Астролябия

      Его нес кто-то на руках. Но… Куда? Сюда или отсюда? Вносил или выносил? Как понять, если намерения двумя потоками проходят друг сквозь друга, если воля идет вразрез с волей других, если у них не один, а два истока?       На Акса пялился исполинский оторванный от тела глаз. В каком-то смысле это, пожалуй, даже неплохо: столкнуться с обладателем такого ока, размером почти со среднестатистического термийца, ему точно не хотелось бы, даже во сне, а лучше сказать — тем более во сне. Сны намного менее приятны, нежели логичная и стабильная реальность, дарующие чудесные способности, такие как скачки во времени без твоего ведома, мотания туда-сюда из одного места в другое, смешивание воспоминаний, отказ любых требующихся органов и, изюминка на этой куче, подстерегающая всюду внезапная опасность, практически неотвратимая и непобедимая. Совладать с бешеной пулеметной очередью в груди можно либо проснувшись в мокром поту — смахивало скорее на то, как рывком вытаскивают из ледяной воды в проруби на вьюжную зимнюю поверхность и швыряют в костер — либо отбросив коньки во сне.       Минут пять, подсказывали внутренние часы Акса, ничего не происходило. Он не мог шелохнуться, а только вынужден был лицезреть перед собой, и слева и справа, это глазное яблоко с зеленым зрачком. В конце концов глаза заслезились и моргали так часто, что чаще Акс пребывал во тьме, нежели различал перед собой что-то, из-за чего внутри черепа ближе к переносице поселилось сначала неприятное покалывание, затем на глаза словно надавил мозг, а потом боль стерпеть казалось невозможным — но Акс молчал, хотя хотел бы орать грудным изнуренным воплем. Застывшую крюком спину ломило. «За что?» — в сотый раз тщетно неслышно издал он мольбу о пощаде. Почему-то только на этот раз она и была услышана: глаз приблизился и принялся странно деформироваться. Бежевый блестящий скользкий шар кто-то мял невидимыми руками — и тот краснел, чмокал, а затем почернел, и всполохнувшийся воздух дуновением испепелил его и унес пепел далеко. «Хоть он меня в себя не затолкал».       «Ступай, Аксобер, куда должен. Я считаю до тринадцати». Акса выплюнуло в слепяще чистую комнату. Его глаза по давно брошенной привычке (и раз в год всплывающей и убивающей настроение на долгие дни, подобно осложнению хронического заболевания, от которого лечились десятками лет) скользнули по всем углам и потолку в поисках дыр, через которые можно было бы бежать. Аксобер — никто, кроме отца, так его не называл.       «Раз». В тот же момент комната стала, как нарочно, меньше и крепче, надежнее. Мебель растворилась в бреду сна. Кроме бежевых стен ничего не осталось. Акс набросился на них с кулаками и воплем — но, приблизившись, обнаружил, что его правая рука сжалась, превратилась в металлический прут и отвалилась.       «Два». Перевел взгляд на другую руку — та с хрустом, краснея и чернея, надломилась, и еще раз, и еще — оторвалась — шлепнулась на пол — и разлетелась большим кровавым пятном. Кровь обрызгала Акса с головы до ног вишневыми пятнами. «Вишневыми? В рот меня, с какой радости?»       «Три». Ядрено и приторно запахло вишней. Акс поднял взгляд, растерянно посмотрел по сторонам и оглянулся, но ничего не нашел. Снова опустил взгляд — кровавое месиво из его руки превратилось в ветку в луже давленой вишни. Мозги, видно, подплавились.       «Четыре». Нужно бежать. С пола потянуло уже вином. Картинка перед глазами накренилась — Акса клонило в разные стороны. Стоило сделать шаг — ноги сбились в кучу и заломились. Акс грохнулся на задницу, созерцая мерцающие круги и очертания комнаты. Потолок комнаты закручивался в черно-белую спираль, его кто-то стягивал, как скатерть, и взору открывалось что-то страшное.       «Пять». Опять вторгаемся в воспоминания, выходит — заключил Акс. Его ноги теперь тоже не двигались, хоть и не превратились в рубленое мясо, в отличие от рук — просто не слушались. За что он и ненавидел сны — нельзя с такими мозгами, как у него, погружаться туда, где материализуется каждое задуманное и хитро-выдуманное действо, причиняющее вред в первую очередь самому ему. В силу своей мнительности выходило всегда по одному и тому же сценарию: стоило лишь подумать о чем-то не сулящем ничего хорошего, о том, что лучше бы этому не сбываться — и оно, разумеется, сбывалось. Стоило на этот раз ему подметить, что хуже всего было бы, если бы он не смог двигаться — пожалуйста, приятного аппетита.       «Шесть». Уже почти половина… Но что произойдет, если счет дойдет до конца? Он же во сне, много лет спустя после того, как ему в последний раз высчитывали эти сраные тринадцать чисел. Он уже не ребенок. Отца давненько нет. Что могло ему грозить, если только не маги, чтоб их черт побрал? Зачем его забросило в собственную детскую комнату?       «Семь». Стол, стул, шкаф… А нет, стоять — шкафа не было. Это всё Акс видел периферическим зрением, в черной дымке, и особо не заморачивался. На потолке располагались картинки, его дорогие и вызывающие механическую боль картинки. «Вас только не хватало…» — прошептал Акс и нахмурился, вдруг поняв, что вполне себе может встать и идти — даже по воздуху, прямо к потолку. Пытаясь держаться на большой мысленной дистанции от этого процесса, как если бы прямо перед его шершавыми губами подвесили на паутинке дрожащие капельки воды, а ему нужно было дышать настолько тихо и мягко, чтобы те не сорвались на пол, он шагал к синему потолку.       «Восемь». Акс чуть ускорился — и потолок отдалился. «Что за… — хотел было вспылить он, но сдержался. Это ему нужно сейчас меньше всего. — Только не убегай, чтоб тебя». Но потолок продолжал отодвигаться от него, несмотря на то, что он уже почти бежал, и бушующее сердце его от этого колотилось, как кроличье. Он несся по воздуху, казалось, целую вечность — пока потолок резко не замер. Акс не успел среагировать и на полной скорости влетел в штукатуренную синюю поверхность, оказавшуюся во сне весьма осязаемой, с легкостью разодравшей его руку и лицо. Кровь прыснула в глаза.       «Девять». «Что же я наделал, — почему-то испугался Акс. — Картинки…». Послышался треск. Акс тяжело дышал и с трудом мог шевельнуться; его прижимало к потолку неизвестной силой. Потолок трещал по швам, как кусок растянутой ткани под напором какой-нибудь тяжести. Сквозь пелену небольшого сотрясения и боли Акс понял, что окутан паутиной, а к нему шустро крадутся, перебирая мохнатыми лапками по ниточкам, сверкая черными глазками, которые неизвестно почему парень видел ясно и отчетливо, старые знакомые пауки. По потолку вдоль и поперек со скрежетом расползались трещины, исходя от тела, которое вдавливалось в него. Среди треска и скрипа дерева слышались также более загадочные и странные звуки, природа которых для Акса была загадкой. Что-то сродни шепоту или шелесту, но более ритмичное и глубокое, почти членораздельное. Акса вдавило так сильно, что спустя еще секунду потолок не выдержал.       «Десять». Акс очутился за пределами потолка, где на него из тьмы уставились тысячи горящих глаз, огромных и отделенных от тела. Они были яркими пятнами с разноцветными подсвечивающимися радужками, в черноте пространства, куда парень попал, разрушив потолок. Все они глядели на него, поблескивая и отражая бесконечные пузырчатые скопления себе подобных в зрачках. Акс затаил дыхание. Что это за дела? Откуда они взялись за его потолком, среди его картинок?       В следующий миг позади Акса что-то вспыхнуло, и глаза с визгом, как летучие мыши, разлетелись прочь кто куда, не оставив даже напоминания о себе — так же внезапно, как парень ворвался в их владения. Да, так оно и есть — это их владения, иначе и не скажешь. Это точно что-то значило, и Акса не покидало чувство, что его привели туда, куда не нужно… Хотя черт его знает. В конце концов, это сон. Мерзкий и неподвластный пониманию.       Ровно тогда, допустив эту мысль, Акс и очнулся. Счет так и не дошел до тринадцати — а значит, он успел. Веки с трудом отлипли друг от друга и явили взору не самые сладкие зрелища. Щеку и лоб щипало, от редкого журчания воды тут же возникла нужда помочиться. Руки и ноги изрядно оттягивались вниз, лениво повинуясь нервной системе.       Что ж, мозги не могли не запаниковать, почувствовав что-то неладное — в особенности когда ладонь не смогла дотянуться до центра грудины — центра своего спокойствия. Что-то хрустнуло — и Акс увидел перед собой тьму, должно быть, сумев каким-то чудом себя сконцентрировать — но продлился побег мгновение и ничему не помог. Ни пройти сквозь веревки, ни сбежать от того чудовища, которое нависло над ним… Согнутое пополам, волочащее по земле голову нечто, с такими длинными руками, что приходилось их обворачивать вокруг туловища несколько раз. Оно тянулось этими руками к Аксу, пальцы разветвлялись и разрастались под землей, цеплялись за ботинки ногтями, дотрагивались до пят и ползали вдоль вен под кожей…       Глаза тотчас же раскрылись, и взгляд втесался, не успев прогнать сон, в новых существ.       На деле же их было несколько — лысых голов с сердитыми лицами и сдвинутыми бровями. Длинная белая борода имелась только у одного, самого старого и более-менее безразличного. Это и было чудище. Остальные морщинистые гладкие лица источали неприязнь и злобу. «Как же счастлив вас видеть», — про себя угрюмо проворчал Акс. Он был в окружении, наверное, двадцати могил, надгробия для которых представляли собой сплетенные из хвороста фигуры.       — Спрашиваю тебя: отчего ты здесь вновь? О нечестивый ты многолапый бес! — прокряхтел бородатый старик. Он чем-то гремел, но чем — Акс не смог понять.       Акс попробовал пошевелить сухим языком, чтобы попросить воды, однако смог только ткнуть пальцем в сторону реки и в свой рот. Монахи переглянулись, и один из них достал флягу, шагнул к ручью и булькнул в воду. Акс её выхватил и, запрокинув голову, приготовился получить поток живящей влаги, целительного зелья — и получил полглотка протухшей воды, набранной у самого берега. А берег был странного коричневого оттенка, и Аксу вовсе не хотелось думать о том, почему у нее такой оттенок.       — Огорчу тебя: воды и еды ты много не получишь, — сурово отрезал старик (по всей видимости, старейшина). — Коли слово твое немощно, то телу таким быть и подавно. Исчадье ада, знаешь ли ты, каково горе от тебя всем нам? Можешь ли ты хотя бы раскаяться в нём?       «Сволочи… Следовало к этому быть готовым». Акс осмотрелся. Позади, выше на полсотни метров — начинаются ветхие домишки с черными окнами, настраиваясь один на другой сверху, будто из скалы. Справа — бесконечные поля, слева и спереди — леса и тоненький шустрый ручей. В целом, довольно благоприятное место. «Куда они, интересно, дели Чеда?» — подумал в очередной раз Акс, хотя о ком ему стоило сейчас беспокоиться — так это о себе.       — Где мой друг? — вопросом ответил Акс, поглядев на старика исподлобья.       Тот сощурился, лоб расслоился, сплюснутый между торчащими, как у кота, бровями, и головой, на десять полосочек. С некоторой раздраженной беспомощностью он поглядел на своих подчиненных — и один наклонился к нему, должно быть, повторяя сказанное пленником. Что-что, а глухота Акса раздражала совсем немного меньше, чем, скажем, термийская привычка говорить очень медленно, так что занимала в списке ей подобных лидирующие позиции.       — Вновь огорчу тебя, чужак: друг твой не сможет с тобой увидеться, покуда остаешься здесь ты… На полях он, работает под присмотром Ла’Зуя! Вышедший из белого савана не проследует за тобой, покуда не уберешься ты из Ям’Суф в свой лес! Ответь же мне, зачем ты решил здесь оставаться? Прошли мы все испытания Всевышнего уже сполна! Хватит народ мой подбивать на грехи!       «Уже припахали! — поразился и разозлился Акс. — Хер вам в рыло, а не я вам что-нибудь расскажу!» Он стиснул зубы и сжал кулаки. Сразу же ощутил, как веревка трется о его плечо и понял, что связан. Немного поерзал и плюнул. Веревка крепкая — настоящий канат. Он молчал минуты две.       — Отвечай старейшине! — завопил вскоре один из монахов и вцепился ему в горло. — Ты правду сказал три тому назад? Если нет…       Тонкие костлявые пальцы намертво сжались на глотке, и Акс захрипел и зашипел. Воздух быстро кончился, и вообще-то у этого психованного молодого парня, красного и скалящегося, мечущего гром и молнии взглядом, были все шансы прикончить пленного на месте. Его оттащили другие два и довольно грубо усадили на место, стукнув разок по щеке каждый.        Акс прочистил горло, его почти что вырвало на себя же — но только желудок был пустой, так что он просто покорчился, вытаращившись так, словно в голову засунули шар весом с тонну, и выплюнул несколько сгустков крови. Голова была перевязана слишком слабо, но кровь уже засохла и принялась залечивать вертикальный разрез, затронувший лоб, нос и губы… Правда, почему он чувствовал только страшную боль во лбу и ничего более?       — Как смеешь ты, демон пучеглазый, противиться нам здесь, посреди сотни тел братьев наших?       Акс и не заметил, что очнулся посреди огромного кладбища. Вдоль и поперек берег реки был заставлен камнями и сложенными в треугольник ветками, что ступить негде. Быть может, Акс сейчас пополнит их ряды?..       — Остановись, сын мой! — воскликнул старейшина. — Приказываю тебе: оставь свою ненависть и охлади пыл. Да хранит твое спокойствие Всевышний…       — Послушай старейшину, брат мой, — поддержал, по всей видимости, брат с таким же мерзким неотличимым лицом.       