Астролябия

      «Великомогущий любит каждого из нас, любите и вы его, и верьте, что любите и любимы».       «Великомогущий знает о каждом из нас всё, видит всю нашу жизнь и все наши мысли, так верьте в него и любите его, и обретите высшее счастье и вечное спокойствие разума».       «Любите людей, потому что люди — творения Великомогущего, сотворившего природу».       И десять настоятельств мудрых в придачу. Акс слышал их каждое утро, когда Люс противно слепил заспанные глаза, только поднявшись из-за гор, и студеный ветер заставлял все неприличные места скукоживаться и съеживаться, а спину покрываться мурашками каждые десять секунд. Старческий хриплый голос трещал, как старый пол, откуда-то сверху, и Акс искренне желал, чтобы люди умели отмывать уши специальным мылом против бреда. Монахи говорили практически так же, как все, кого Акс видел раньше — только предложения их казались верхов идиотизма. Предложения, подстроенные под молитвы, и взятые из молитв, выполняли строго свою функцию — как бы намекая, что больше незачем этим людям язык.       Сколько уже ударов в гонг разлетелось по свету за это утро? Наверное, уже и все проповеди давно прочитаны без него… А Акс только очнулся — и уже наизусть зачитал себе их все, предельно точно передав голос старейшины в мыслях.       Мгновением позже он открыл по очереди глаза; сурово, прижав друг к другу коленки, обняв себя; и, сгорбившись под натиском горного климата, пялился на доски под ногами. А в голове бушевал ураган, уносящий подальше от треклятой Ям’Суф… Но он был крохотен по сравнению с теми реалиями, которые его окружали. Змеиные горы, высочайшая вершина — три километра. Три километра — почти две тысячи человек. И то — в разы меньше, пожалуй, чем подохло здесь, если считать с незапамятных времен поныне. Подохло бесследно и безмогильно.       Так вот-вот помрет и, видать, очередной монах — который лежал в этой же комнате и всю ночь сипел горлом, выпучив глаза. Его знатно херачило лихорадкой, выкручивая руки и ноги. Но ничто помочь ему, разумеется, не могло: ни ожить, ни помереть спокойно. Поэтому его единственной утехой до самой кончины, похоже, оставалось не давать спать Аксу. И за сие заслуги он не удостоится даже выцарапанного на камне имени.       Как только не подрывало веру монахов то, что им даже могилы не ставят после смерти? А ведь это их главный рудиментальный придаток: до последнего надеяться, что даже после смерти они не исчезнут навечно, просто так. И, понятное дело, не отъедут с концами, забесплатно, неотвратимо, а скорее всего еще и весьма внезапно. «Так ведь, любезный без-пяти-минут-труп?» Без-пяти-минут-труп не отвечал, только выдувал воспаленный воздух через красный незакрывающийся рот, почти заткнутый опухшим языком. Они остались наедине, потому как остальные уже ушли, встрепенувшись и упорхнув еще после самого первого звона.       «Человек должен думать о том, как насытить жизнь ценностью? Хотя, будь мы до конца честны с собой и сильны духом, все давно бы в один день дружно продырявили себе виски. Но все же можно дать некоторую локальную, маленькую личную ценность жизни — и сделать это нужно каждому человеку путем долгих раздумий и мыслей наедине с собой. Мы не из этого мира, мы совершенные и абсолютные чужаки, пока живем здесь. Куда ни глянь вокруг — везде жизнь, которая разительно отличается от нашей.       Наш мозг развился настолько, что перешел ту грань, когда мы оставались бы частью природы, родившей нас, и у нас не выходит гармонировать с ней. Зачем-то мы понимаем себя и других — а это все равно что сломать правила игры, или же выйти из неё. Без ведомой причины мы стали наблюдателями, но для этого мы слишком глупы и слабы — поэтому делаем вид, что являемся участниками игры… Но это — ладно. Главное — кто в один момент сумел представить, кто посмел хоть на миг допустить мысль, что возвышается над всем и может менять правила?       