд — перед носом опустилась лапа с острыми лезвиями вместо пальцев, звякнув каждым клинком, и провалилась в снег. Голоса вихря размножились. Они обтекали его тело и разум, неустанно нашептывая странные слова, кружил голову неизвестными или словно бы позабытыми голосами.       «Давай, Моа! осталось всего ничего! Мы должны жи… Выжить! Они ещё гонятся?..»       «День второй… Я наконец-то здесь. Я наконец-то сделаю это… Больше у меня ничего не осталось в голове, кроме сожалений… Поэтому я делаю шаг за шагом и иду домой.»       «Эик-ка, внученька, куда ш ты? Куда ш ты подевалась, непутевая моя? Э-эх, старая голова!»       Секундой позже он понял, что его всё же прилично задело — нос перестал чувствоваться, в рот стекала кровь, почти обжигающая обмороженное лицо. «Мы не умрем вдвоем!» — заорал Акс в небо, глядя в красный глаз, и швырнул в него сердце. Пасть раскрылась, а Акс закрыл глаза, крепко зажмурившись и издав грудью всхлип.       Его оглушил рёв и отбросил назад. Перекувыркнувшись, он врезался боком в голову Чеда. Тот в ответ вскрикнул что-то про нос, но смог устоять и поддержать Акса. Они не были съедены! «Что за сраная херня? Сожрать нормально не можете?» — пронзительно воскликнул Акс и разъяренно стал рыскать глазами, чтобы понять, что произошло. Чед еще пробасил что-то о люлях. Но, раздери его красногрив, что произошло? Откуда Чед узнал?.. Откуда у него сердце?       Металлические зверюги, стоило парню выпустить из рук сердце, разлетелись в стороны кто куда, и не смели приблизиться к лежащему в снегу мышечному узлу, озарявшему теперь их с ног до головы. Так ярко сердца еще не пылали, насколько Акс помнил. Он молниеносно смекнул, что к чему и, страшась, что эффект пропадет или сердце рассыплется в прах, рванул к нему, вдыхая громко и часто вместе с пропахшим мазутом воздухом заодно и снег. Чудовища только пятились назад, издавая низкие звуки, похожие на рык. Парень схватил сердце, как утопающий спасительную веревку, хотя его положение, возможно, было весьма более поэтичным, и вознес над собой. Медленно, направляя его то в одного, то в другого из восьми чудищ, он попятился, схватил ладонь Чеда своей механической, и тогда только позволил себе отдышаться. Судя по черным пятнам на снегу, выходил из его простуженной осипшей глотки не только воздух.       — У тебя рассечено лицо, надо замотать, — прошипел Чед. — Ублюдки, чего они встали? Сердце, и они уссались?       — Подержи его… Кажется, так и есть. Чтоб их на гайки раскрутили, куски говна… Да подержи ты, дай достать бинт… Что порезали? Я не чувствую.       — Нос, щеку. Длинный порез от переносицы до нижней челюсти. Правой, если что, хех…       — Вот уж смешно, — прорычал Акс.       Из второй сумки был изъят весь имеющийся бинт, его Акс обмотал вокруг всей головы, подложив вату и вылив всю бутылочку, он надеялся, спиртового раствора. Всё это время он не сводил глаз с механических сволочей, но те не шелохнулись, только продолжали издавать те же непонятные звуки.       — Теперь пойдем в компании этих зверушек? Обосраться можно, как я рад, — ворчливо проговорил Чед.       Акс ничего не ответил. Он снова взял в левую руку сердце, правой схватил руку Чеда, и пополз вперед. Им оставалось уповать на то, что в железных мозгах этих монстров ничего не переключится и они не решат, что сердце мага им больше не страшно. «Расклад — чудо расчудесное!» — Акс скрипнул зубами и продолжил волочить свою тушку в направлении к ущелью, через которое лежал их путь.       Дорога тянулась теперь противоположно тому, как делала это вначале. Томно, уже не так темно, с подавляющей трудностью. Шаги сопровождались болью и ожиданием смерти. Казалось, будто каждый шаг приближает к ней — будто она стоит, расправив костлявые руки и разинув беззубый рот в мерзкой улыбке, прямо перед ними — только ступи вперед. Как можно было рассчитывать на то, что сердца тварей, столько раз доставлявших одни лишь беды, станут им помогать, не рассыпятся в один момент и не погаснут? Но смерти все не было и не было, а Акс ругал себя за эту паранойю. Самым идиотизмом было представлять смерть как сморщенную сумасшедшую старуху. Если уж и представлять — то точно не чем-то живым, не чем-то, что ведёт себя как живое. К примеру, воронкой в океане. Вода бы тут была жизнью, а течения — поступками. Каждый появлялся бы где-нибудь невдалеке от центра, как какой-нибудь кораблик, а потом, в зависимости от поступков, попадал в какое-то течение, и чем быстрее течение — тем короче жизнь. И в итоге все приплыли бы к центру воронки, где потерпят крушение и потонут в одно мгновение. И наличие этой воронки было бы возможным благодаря наличию воды, а в свою очередь движение воды — то, что делает воду не статичной, живой — существовало бы благодаря воронке. «Точно бред. — мрачно изрек свой вердикт Акс. — Я убью себя, если стану столько же думать после этого… Ёбаные железяки!»       Красные глаза-угольки следовали за ними неустанно, но не приближались — держались на одном расстоянии. Что будет, когда они придут к монахам? Они теперь что, всю жизнь за ними будут бродить? Красные глаза-угольки из темноты, готовые в любую секунду разорвать тебя. «Чтобы жопу не расслаблял», — крякнул Чед, отчего Акс едва не взбесился. Ему хотелось взвыть и застрелиться, но теперь уже шанса не по предоставится.       