Неуравновешенный молодой урод зажмурился, выкрикнул «простите, старейшина!» и заплакал, повесил голову и сел на место. Старейшина невозмутимо проследил за ним, вздохнул, еле заметно тоскливо улыбнулся и пробормотал что-то про бога. Акс с недоумением уставился на старого монаха, начиная понимать, какой властью он здесь обладает.       «Сын? Брат?» Выходит, что в Ям’Суф, подобно Циклониийским окраинам, проживали в целой деревне самые ближайшие родственники? Разумеется, нет, но от этой мысли Акса мысленно насмехался над глупыми монахами. Ведь, впрочем, по уродливости они ничуть не уступили бы отпрыскам грязнейшей крови Медеи. Но, к счастью, у монахов всего-навсего такой обычай: обращаться друг к другу как к сестре или брату, а к старейшине — как к отцу. Можно подумать, это добавляло им, их образу жизни и связям общения, хоть каплю привлекательности.       Постепенно глаза сами собой опустились на босые ступни. Они были черно-красные, все в волдырях, с прилипшими лоскутками чужой черной кожи… Аж зубы скрежетали. Неужели это так растерлось из-за ботинок?       — Для каких целей здесь ты? — настойчиво повторял старейшина.       Но ничего поведать неразумному сборищу ублюдков, разумеется, Акс не намеревался. Он просидит день, два или даже три, но будет молчать. «А зачем им эта информация? Может, оно того и не стоит?» Но предполагать подобное было еще глупее и наивнее, чем просто молчать. Лучше всего будет соврать… Но ведь наверняка будет проверка его слов на истинность, и тогда несдобровать ни ему, ни Чеду. А Чед обязан был остаться целехонек, как никто другой.       «Твою за ногу, что же делать?» Старейшина смотрел на него так, что иногда казалось, будто сквозь него — прямо пронзая своим противно-мудрым взглядом всю сущность Акса. Что, если он умеет читать мысли? «Да нет, это уже, похоже, обезвоживание дает знать». Он точно не был магом — Акс волшебных ублюдков чуял по запаху. Стоило шмыгнуть носом — и на глотку надавила смешанная с кровью слизь, а внутри ноздрей вспыхнул жар. Не предвещая ничего хорошего, ныли виски, соединяя саднящие полюса в переносице. Свиристел ураганный ветер, принося с самых дальних промозглых дворцов природы свою пищу — снежинки. Похожие на белых бабочек ажурные снежинки.       — Сделала, сделала! Брат Со’Мор, старейшина, Су’Лог! — раздался девчачий визжащий голос со спины. — он сейчас еще не работает, потому что Люс почти скрылся за горы! Он может… — она остановилась, что-то заподозрив при взгляде на них всех.       Даже сам старейшина, похоже, удивился. Где-то раздались предсмертные крики птиц и каких-то зверей. «Старейшину зовут Су’Лог?»       — Шарлотта, луч Люса… Как ты сюда попала? — обомлел один из монахов, тот, что одет был в рабочее.       Присмотревшись к нему внимательно, Акс заметил, что он немного отличался от среднестатистических: более грубое лицо, скорее розовая, а не серая смуглая кожа, черные руки, спрятанные под рукавицами, да и более мощный, коренастый торс. Его рубаха была сплошь и рядом прожжена, на свободных участках тела — ожог на ожоге. «Кузнец, очевидно», — вынес вердикт Акс. Усы этого монаха дрожали, когда он со знакомым заиканием пытался оправдаться перед старейшиной, а глаза на мокром месте широко раскрылись, глядя с мольбой.       — Прошу тебя, Су’Лог: оставь для будущих времен свои извинения. — тяжело вздохнув, прервал его пламенную речь старейшина. — Отведи домой Шарлотту и оставайся с ней. — он взглянул на третьего монаха, одетого в красное. — И ты, Со’Мор, тоже иди домой. Сегодня мы от этого чужака не добьемся ни единого звука, который мог бы подсобить нам. Повторяю: ступайте, а завтра увидите меня с утра, как и должно.       Монах заковылял, гремя металлической скобой, зажавшей стопу, к дочери, единожды обернувшись к пленнику и взглянув, возможно, даже с жалостью. «Нет, это он, видимо, Су’Лог». Его провожал со словами «пойдем, брат» родственник. Кажется, старейшину по имени все же никто не называл.       — Ты сгоришь, как сгорел отец мой. Как сгорели все наши братья, — бросил внезапно громко и злобно через плечо Со’Мор и тряхнул ярко-красными покрывалами, в которые зачем-то вырядился. Неужто ради Акса? Или какие-то еще ритуалы? Сожжение какого-нибудь грызуна или дикой кошки, а может просто потрошение? Акс не продолжил эту мерзкую мысль, да и на слова почти не обратил внимания: его уши уловили что-то значительно интереснее бесполезных проклятий.       Он с любопытством обернулся, чтобы посмотреть на обладательницу имени Шарлотта. Она тряслась всем телом, зажимала руки в кулаки и дышала на них, одетая в толстый, похоже, отцовский шерстяной мешок. Невысокая девчонка с рыжими, аккуратно сложенными под повязку косами, жалобно глядела на отца, а когда тот сообщил ей, что старейшина занят, так расстроилась, что опустила не по возрасту сильные руки и выронила какую-то вещицу, вращающую шестерни и иногда светящуюся красными фонариками. Почти не обратив внимания на разбитую вдребезги безделушку, она развернулась и зашагала прочь следом за отцом. Только изредка оборачивалась, восклицаия: «Но как же?.. Как же?». А потом обернулась и куда громче завопила на всю округу:       — Я сделаю ее! Как починила умывальники! Я обязательно сделаю ее!       «Что она там, интересно, наворотила?» — нахмурился Акс. Когда он обернулся, старейшина продолжал сверлить его уже довольно злым взглядом.       — Ну и что ты, тоже вцепишься мне в горло? — сощурился и усмехнулся Акс. — или попросишь своего Великомогущего меня молнией прибить?       — Заметил я: смел ты, и язык твой остр, когда нет со мной рядом моих детей. Но нет, не нужно мне твоей смерти. Великомогущий не посмел бы покровительствовать тем, кто расправляется с людьми. Но то, что ты натворил, не может быть прощено. Посему повторяю я в третий раз: почто ты продолжаешь детей моих в страхе держать? Почему не сгинешь прочь в лес?       — Так пропустите меня! Нам нужно пройти всего лишь!       Старейшина ничего не отвечал долгое время, но вскоре наконец проворчал:       — Думаю я: коль нужно вернуться тебе… Прежде доказать надо, что ты не лжешь. На этот раз. Должен ты показать, что и правда спаситель есть тот, о ком ты говорил… Что выйдет у нее сделать то золото, которое воцарит благо для нас…       — А соврать я, по-твоему, не смогу? — прыснул Акс.       — Нет, незачем тебе это. Дай угадаю я: ты человек умный и хорошо понимающий мир наш, а может и чужой вдобавок, — добавил старейшина таким тоном, что Акс поежился, — и знаешь, что натворил ужасные деяния ты… Точно как давным-давно маги… Я не напрасно не поведал тебе, как выбраться отсюда. Ла’Зуй говорил, что надобно сдержать тебя… Не мог верить я ему, однако и тебе тоже не могу. Потому остается лишь проверить слова и его, и твои.       — Я не понимаю, что за чушь ты мелешь сейчас… Я знать не знаю твоего Ла’Зуя… И, если честно, в рот вас всех…       — Напоминаю тебе: даны вам, — он указал скрюченным пальцем на несколько вершин по левую руку. — Три дня жизни среди нас. Вот каков уговор был!       