А я скажу вам, кто. Вы, монахи. Маги — вместе с вами, но у них, я уверен, другие причины, совсем другие. Главные лидеры идиотии — вы, и именно потому, что обманываете людей. Вы доносите чушь не дороже собачьего говна. Люди полагаются на ложь, и поэтому становятся самыми глупыми и бессмысленными созданиями на свете. Очень хочется верить, что мы не просто так возвысились над животными и получили это проклятие — сознание. Да, самое настоящее херово проклятие. Но кто-то, иногда, редко понимает, что проклятие есть проклятие, и что нужно забить чем-то голову, чтобы волочить некоторое время свое жалкое существо. А кто-то начинает пудрить мозги, ровно как это делаете вы, и распространять эту долбаную заразу среди народа. Вы придумали себе Великомогущего, чтобы не думать, что просто-напросто исчезнете из этого мира, не оставив после себя ничего отличающегося от обычных животных и их останков.       Из мертвого — в мертвое. Вокруг по траектории петли и так же естественно, как естественно протекание воды в реке с горы и в океан. В конечном итоге мы всегда приравниваемся к единой форме всего живого — мертвом. Сраные пятьдесят-семьдесят лет осознания этого — сраная песчинка во всем времени, проходящем без вас! Ваш мозг — такая же ничтожная песчинка во всей природе, всем пространстве, окружающем вас. И вы верите, что избраны кем-то и кем-то любимы? Среди другого зверья, которое хоть не отщепляется от всего живого? Это — настоящее проклятие. Тот период, когда у вас есть шансы понять, в насколько безнадежной и неотвратимой заднице очутились на ближайшие несколько десятков лет, перед тем, как воссоединиться с природой и остаться с ней навсегда. Ладно бы вы сами себя утешали тем, что есть где-то на небе красный придурок, ждущий всех людей к себе в гости… Но зачем вы других людей сюда затягиваете? Что за болезнь такая — одержимость желанием сделать всех вокруг согласными с собой?»       Прочитав себе такой трактат, он стал потихоньку разминать кости рук, затем — ног.       Уже во второй раз ситуация оборачивалась так, как предсказывал монах, и это Аксу дико не нравилось. Ям’Суф был местом невероятно раздражающим по своей натуре, но теперь ещё в нем чувствовалось что-то вроде загадочной, неясной опасности. Наверное, стоило бы разгрузиться, избавиться от необъятных, как само небо, глыб его тревоги? Но план неизбежно провалился. Всю ночь он пролежал, не давая просыхать от пота тряпке под собой, тряся то ногой, то рукой, головой.       Голова была похожа на тяжелый, переполненный мыслями чан, и сколько он ни ложился, ни разу даже не зевнул за ночь, разве что под утро. Раз за разом он возвращался к избитой и осточертевшей мысли, что, в каком-то смысле, вроде и неплохо, что он не спал. Так он остается настороже.       А чтобы заснуть, надо ни о чем не думать, или думать о сне, что примерно одно и то же. Чтобы заставить себя не думать, да еще и не думая о том, что ты заставляешь себя делать это, нужно хорошенько так напрячь мозги — и тогда уже о сне речь идти не может. Невероятно сложно объяснить словами, даже себе самому, чтобы вникнуть в суть. Да и в целом невероятно сложно из сложных слов, описывающих что-то очень простое и понятное интуитивно, докопаться до истины. Поэтому он лежал и бесконечно переживал, злился, страшился, успокаивал себя и одергивал, загонял в угол и вновь взвиченно заставлял себя не двигаться. Тщетно пытаясь понять собственный ход или, скорее, поток мыслей.       Где-то пять или шесть раз кряду за ночь Акс зажмуривался, обзывал себя и принимался всеми силами вышвыривать незаконно проникшие в голову мысли, в то же время не пропуская новых «беженцев». И ни разу не смог отключиться больше, чем на полчаса… И безрезультатно пытался определиться, чего же он хочет, в конце концов: отдаться на милость сну, или возвыситься над телом в раздумьях.       Вроде бы все располагало ко сну, ведь даже дома у монахов — с черными окнами. Не затененными, как в обыкновенных жилищах, а заделанными черным стеклом. Словно с намеком на то, что, приобщаясь к их быту, ты приобщаешься ко тьме. И вроде бы это нисколько не претило Аксу — в отрыве от нависших обстоятельств… Но вот если задумыываться о них, то просто непозволительным казалось идти на поводу у здешнего устройства, которому поклонялись монахи. Поэтому он продолжал лежать, пока не возненавидел себя до такой степени, что перешел к рукоприкладству в отношении собственной головы.       