В конце концов он переутомился и устал держать голову в постоянном напряжении. Сам того не замечая, он перешел на более плавный, а не дерганый шаг, на более уверенную поступь, а более быстрый темп. Измученность взяла верх, за что Акс где-то на краюшке сознания её боготворил, но на деле не мог ничего сделать в принципе, кроме как топать дальше и дальше, оказавшись в ловушке меж двух огней, когда, с одной стороны, если остановишься, то уже не сдвинешься, а если ускоришься еще хоть капельку, упадешь ниц и подохнешь.       И всё же он выдержал. Не замечая того, как под ногами слой снега становился тоньше и тоньше, расположение деревьев реже и реже, а небо светлее и светлее, он топал, вцепившись мертвой хваткой в Чеда, держа горящее сердце перед собой. До тех пор, пока наклон земли не стал настолько крутым, что приходилось внимательно распределять вес и упираться ступнями, чтобы не скатиться кубарем вниз по склону. К слову, желание полететь кувырком, осуществив гениальную задумку Чела, щекотало сухожилия и кости, подмывая расслабить их — но Акс не мог поддаться. Если упасть в этот колодец — уже не вылезешь: тут же схватят и будут держать на цепи. Им нужно было как-то разведать путь… И не стать кровавым налетом на обмерзших металлических телах чудовищ.       Они скворчали и лязгали железом то справа, то слева — в какой-то момент даже возникло ощущение бестолковой беготни по кругу, уже тогда, когда спуск в ложбину деревни казался под носом. Даже те деревья, что были видны сверху, больше не были собой — хоть и оставались такими же, все как одно, длиннорукими и скоюченными переплетениями теней. Акс светил вправо — и слева тут же под ухом что-то начинало бешено двигаться, так неестественно и дергано, что пробирал ужас. Всё это напоминало страшный, бесконечный сон, где Акса лишили даже органов чувств.       Вскоре лес, проросший на каменном змее, сомкнул свою пасть. Последний ряд зубьев-стволов возвысился перед смесью отвесных утесов и пологих скалистых форм, раздетых догола воем бесконечных ветров. Многострадальные верхушки домов стали виднеться из-за колючек, выдирающих из окружения ула целые куски картины. Река преграждала путь, хотя с трудом могла бы составить препятствие даже жабе. Люс хоть и надменно, но скрывая стыд, палил холодными и безжизненными лучами в эту бедную землю.       Ноги дрожали, а рука отказывалась сменять положение — должно быть, настолько долго суставы были сжаты, а мышцы так напряжены, что почти срослись… «Что за чушь у меня в голове», — пролепетал Акс и скорчился от отозвавшейся огнем боли в горле. Он не чувствовал ни единого запаха и дышал ртом, а потому дыхательные пути высохли напрочь и жутко горели. Сердце билось время от времени аритмично, как птичье, очередью, и практически замерло, когда из-за горного утеса показалась красная, украшенная золотистыми буквами, дощечка. Следом стала видна целая крыша, и вот уже через минуту — выросшая из скалы, как гриб из коры дерева, деревня монахов.       — Чтоб меня… — прошептал Акс и грохнулся на землю.       Он даже заметил, как чья-то ржаво-рыжая копна сверкнула из-за дерева. И её обладатель, нацелившись на какую-то побрякушку, как охотящийся дикий котенок, ловким махом сцапал свою добычу. Затем этот котёнок бросил хищный взгляд на Акса, уже почти скрывшись за деревьями, сощурился от бьющего в глаз луча и постучал по металлу ногтем. Взгляд его наполнился совершенно искренним и осознанным испугом, что высвободило в нём чистейшую человеческую сущность, и сделало глаза его глазами человека. Эти глаза чрезвычайно много знали — и знали, похоже, как оно будет. И потому знали, что нужно делать.       Украдкой, уже бесконечно далекой от кошачьего поведения, ржаво-рыжий человек отодвигался от Акса и глазел на его грудь, пока не поровнялся с пылающим жаром лесных чудовищ, и не окунулся в него. Он положил руку на металлический корпус, что-то нащупал, достал из кармана ключ и повернул несколько раз. Тогда чудовище остудило свой жар, мгновенно впитав его всем телом, и погасли его угольки, а лапы вцепились в землю, тщетно пытаясь удержаться на ней. Из него вытекала золотистая жидкость, пепел с деревьев сыпал под ноги и устилал это новое захоронение. Ихор, вытекающий волнами из нижней половины туловища на огненно-чёрный снег, впитывался землей подобно питательной воде. Земля насыщалась смертью.       Живая вода — в мертвую, во имя земли.       Всё это виделось Аксу, пока сознание бунтовало против тела. И быстро оно его пересилило, потому как ничего в Аксе не оставалось больше, способного на действия, кроме воли и её вместилища.       Он даже забыл думать о красных глазах, но увидел их, проглядывающие сквозь черноту колючкового леса, и понял, что никогда их не сможет забыть — ни разу еще он настолько не выходил из себя от сомнений и неопределённости, решающих его судьбу. Он терял сознание, но выстоял в этой схватке еще лишнюю секунду — чтобы отдать сердце Чеду, а потом заснуть очень надолго. И лишь изредка во время этого неограниченно сильного сна слышать некоторые вторжения: странные запахи горелого, грязного и темного.       Он так нестерпимо хотел спать, что даже не мог контролировать то внутреннее состояние, которое толкало его на саморазрушающую жестокость, которая пыталась выродить из него обходительность и вытолкнуть на самый край пропасти, обречь на погибель. Оно заставляло его верить в то, во что, кажется, совсем не хотелось прежде, совершать нежеланные поступки, думать ненужные вещи. Оно неустанно брало верх.