Акса передернуло.       — Это Чед договорился так? Он совсем с ума сошел?       — Нет, не при чем тут прихвостень твой, демон… Дело все в Ла’Зуе. Он меня убедил в том, что ведает пророчество…       — Отпустите нас… Какие к черту три дня?! — от злости голову простреливали вспышки боли. — Мы тут собирать урожай будем теперь? Теперь мы должны сидеть ждать, пока тебе в голову что-то стукнет?       — Уверяю тебя: должен ты будешь прежде доказать правду свою, а затем сгинуть. Не задерживайся, покуда сыновья мои держат в руках себя… Не дай им опуститься до греха. Расскажу я тебе лишь после этого, как пройти по лесу.       Акс тяжело дышал и пялился перед собой на землю. Проклятых три дня. Неужели с этим придется только смириться, и ничего нельзя сделать?       — Даю тебе время поразмыслить обо всем до утра. На рассвете придет Ла’Зуй… И со своими сыновьями решим мы, правду ты молвишь или ложь изрыгаешь.       «Мне нечего ему предложить», — подавленно, как будто понимая, что над той единственной ниточкой, которая связывала его с миром «вне», тоненькой, хлипенькой, навис старейшина с занесенным ножом.       — Думаешь, никто из твоих мне ничего не сболтнет, — ядовито, почти как змея, проговорил Акс, — Как выбраться?       — Обещаю тебе: ни едина душа с тобой не заведет даже разговора.       Акс хмыкнул, представив себе эту картину.       — Ему придется, если на глотке сожмется моя рука.       — Что ж, я убежден, что ни один из моих детей и слова не проронит, ему сил придаст благословение Великомогущего. К тому же, Ла’Зуй не спустит глаз с тебя отныне — и если тебе будет думаться, что освободился ты от хватки его, знай: хватка эта стала в сто раз сильнее. Расправа над тобой ему ничего не стоит.       «Ла’Зуй, значит, — почти обреченно опустив глаза, пробормотал Акс. — Старик не ошибается. Нет в мире еще настолько же тупорылых, как эти гребаные монахи». Он заметил, что старейшина засобирался, и в отчаянии суетливо стал перебирать любое, что могло бы отогнать старейшину прочь от его ниточки.       — А если я вас всех прикончу? — еще тише прошептал Акс. — И вам, по крайней мере, придется со мной что-то сделать… Что вы сделаете? Беду не навлечете на себя?       Между ними и везде вокруг повисла гробовая тишина, разбавленная журчанием речушки — да и то, казалось, притихло.       — Достаточно нам бед. Мы переживем все, я и мои дети.       Старейшина вздохнул, с трудом встал на ноги, шевеля и и глухо звеня чем-то, и пошел, должно быть, к себе домой — молиться Великомогущему — оставив до рассвета Акса в жалком одиночестве. Акс едва не рявкнул ему о том, что прикончит его, но загнал эмоции глубоко-глубоко под дыхательные пути. Настолько, чтобы хватило еще на семь дней.       Где-то сбоку мелькнуло красное покрывало и раздались злобные бормотания.

***

      Как старейшина обещал, так все и случилось. Утром к нему наведался здоровый бугай, Ла’Зуй, развязал и проводил на его «участок» — квадрат на поле, который каждый день менялся. Ла’Зуй ничего ему не говорил, а только странно смотрел, но в общем так же, как и все остальные — с толикой любопытства и кучей ненависти. Два дня пролетели почти незаметно. Акс проживал их в полусне, настолько глубоком и близком к обычному сну, что обычно забывал на следующий день целые часы из предыдущего, не считая времени работы на поле — о нем в памяти сохранилась только примерная расстановка объектов и примерная композиция, которую он ощущал, находясь там.       Дзынь! — Звон осточертелого гонга. Пора трапезничать, сестры и братья! Да благословит Великомогущий вашу трапезу, да наградит он вас сытостью, силами и любовью!       Но на третий день что-то вдруг пошатнуло его изнутри. «Шли вы все», — пронеслась, громя кувалдой тщательно выстраиваемую стену самодержания, обольстительная мыслишка. Он встал и задрал голову, выпрямил спину — та трижды, с пущим энтузиазмом, хрустнула синхронно с коленями и шеей. Ла’Зуй, как по команде, повернул к нему голову.       Гребаное поле, чья желтизна утомляла глаз, этот горный свеже-муторный ветер, заставляющий моргать каждую секунду и вытирать мокрые веки, ноющие из-за не проходящего седьмой день воспаления, эти голые костлявые согнутые в три погибели спины, торчащие из колосьев наподобие рыб в воде. Каждая мусоринка в окружении выглядела так, как будто нарочно копировала предыдущие дни во всем в чем только можно. Даже погода, даже облака почти не менялись. Акс в бессилии грохнулся на землю: рука горела огнем и пальцы не могли сжимать чертов черенок. Падая, он выцепил из происходящего вокруг удручающего пиздеца то, что его телодвижения были замечены старейшиной и его подручным. Но вставать не собирался — как и браться за серп еще хоть раз.       — Как же вы меня затрахали… — вскоре процедил сквозь зубы Акс, в наказание за что получил очередной пинок под дых.       Он распростерся на земле, отхаркивая красные пылевые сгустки, и зажмурился. Не хватало еще, чтобы проклятый песок попал и в глаза — а он и так чувствовал, что дела у него со зрением шли не наилучшим образом. Вцепился пальцами в сухой пушок травы, покрывавший здешние плодородные твёрдые земли, чувствуя, как он же щекочет полуоткрытое исхудавшее до страшной тонкости брюхо. Под ногти забивалась песчаная земля, на языке ощущался её привкус, она была, кажется, во всех возможных для неё местах на теле: под тряпками, в которые обмотаны ноги, и в плетёных калошах, шурша между пальцами и царапая кожу; под потертой и порядком изорванную рубаху, собираясь к концу дня слоем грязи на поясе, особенно в пупке, груди и пояснице (Акс не сомневался, что помимо того пыль обосновалась и, мать его, в заднице).       — Повторяю тебе, ленивый бес, встань и следуй на свой участок рабочий, чтобы свершить преклонению Великомогущему Люсу! — раздались над ним причитания самого старого из монахов и шевеления его тоги.       К горячему, опухше-синему затылку прикоснулся деревянный конец трости. Акс знал, что сейчас будет: он досчитает до трех — и ему прилетит палкой по башке. Скорее всего, вскроется вот только сегодняшней жаркой бессонной ночью начавшая заживать разбитая голова, над телом зажужжат мерзкие мухи, по мокрым холодеющим рукам, спине, шее будут взбираться еще более мерзкие обитатели грязной плодородной почвы, пробираться через волосы, лезть в рот, нос, глаза и, главное, в рану; а там и пернатые падальщики не заставят себя ждать. Только их наглого превратного крика Акс уже не услышит. Ему, в целом, будет плевать с высокой ноты на эти все мирские прелести, а самое приятное — не будет обязанности изнуряться над тем, над чем вынужден сейчас.       