Он колотил по лбу то ли чрезмерно сильно, то ли чрезмерно долго — но, к удивлению, в какой-то момент совсем обмяк и обессилел. И, минут на пятнадцать, а может и на час, впал в такое пространное, липкое и вязкое беспамятство, словно утонул в жиже рогатого мага. Никто Акса будить, разумеется, не собирался — с Чедом ему по-прежнему запрещалось разговаривать.       Вся энергия, что била из него ручьем при свете звезд, с восходом Люса испарилась и выветрилась куда-то далеко, к подножью гор. Ото всей его злобы осталась только недовольная, распухшая, покореженная рожа.       Открыв глаза со звоном гонга, и осознав за миг свое положение и его предпосылки, Акс почти наверняка предсказал себе увлекательное времяпрепровождение на весь день.       Его спину сгибало под тяжестью обиды на свою же дурость и ненавистью ко всему на свете, а главным образом к паскудному Ла’Зую, который, как и обещал, не наведался. Акс чуть не давился от своей желчи и обиды, и будь в нем хоть капля сил — озарил бы всю деревню не хуже Люса. Но он только красочно распинался про себя, как при случае запытал бы до смерти загадочного монашьего уебка.       В Ла’Зуе ему не нравилось совершенно всё, начиная с внешности и закачивая премерзкой гордостью. Огромный и наверняка сильный, не сравнимо с беорном, но примерно как вуф — и, думалось Аксу, навряд ли он так натаскался на одних только голодных полях Ям’Суф, можно было просто поставить его рядом с кем угодно из монахов, чтобы понять это (за исключением, разве что, Су’Лога). Парень мог без запинки пересказать слова старейшины: «Редко кто сюда попадает, очень редко, и ежели люди попадают, то еще реже могут выбраться» — и почти очевидным становилось, что Ла’Зуй не так давно сюда явился, но не соизволил уходить. «Всё дело в автоматонах из колючкового леса?» — исчерпывающе и язвительно спросил сам себя Акс. Но ведь он был главным подручным старейшины — выходит, обзавелся доверием и уважением людей. Не то чтобы это было прямо невыполнимо вкупе с великанским ростом, грудью шире ручейка, который журчал чуть поодаль, под полями, и руками, которые если напрягались, то походили на холмы близ Змеиных гор, но все же сомнительно, что это нужно было бы Ла’Зую просто так, по желанию. Старейшина виделся Аксу старичком весьма и весьма проницательным, даже немного мудрым, по меркам монахов, разумеется, и испытывающим какие-то чувства по отношению к местным — а значит, скорее всего, он приметил бы за ближайшим подчиненным всякого рода мысли, чересчур уж идущие вразрез с мыслями монахов.       Или Аксу хотелось так думать? Из-за того, что мозг в последнее время творил чудное, да и с ним обходились не самым осторожным образом, шарики за ролики покатились? Может, он просто-напросто лепил картину из подходящих, надуманных наблюдений, а логику, сам того не замечая, слал на хер в угоду теории? «Что же, твою за задницу, может быть! — зверствовал Акс и злился на самого себя за то, что не мог ответить на этот вопрос. — Сколько еще я всего не знаю об этом ублюдке?» Он малость отдышался, потому что тучи из запутанных мыслей сгустились над ним слишком плотно, настолько, что ничего из-за них разглядеть было нельзя. «По крайней мере, я знаю, что не знаю. А значит — узнаю».       Гордость, скрытая под этакой оболочкой ни капли не смешных шуточек, как старпом под бальным платьем. Понос речей, не имеющих под собой ничего, кроме желания как-то достать цель — что досадно, его хватило с лихвой. Акс не мог перестать беситься из-за того, что его облили этой порцией помёта, так называемой «реальной жизни», а он не среагировал и не спрятался под крышей. Ла’Зуй не собирался считаться с этим, а как намеревался вдолбить в его башку черт пойми какую срань, так и остался при своем. «Как же это погано», — поморщился Акс.       