Закругленный наконечник уперся в голову и надавил, посильнее обычного. Старейшина не собирался давать ему такой привилегии, как смерть — его извращенный столетний ум превратился в безжалостную и безупречно работающую машину, предназначенную для того чтобы заставлять народ работать. «Сукин сын, — тщетно пытаясь сдержать слезы, — они копились слишком долго, чтобы дольше оставаться в железах, — пробормотал парень. — Не бьёт, знает, что подохну тогда! Старый хитрый урод!» Тот, видя, что подниматься с земли Акс не торопится, подозвал подчиненного и что-то ему бросил на диалекте, которого парень не знал.       На шею легла ладонь, твердая, словно сталь, покрытая кожей (а скорее наждаком), размером с пол грудины. Без особых она усилий подняла Акса и поставила на ноги, а затем надавила и заставила преклонить колено. Парень поднял черное пыльное лицо, но не увидел старейшину из-за слепящих лучей заходящего за гору Люса. Зато краем глаза он заметил наполовину синюю суровую морду Ла’Зуя, и то, что он, стоя справа от Акса, немного его сторонился, опасаясь за свою физиономию. И, надо сказать, это чертовски доставляло — вплоть до пополнения списка неплохих вещей. Конечно, если он еще раз выкинет что-нибудь в духе раздавания люлей монахам, то непременно будет казнен. Только вот кто его знает, что лучше: сдохнуть на земле фанатичных ублюдков или работать на этой земле чёрт его разбери сколько дней.       — Спрашиваю тебя, бессовестный лентяй: почему не помолился ты богу нашему, а проявил дерзость и позволил себе просто попытаться уйти с участка?       Акс, сжав зубы и прикусив язык, молчал.       — А раз ответить не можешь, то нужен ли тебе язык твой поганый? — нахмурился старейшина, блеснув черными глазками-щелками из-под густых белых бровей.       Он потрясал длинной белоснежной бородой, двумя стручками протекающей от подбородка к плечам и дальше нисходящей по сгорбленной худой спине. Два куста бровей торчали из смуглой сморщенной кожи как горные вершины из проклятых хребтов — а назывались они, как недавно узнал Акс, Змеиными, прямо как в легендах об этих тупоголовых монахах.       Акс сжал кулаки — Ла’Зуй грозно взглянул прямо ему в глаза, безмолвно предостерегая — и прошипел:       — Нужен. А не молился я…       Акс почти ощутил на языке неприятный налет, появившийся из-за произнесения этого вшивого словечка, которому следовало бы вообще не существовать в мире, и изо всех сил попытался скрыть саму собой корчившуюся гримасу омерзения.       «Потому что во снах мне снится, как я вам всем головы ломаю», — хотелось воскликнуть ему, и это желание набрало небывалый импульс, разогнавшись из самого сердца, по груди, к глотке, но там и застряло. «Но сдохнуть нельзя… Не ради вашей радости я спасал свою задницу от магов и головорезов, сволочи, а они похуже вас будут угрозой. — Акс устремил малость помутневший взор на старейшину, удерживаясь от навязчивого порыва вцепиться тому в глотку. — Ещё бы псин своих убрали с глаз долой».       Но он вдохнул, выдохнул, и охладил голову, да и тело должно было в скором времени успокоиться, отойти от исступления, и переключиться на работу. Сегодня он смог сдержаться, но вот дальше — черт его знает. Его голова уже заживала, как и нос, но тот вряд ли должен еще чувствовать себя хорошо… Мазь знахарки должна была помочь снять отек — а пока носа, завернутого в самодельный бинт, он не чувствовал. Одну ноздрю должен был порвать коготь надвое от кости, саму кость — надломит, лоб рассечь над бровью, как и губу.       Все его мысли превратились в однообразную кашу, застывшую, затвердевшую, схватившуюся цементом. Это была пустынь отчаяния — содержимое его головы, где все до единой мысли протягивались вникуда, засыхали, рассыпались, подкрепляя фундамент другой — мысли о смерти. Сраные монахи, заточившие его здесь, не сломили его только благодаря тому, что у Акса имелся гигантский запас рвения к жизни и четкое понимание, что ни один из этих уродов не будет удовлетворительной причиной для смерти.       Теперь даже Чед не мог его легким движением руки или ноги вынуть обратно на путь хладнокровной расчетливости — вправить мозги, иными словами. Хотя, на это и не стоило заведомо рассчитывать: Акс отлично знал, куда тащит свою задницу, и осознавал, с чем придется ему столкнуться. Он воображал себя, что было достаточно близко к реальности, морской рыбешкой в протухшем пресном болоте, заполненном смердящими лягушками, для которой путь к морю лежал через губительную сушу, по пути сильнейшего сопротивления. «Эх, вот дерьмо», — вздыхал он каждые полчаса, вздохнул и сейчас, лёжа на тропинке.       — …А не молился я потому, что забыл о здешних обычаях. Из-за трудного дня. Думаю только о работе и забываю, непривычно мне молиться.       Старейшина сложил руки в замок, и его длинные пальцы с суставами-шишками сцепились так плотно, как будто уже десять находились лет в таком положении. Усы-веревочки раздвинулись, обнажив укоризненную беззубую усмешку, вокруг глаз образовался еще десяток морщин.       — И точно ведь, лукавит и не краснеет. Отведи его, Ла’Зуй, на поле и проследи, чтобы он как следует помолился… Да, так тому и быть.       — Без по… Дополнительных работ этому бедняге, старейшина? — осведомился тот разочарованным хриплым басом, прихлопнув себе по обоим рукам по очереди. — Много сил у него, можно и получше использовать их.       Акс почти что решился съездить ему по наглой морде, и нервно почесал бороду.       — Повторяю тебе: без них, Ла’Зуй. — вдруг посуровев, отрезал старый монах. Это была какая-то неведомая боязнь? — Нам нужны не дополнительные урожаи по весне, а сильные здоровые руки, которые их будут собирать.       — Скажите-ка, старейшина, для чего нам пахать это все? — Акс провел рукой вдоль посевов. Его участок — двести долбаных метров на сто. Из них взойдет столько, сколько бы поместилось на двадцати квадратах, используй они хоть немного магии в удобрениях или, по крайней мере, обратись за помощью к Тоташу.       Каждый из двадцати пяти монахов обрабатывал свой участок каждый день — ухаживал за ним, принимаясь из раза в раз за последующий по порядку. Если кто-то выполнил работу плохо — его наказывали. Его кормили больше, чем всех, в два раза — затем, чтобы работал вдвое дольше. Неустанно от заката до заката, по крайней мере, одни сутки. Затем — очередная проверка. Монахи отказывались от практически всех телесных наказаний, а тем более казней — и это оказывалось единственным светлым решением в этой черно-бурой деревне, где желтизной светились только посевы.       — …Они же все равно не все взойдут. Возьмите удобрения, старейшина, и будет намного лучше… Иначе вы кормите себя только для того, чтобы снова работать!       — Прокляты их удобрения проклятые! Они все — это то, что завещал Великомогущий позабыть навсегда в своих священных словах, чтобы не заразились мы скверной, да не притронулись к тому, что однажды едва не погубило род людской… Вся жизнь в этом, глупец ты, невежда-прихожанин! — буркнул старейшина, но весьма бодро. — Мы страдаем, чтобы затем испытывать понимание, как хорошо нам живется в те моменты, когда мы не страдаем. Мы спим, чтобы затем проснуться и умываемся, чтобы разницу ощутить между чистотой и грязью, едим, чтобы помнить, каков ужасный голод! И умираем мы затем, чтобы знать цену нашей жизни!       Бросив такую мудрость как последнее слово, старейшина бодро развернулся и зашагал прочь, по направлению к своей, главной, хижине. Акс хотел еще что-то выговорить, но даже не сразу нашелся, что можно против такого сказать. Затем помощник старейшины взял его за плечо и направил обратно.       Под началом Ла’Зуя он двинулся к «рабочему месту» — так называли слегка облагороженный участок посреди злосчастного злакового поля (откуда оно взялось в горах и как там до сих пор сохранилось — одному Великомогущему известно), соседствующий с двумя-тремя другими участками таких же злосчастных работяг с одеревенелыми руками, ссохшимися в кулак пальцами («А что, удобно», — подметил как-то, прыснув, Чед), и не работающими, подкопченными Люсом лысыми головами. С отросшей жесткой копной на голове и бородой, которая в пору была бы какому-нибудь феодалу в Циклонии, завернутому в простыни самым жарким днём, и с обмотанной шарфом головой, Акс чувствовал себя малость не вписывающимся в рамки здешнего моветона. Был тут, правда, еще один выходец горной Ям’Суф с густым волосяным покровом — тот самый Ла’Зуй, молчаливый и верный здоровый болван старейшины.       «Мало мне лысых на этот год повидать пришлось, раздери вас красногрив», — без веселья вздыхал Акс, припоминая недоброжелательных обитателей родной, чтоб её, Термии. И даже в Термии — и то не было так душно, стоит отдать должное. Стократ меньше — если таковые вообще можно было отыскать среди безразличного народного уныния — косых хмурых взглядов, в которых нетрудно прочитать очевидно посылаемые волны ненависти и презрения. «Да кто такой этот чужак, чтобы топтать благословленные земли?»; «Как его вообще сюда пустили, а не отправили на виселицу?»; «Почему чужак еще жив?»; «Почему чужак рядом с моим местом? Меня проклянут за это!». Последнее, кстати, Акс слышал наяву, когда вставал позапрошлой ночью отлить.       Та ночка была богата на интересности. Минуты через две только Акс заметил отражающиеся на снегу оранжевые, желтые, красные блики и искры — они так по-сказочному раскрашивали Острые наконечники Змеиных хребтов, что зубья змей превращались в электрические фонарики Тоташа. Это были светящиеся хоромы для бесформенных, бестелесных хозяев, которых, быть может, кто-то видел бедствиями, вроде бурь и штормов, а кто-то — скрытыми ото всех чудовищами. Но чудовища не живут в горах — они прячутся в непроходимых чащах, в чьи колючие тени даже свет боится прошмыгнуть.       Тогда Акс даже замечтался, предвкушая сладостный контраст, который будет ждать его в Тоташе, между странами юга и севера. И контраст этот, как известно, велик и внушителен, по крайней мере в трудолюбии архитекторов и относительной честности правительства, хотя и совсем мерк на фоне одинаковых, что тут что там, безразличию к народу. Однако красивым и ярким подгнивающий Тоташ был, да — и выделялся как правило своими огромными парящими в синем небе, атакуемом фейерверками, электрическими фонарями. Был, конечно, один город, в который так не хотелось Чеду — но в нем единственном власть представляла собой нечто, соответствующее ассоциациям. Но красота, как говорится, надолго не приживается, и тем беднее, чем чаще её видят — так и с Тоташем. Никого, кроме странников, не поражали ни чудеса с небом, ни чудеса на земле, вроде железной дороги для паровоза или подвалов, о которых на юге слыхом не слыхали, видом не видали.       Картинки с этими ярко блестящими чудесами инженерной ушлой мысли вызывали ответный блеск в детских глазах, в том числе и глазах несмышленого Акса — что и аукнулось теперь, сквозь года, таким завороженным взглядом. Следом за любопытством и ностальгией всплыла, как наименее расторопная и наиболее важная черта, тревога. Послышался недобрый треск со стороны полей, и через минуту Акс уже почти догадался, что произошло. Его участок кто-то поджег, причем сравнительно недавно — скорее всего, этот кто-то караулил парня ночью, поджег почти сразу же, как тот встал, чтобы пламя не успело взяться за чужие участки, и был таков. «Гнида», — промямлил Акс и ринулся к колодцу, до которого было немного ближе идти, чем к реке — спускаться через лес. Тушить ему пришлось немного, да и пара монахов вскоре подключилась, нехотя подавая ведра с водой, наверняка предварительно туда плюнув два раза — авось, проклятие сработает. В итоге, стараниями неизвестного лысого мудака, как его прилюдно назвал Акс, им с Чедом запретили видеться.       «Чед вряд ли обрадуется», — заключил Акс, выслушав приговор. Чеду вообще из-за него доставалось немало, по всей видимости — надо полагать, поэтому они и так почти не пересекались. Последняя неделя пролетела настолько незаметно, главным образом из-за дикой однообразности, так что в целом Акс даже не слишком переживал по этому поводу.       Намного сильнее он недоумевал, глядя на так называемых монахов, которые оказались скорее уж фермерами, чудовищно бедными, злобными и с запудренными мозгами — именно таким вот зверем, варящемся в своем болоте с рождения до дня смерти под надзором старших, вроде лягушки. Даже немного обидно становилось за величественные Змеиные горы. За что эту деревушку с тремя десятками многоэтажных хижин, наползающих друг на друга и кренящимися в сторону ущелья, гордо величали Ям’Суф, каким-то там морем, если буквально переводить с древнего местного наречия — поди разбери. Звезды здесь, может, и хорошо просматривались, в особенности по ночам, но богатством и не пахло. «Спустили всё на своих псин, должно быть. Знают ведь, что народ бежит сквозь сраные колючковые леса!       Головы гор, собравшихся поглазеть на монахов, будто тяжело вздыхали и склонились.       — Головы монахов так низко понурились, что они позабыли о своем главном богатстве, хе-хех, — хрипло пробормотал Ла’Зуй и хрустнул костяшками пальцев. Его рубаха, как всегда, была страшно грязная и вонючая, а кожа — весьма чистая.       Акс насторожился, услышав эти слова — и словно к горячему дотронувшись, отпрянул от него. В миг его мозги, привычные к созданию насколько можно правдоподобных и худших предположений, обрисовали сценарий. Он каким-то неуклюже-судорожным движением отошел еще на два шага в сторону, притом запутался в ногах и чуть-чуть не грохнулся на задницу — а расколоть тут копчик об камень было бы проще легкого. Ощущения были такими, как если бы Акса распирало от скопления сил и тонуса в мышцах после небольшого оздоровительного перерыва от тяжких тренировок — но он буквально пахал на поле денно и нощно, так что эти припадочные рывки оставались загадкой. Не до них сейчас. «Мать твою!.. Кто ты?» — выдал мозг, и подвешенный язык не заставил себя ждать, вторя ему.       — Почему ты нес со… Свое сердце в руке, когда пришел сюда? — прозвучал очередной вопрос. — Неужто ты подчинился его животным наставлениям? Уверовал, будто во звере твое спасение?       — Чего?       Ла’Зуй сощурился одним глазом — другой и без того щурился последнее время, сдавливаемый набухшими синюшными веками, похожими на два пирожка. Внимательный взгляд опустился до колен, проследовал выше и изучил всего Акса. Тот нервно, подкоркой (поджелудочной!) чуя недоброжелательный холодок любопытства в хитром и — как он только раньше не замечал — совсем не похожем на типичные для здешних мест и темпераментов, немного расходящемся в обе стороны взгляде. Было в этом взгляде еще что-то, мастерски скрываемое — на деле такое, что знающий человек никогда бы и не приметил, как не приметил бы простак ехидность в словах прекрасного столичного оратора, семьянин — неприязнь в речи монарха, заправляющего округой, солдат — ложь в речи пленного врага. Что-то по-настоящему ядовитое, напоминающее голод дикого зверя, оценивающего добычу на качество туши и жирность мяса. В жизни бы Акс не придал этой полутени эмоций на физиономии Ла’Зуя, если бы не был уверен, что встречал её прежде.       — Чего таращишься? Опять по роже получить хочешь, чтоб расхотелось на меня так пялиться? — прошипел он. — К чему ты это ляпнул, ублюдок?       — Вуа-ха-ха! — Ла’Зуй сотряс громогласным и чистым хохотом целый хребет, наверняка растолкав несколько глыб, которые скоро превратятся в лавину. — А твое лицо задрано чересчур высоко, так, что скоро ослепнешь, брат мой!       Глаза Акса и правда слезились от противного порывистого ветерка, унесшего все сказанные слова далеко и глубоко, вниз по ущелью, к самой речушке. Словно это птица, встрепенувшись от снега, взмахивала крылом.       — Кто здесь слеп? — ворчал Акс. — Ты молишься каждый день своим богам, как будто они тебя за это избавят от страданий и мучений.       — Так ты боишься страданий?       — Гораздо лучше смерть, чем вечные страдания!       — Вот как…       Ла’Зуя нисколько не настораживало то, что он говорит — выходит, не должно? «Да не. Ублюдок, он блефует. Хочет, чтобы я чего-нибудь гаркнул, а потом меня похоронили в этой проклятой скале!» Тот еще немного подергался, выдыхая воздух со смехом в кулак. Люс палил зверски, несмотря на то, что выглядывал из-за горы на жалкие два сантиметра своим оранжевым кровожадным глазом, вырисовывая на низкорослых кустах, поле и голом скользком камне длинные тени-полосы, протягивающиеся от каждого, а больше и, казалось, темнее всего — от Ла’Зуя. По шее Акса и по груди под рубахой каждую секунду стекали пыльные капельки пота, а виски сжимались и разжимались в ритм сердцебиению, как насосы, накачивая вены на лбу и щеках, которые очень отчетливо просвечивались теперь сквозь тонкую кожу худого лица; левое плечо напряглось, постанывая и припоминая о том, как нещадно было эксплуатировано.       Ла’Зуй тоже не расслаблялся: вены на толстых руках, раза в два тяжелее рук Акса, набухли, мускулатура протиснулась сквозь жир, которого запаслось в его теле немало, проступила буграми трицепсов. И монах или, точнее, тот, кто выдавал себя за монаха, прекрасно понимал, как легко будет ранить его огромное тело чем-нибудь острым или просто металлическим — поэтому стоял так, чтобы в любой момент суметь дать отпор. Взгляд Акса, обшарив округу, с полной готовностью встретился со взглядом Ла’Зуя — тот был как-то по-злому любопытен и, после слов о задранной голове, преисполнен глубокого отвращения. С чего бы такое отвращение, да не просто отвращение — прямо-таки заключенный в глазах вихрь эмоций и скрытых, инстинктивных желаний. Почти противоположный лживому взгляду любого мага, осознающего свою власть и свое право творить за миг вздуманное, ведь он был искренним и ни капли не намеревающимся скрывать нутро Ла’Зуя, и в то же время совсем далекий от взгляда безмозглого яростного животного или обезумевшего, потерявшего контроль человека, потому как он был ясен и совершенно подконтролен мозгу.       «Что за злобу этот урод затаил?» Акс пока не отводил взгляд, потому что хотел это понять, но чем дольше смотрел… Ох черт, какой жуткий взгляд вперился в него в ответ, и как это давит на нервы. Эти глаза угнетали, как две тысячи глаз тысячи павших от руки Акса и получившие теперь право на месть — больше сравнить тот их ни с чем не мог. Ему становилось по-настоящему жутко, и еще несколько секунд спустя он понял, что просрал точку невозврата. Тот, кто стоял напротив, быстро это смекнул — как беорн, буквально видящий испускаемые человеческим мозгом пары боязни.       — Ты боишься, — проговорил почти не раскрывая рта Ла’Зуй. — Иссохшее дерево любая искорка дотла сожжет… И тебе это грозит как никому.       Акса прошиб раздирающий живот со спины страх, так что он сначала ссутулился, ступил еще назад; затем, когда отравляющее чувство поднялось, словно испаряясь и конденсируясь на груди, обжигая легкие, судорожно принялся глотать воздух; горло напрочь высохло, а вместе с ним словно и все внутренности, зато снаружи он весь взмок, и страх добрался ледяными шажками, откуда-то издалека сзади протянул свои тонкие ледяные щупальца, провел сзади по бедрам, прополз до колен и до локтей, склизкими ниточками захватил власть над суставами. И наконец мощная челюсть ужаса схлопнулась, размозжив голову, а точнее отчаянные, но слишком запоздалые попытки выдавить соображения по поводу того, что, мать его, делать. Акса не смог пятиться, не владея телом, и с трудом оторвал взгляд, отчего ощутил вражеский только отчетливее. Он не сомневался, что можно смело записывать Ла’Зуя во враги. «Никто кроме заклятого врага не испытывает таких чувств, как в его взгляде… Это невозможно, чтоб тебя. Если не ненавидеть человека всем своим существом — невозможно такое чувствовать и источать это», — делая вид, что анализирует, на деле констатировал Акс.       — Ужасно осознавать, что тебя так ненавидят, точно? Хах! Настолько, что готовы зажарить на огне, как животное! — в очередной раз дьявольски усмехнулся Ла’Зуй. — И это вообще ни капли не то же, что понимать, что тебя сейчас порвет на части автоматон или термийский за… Разбойник. Совсем другое, хех! Понять, что кто-то желает твоей смерти больше всего на свете, да еще и то, что у него это выйдет — так и свихнуться можно в миг! — воскликнул Ла’Зуй.       «Верно», — согласился разум Акса, и ужаснулся. Ла’Зуй прочитал его ловко и без проблем, а следом проговорил мысли, как будто своровал их из глупой испуганной башки. И при всем при этом он сохранял ту же стойку, не ослабив бдительности и внимательности.       — Да, ужасно, еще как! — ответил сам себе Ла’Зуй. Похоже, захлопнуть пасть, о чем мечтал Акс, этот странный монах даже не подумывал. — Почти уверен, что ты еще не мог такого встретить. В этом мире еще некому тебя так ненавидеть. Пока что, ха-хах! Пока что — ты так глядишь на всех, и никакого возмещения не получаешь — непорядок. — он дотронулся до гематомы на глазу и звонко похлопал себя по плечу.       Акс в оцепенении замер. Это его таким образом проучили? Просто «чтобы он знал»? Сжатые зубы скрежетнули, снова скрывшись под губами. Ла’Зуй за этим проследил и еще больше напрягся — теперь на его длинной толстой рубахе, на боках и груди темнели круги, а влажная шея блестела.       — Никто тебе его не может вернуть, потому что никто не выжил. Все погибли. Несколько десятков магов, несколько горожан. Это количество — мизер для Медеи. Но представь, что каждый из них перед смертью, задолго или не очень, видел тебя и то, что ты к ним испытывал. — гладкий подбородок Ла’Зуя часто расширялся и сжимался.       «Это просто трёп», — вдалбливал себе в мозг Акс, но, видно, ни капли не верил в свои же мысли. Люс давненько так спрятался от глаз жителей Ям’Суф. Ла’Зуй глядел на парня из полутьмы, а тот не решался сдвинуться с места. Одни из самых тонких и крайних ветвей разума не давали ему что-то делать, принуждали слушать и принимать. Это рождало большое сопротивление, а вместе с сопротивлением, как известно, приходит и гнев. «Тук-тук» — постучалось что-то знакомое.       — А теперь представь, что тебе всё вернется, о брат. От всех сразу, до… Одновременно. Жажда расправы над тобой и возможность это сделать. Хоть чуть-чуть вообрази, ха-ха! Что тогда с тобой будет, бедолага?       Это полная херь. По сравнению с тем страхом, который пришлось пережить в Термии, в мерзкой комнате без света, по сравнению со страхом из его дома — просто жалкая херь. «Так что заткни свою говножевалку, ублюдок», — проворчал Акс и облизал губы. Ла’Зуй ухмыльнулся. «Нет смысла воображать ту херню, которой не будет. Вот так и съезжают с катушек, а потом несут подобную чушь». Отпустило.       — Мне не жаль ни одного из тех, кому я вышиб мозги или свернул шею. — Акс с толикой отвращения сощурился и потер щеку ладонью. — Я сделал так, потому что они заслуживали это. Они хотели сделать то же самое со мной. Причинить мне боль. А я вот их убивал, хотя и это очень болезненно. Если таким сволочам так тяжко от мысли, что я их жаждал убить — пусть хоть сейчас сюда притащат свои гнилые задницы. Я посмотрю, что они мне скажут и что сделают.       Совсем отпустило. Акс, то ли умерев изнутри и переродившись, то ли преисполнившись злости и докопавшись до чего-то единственно разумного, покачивался по ветру. Рука довольно свободно болталась, таз выдвинулся вперед, центр тяжести плавно и естественно перелег на правую ногу. Ла’Зуй хмыкнул и тоже опустил руки.       — Образы в душе твоей стали богохульными. Бога в них нет, одна только ложь.       — Я добиваюсь истины всеми силами, ты, ублюдок… Ты даже на секундочку не сможешь представить… — ему прилетел легкий шлепок по лбу.       — Говорю тебе: иди вперед, бес нечестивый многоглазый. Да примет Великомогущий поклонения и молитвы твои, а не то погубит тебя гнев его! И будешь ты вечно в огненном аду мучиться!       — Можешь придуриваться сколько влезет, идиот. — прорычал Акс. — Не смей приближаться ко мне ближе, чем на три метра. Поверь — сегодня ночью я не сомкну глаз. Буду сидеть в комнате в углу. Только сунь свою рожу туда. Лишишься своих ебаных глаз навсегда!       — Я бы на это посмотрел, ва-ха-ха! — тот обернулся и напоследок бросил через плечо. — Я бы на твоем месте не стал так тратить драгоценное время, когда можешь спокойно поспать в Ям’Суф, несчастный. Я буду знать всё о тебе — знай это!..       Вдалеке грянул гонг, а следом раздался трескучий голос старейшины:       «Великомогущий любит каждого из нас, любите и вы его, и верьте, что любите и любимы».       «Великомогущий знает о каждом из нас всё, видит всю нашу жизнь и все наши мысли, так верьте в него и любите его, и обретите высшее счастье и вечное спокойствие разума».       «Любите людей, потому что люди — творения Великомогущего, сотворившего природу».       Когда Акс прибежал на место, откуда вещал старик, тот уже почти закончил свое дело. Не заставил себя ждать и раскрасневшийся Ла’Зуй. Хотя, судя по взгляду всех остальных скукожившихся монахов, он как раз опоздал. «Надеюсь, ты получишь палкой по башке, урод», — хмыкнул Акс про себя.       Всего было, помимо трех главных назидательных предложений, около десятка поучительных правил разной степени паршивости:       «Великомогущий — ваш покровитель. Вы будете слушаться прежде всего его — потому что только тогда он избавит вас от ада, в который попадут все нечестивые».       «Не верьте во всех богов, вера в которых заразила земли вокруг. Есть один бог здесь — Великомогущий, Отец душ наших. На небесах или в море — не будет других покровителей вам».       «Не говорите никому, кроме своих верных собратьев, его имени. Не произносите его понапрасну. Не прикрывайтесь его именем в ваших поступках, ибо над жизнями своими властны вы сами. Лишь души ваши будут всегда принадлежать Великомогущему».       «Обо всем, что делаете и совершаете вы, должны вы исповедоваться, дабы очистить свою совесть перед Великомогущим. Слушайте голос совести своей, ибо через нее говорит с вами Великомогущий, Господь наш. Выполняйте работу на полях так, как велит Он, и отдыхайте столько, сколько велит Он».       А перед тем, видно, было что-то об убийствах, зависти, дрочке и взаимоебле, да и прочих «прелестях». Но вот отчего у Акса невольно открылся рот, стоило ему увидеть это собрание монахов на площади. Каждый раз, когда бил Со’Мор в гонг, удара удостаивалась и каждая полулысая голова, склоненная перед старейшиной. Тринадцать раз монах, сидевший за спиной другого, камнем прикладывался к затылку того — и в то же время получал от сидевшего сзади. Звону ритуального металла вторил глухой похрустывающий стук черепов.       А когда все закончилось, целая сотня обозленных голов обернулась к Аксу. Видимо, им не особо понравилось, что чужаку не досталось самой сладкой части испытаний Великомогущего. В их глазах горела неудержимая обида — особенно ясно она читалась у тех, кто ринулся с занесенным над головой камнем прямо на Акса. Их не останавливал вой старейшины, отчаянно повторяющего свои догматы.       В пустыни грянул гром, что доносился аж за Змеиные пики и предвещал здесь грозу. Погода во всех землях связана между собой.       Дерево, уже дотлевающее и дымящее далеко за горизонт, пока еще жило своими корнями — и предчувстовало дождь. Но оно пока что было слишком истощено, впав в состояние полумертвого останка живой природы.       Акс нырнул во тьму — и потерял сознание.