Спина окаменела и продрогла насквозь от лежания ночь напролет. Ладно бы еще какой-то настил, а то на тряпке поверх голых досок, не сходящихся толком. На боку отпечатались две поперечные полосы, такие глубокие и зудящие, что при виде них любой искушенный мог бы тут же придумать новый способ пытки.       Лопатки, бока, поясница и задница окаменели и словно принялись крошиться, едва Акс поднялся на ноги, хрустнув коленями. В очередной раз трухлявую хижину сотряс звон гонга.       Ну и, как бы то ни было, мораль одна: будешь много думать — не будешь спать, не будешь спать — не будешь нормально соображать. Баланс надо соблюдать — он везде нужен, катись он под корень!       С таким настроем — хоть в горы с голой жопой. «Ха-ха-ха», — саркастично прыснул ядом Акс еще и в самого себя.       Почти с восходом Люса к нему явился гость-завсегдатай, который, однако, являлся прежде к середине дня, после того, как Акс уже управлялся с половиной своего участка. Он стоял посреди просторной и душной деревянной комнате, переполненной людьми, и пялился в стену расфокусированным взглядом. Башка по-прежнему кишела мыслями под стать общему ее состоянию — состоянию котяры, которого сунули в пыльный мешок с остатками сена и мышиным пометом, таскали ночь по полю, волоча по канавам и бороздам, а в конце огрели по башке ведром.       Комната, одна из десятка точь-в-точь идентичных, повторяющих друг друга во всем вплоть до расстановки кроватей, отдавала чем-то гнилым и еще чем-то нечеловечным, враждебным для человека, которому вздумается сюда прийти — рабством. Разило не совсем тем угнетением, которое ощущаешь, приходя в поместье богача где-нибудь на самых задворках Цеклонии, единственном месте, где рабство еще не вывели из человеческого образа жизни. Скорее рабством неизбежности собственной судьбы, покорности ей. «Чертовски странно. Эти придурки сами притащили сюда свои задницы, чтобы стать поближе к своему ненаглядному Великомогущему. С хера ли им чувствовать себя рабами?» Акс огляделся. Через кривые стекла из черного каменного стекла, в каждом из тысячи своих слоев убивающем частички света, нихера не видно. И Люс сюда едва-едва доставал. В таких потемках и шею свернуть — плевое дело.       Десять разложенных на полу в ряд льняных дырявых покрывал, под ними — матрасы, набитые сеном. Через дыры в покрывалах виднелась смуглая обветренная кожа спящих монахов, некоторые потрескавшиеся черные пятки выглядывали снизу, все были накрыты почти с головой. Никто не храпел, все только максимально тихо сопели — давая другим выспаться хоть как-то за эти несчастные четыре-пять часов. На стенах висели непонятно для чего нужные подковы. Лошадей здесь и в помине не было, как и любого зверя крупнее птицы. Хотя это даже были не подковы — плоские тёмные полукруги небрежно ковки со следами молота.       С первым ударом старейшины колотушкой по гонгу, большему, чем он, в полтора раза, все монахи одновременно били друг друга по голове, затем поворачивались на спину и вставали. Звенели подковы. Монахи желали каждому доброго утра и здравия на весь грядущий день. «Идиллия, раздери вас беорн», — выдохнул Акс через сухие, болящие ноздри, и отер опухшие, еще резче болящие глаза. Как говорится, и звоном небо расколото, но не только небо — а ещё и голова.       Старейшина сказал, что болезнь Акса излечится сама собой, если он будет молиться, но все же направил к знахарнице, живущей в каморке почти на вершине гор, там, где рвет и мечет ураган и лежат белые слепящие сугробы. Бабка побурчала, попричитала и всучила ему какие-то широкие коричневые листочки, которые нужно растолочь, залить водой, а потом несколько дней «обмачивать ими очи свои грешные». Акс закатил глаза. Левые пальцы тарабанили по металлическому покрытию. «Если бы ты только помогла мне и Чеду дать дёру отсюда, умница ты». Но что хорошо — эти листья помогали заживлять разрез вдоль лица — и на том спасибо.       Дзынь! — Звон непереваримого гонга. Пора трапезничать, сестры и братья! Да благословит Великомогущий вашу трапезу, да наградит он вас сытостью, силами и любовью! Да превратит он ваш день в благодать и наслаждение, о братья и сестры!       Он мрачно наблюдал за монахами, стоя поодаль, скрестив руки и облокотившись на спину, в тени. Не встал один монах — как и два дня назад. Через тихое приветственное ворчливое роптание это было сложно услышать, но старый монах лежал, красный и взмокший, и громко, прерывисто дышал. В прошлый раз, заметив такое, Акс сказал остальным об этом — а те, злобно зыркнув, ответили, что выкарабкаться заболевший должен сам, либо же освободить место для другого, ближнего своего. Акс утратил все надежды на этих людей по части функционирования мозгов, и плюнул на попытки.       Голод ведёт к безумию, но почему ему совершенно не хотелось есть уже вот как несколько дней? Акс слышал, что есть такие люди, которые упиваются, обжираются и живут благодаря этому, не ощущая тяготения ко всему остальному. Они живут ещё благодаря тому, что продолжают убегать от смерти именно затем, чтобы продолжать чувствовать наполненность внутри… И речь вовсе не о еде — как и не о страхе, заставляющем выживать, боязни чего угодно. Едва ли Акс мог отнести себя к таким существам, однако не мог игнорировать свою трехдневную голодовку без чувства голода.       «Что там, интересно, Чед», — странно, но Акс не мог даже предположить, как шли дела у того. Он почти не видел его с тех самых пор, как дополз до Ям’Суф через лес, упал и потерял сознание. Старейшина приказал разделить их, чтобы принудить к работе с большей отдачей. «Хоть отдохнете друг от друга», — ехидно добавил тогда старый противный монах. «Усраться, мать твою, как смешно», — ответил ему Акс, за что получил в лоб от Ла’Зуя. И все же пару раз, встречаясь на поле, они перекидывались парой слов о состоянии — которое пока что было нормальным — и придумали план на случай, если оно станет критическим. Под этим подразумевалось, что кто-то из них двоих будет серьезно ранен, сойдет с ума или воодушевится местными учениями о жизни и смерти. Также был изобретен тайный знак — крестик с жирной точкой на одном конце; движение пальца правое плечо — пупок — левое плечо; вопль вуфа и слово «покамест». Дурацкое слово и выделяющееся — как раз, чтобы Чед обратил на него внимание, и не пришлось вопить ему, как вуф, в лицо. Система тайных переговоров, которой Акс научился давно и хорошо отработал, а Чед… Еще успеет отработать.       В остальном план прежний: работать и на поле, и головой, как дать дёру. Спасение жизни Акса и Чеда обошлось им в одно, последнее, волшебное сердце. Больше экземпляров взять неоткуда — вокруг сплошь монахи да некоторое лесное и болотное зверье, а за горами, в лесу, ждали долбанные металлические чудища, которые не прочь с потрохами сожрать друзей, как и тысячи других странников. Первым делом, выпутавшись из переплетений ушей и взглядов монахов, Акс спросил про сердце — Чед рассказал, что, как только оно было передано ему, то моментально с порывом ветра унеслось прочь черным пеплом. Акс тогда тяжело вздохнул — потеря была весьма ощутимой, хоть он и не до конца понимал, насколько. Как минимум — тем, что выбраться теперь будет сложнее, надо будет соображать хорошенько.       Монахи проходили мимо него и выходили на улицу, покрываясь ярким светом Люса. Они направлялись к умывальникам, перекидываясь парой ласковых о своем недавно появившемся соседе. Акс немного подождал, пока бурчание небольшой толпы стихнет, скрывшись за поворотом, и прикрыл глаза. Вместо черноты он вынужден был видеть неприятные, мешающие отдохнуть разноцветные узоры. Тут же он вспомнил про настойку. «Лишь бы хуже не стало, — заключил он, и направился вслед за монахами, добыть воды и что-то сделать наконец со страдающими глазами. — А как хорошо было бы, будь у меня и глаза, как рука».       Замотанные ноги тоже промерзли насквозь — и только ощутив на теле тепло лучей светила, Акс понял, что сильно замерз, до дрожи и мурашек. Теплу в монашеских домах браться неоткуда, вокруг, куда ни глянь — горные ледяные камни, холодная влажная трава, содержащий прохладу под колючками лес, и снег поверх всего, как граница между «холодным» и «морозным». Ветряная ураган-птица носилась тут, как бешеная, будто уставшая в городе от скучного медленного перетекания от улицы к улице, а теперь задорно и даже агрессивно срывающая с лысых голов шапки, пробирая до внутренностей и застужая разгоряченные ноющие мышцы, шатая ветхие дома и валяя растительность полей. Пшеницей то, что тут росло, Акс называть не решался, да и был не слишком сведущ в сельском хозяйстве.       Ветер густой кривизной смешивал в себе все, разложенные и чётко отделенные друг от друга небеса с землёй сравнивал в один шлейф, преследующий нечто неуловимое. Он перемешивал в себе всё, оставляя людей гадать: куда они смотрят или где стоят, да и стоят ли вообще?       Акс наступил на скрипучую ступеньку — и почувствовал укол. «Черт!» — ругнулся он, покряхтел и сел, задрав ногу и осматривая ступню. Гвоздь торчал из доски у самого края — там, где почему-то и захотелось пойти Аксу. В ступне, у пальцев, красовалась чуть заметная слабо кровоточащая ранка, и никакой угрозы, вроде бы, не представляла. Еще бы — едва ощутив боль, парень отдернул ногу, неловко оступился и оперся на пятку. Калоша была продырявлена, работать в такой нельзя, тем более на поле, мало ли что могло бы случиться. Акс перемотал ступню заново, поднялся и ступил — нога отозвалась старой знакомой болью вывихнутого сустава.       Он медленно и прихрамывая доковылял, много и громко ругаясь, до умывальников. Дорога лежала через небольшой умирающий сад, за которым давно никто не следил, по дорожке из торчащих валунов. Сквозь светлые стволы и темную листву на него, самым нелепым образом пытающегося совладать с такой полосой препятствий, глядели и потешались другие, не знакомые пока что монахи. Акс смотрел под ноги и иногда задирал голову, чтобы аккуратно вдохнуть холодный и довольно свежий, по сравнению с комнатным, воздух. Люс красиво очерчивал золотой линией контуры Змеиных гор, неровные и угловатые, и освещал часть долины, противоположную той, где сейчас находился парень, оранжевым утренним оттенком. Эта же часть, освоенная монахами, пребывало в сонной полутьме, и только отражение света от снега и другой половины, отделенной ручьем, пробуждало её сейчас.       Все же и сад был хорошим местом. Считал своим долгом необъяснимо странно газеть на него каждая из женщин и девушек проходивших мимо, будто он вдруг стал «бесом пучеглазым» и «демоном многолапым», как окрестили здесь когда-то на заре зарождения идолопоклонства так называемое зло, а еще «убийцей». Но он преспокойно отворачивался от них, щурил глаза, подставив их прямо под тёплый свет, пробивающийся сквозь листву, и, тщетно надеясь, что там появятся яблоки — но листва уже была похожа на сожженные спички, торчащие из ломких ветвей. Акс и сам был похож на спичку, правда, ещё немного горячую и красную в самой сердцевине.       Он не знал, что и здесь водились мерзкие вездесущие твари… А в тот раз, когда все-таки довелось выследить яблоко — даже, как показалось, привлекательное и спелое на вид — он об этом узнал. Фрукт готов был вот-вот сорваться с ветки и удариться об землю, непременно испортив свой золотистый цвет, обзаведясь коричневым пятном — Акс не мог такого допустить. Он припустил к дереву, шагая аккуратно по змеящимся переплетениям корней, и снял его, полный решимости тут же откусить — но в последний момент заметил что-то черное возле своего пальца, там, где росла палочка. Затем почувствовал что-то почти невесомое, как оставленные пером точки, на коже. Тогда уже рука сама собой хлестанула по воздуху, впечатав яблоко в землю и заодно раздавив тварь с восьмью тонкими лапами. Ему даже расхотелось есть — и он, почесывая пальцы о рубаху и морщась от отвращения, пошел прочь.       Огромный чан, наполняющийся талой водой каждую ночь, нависал над головами множества смуглых недовольных монахов, о чем-то ворчащих. Акс приблизился к чану — к которому, к слову, всегда относился с подозрением, потому что не исключал вероятности помереть, раздавленным им, — и понял, из-за чего монахи были сердиты и расстроены. Знакомый тоненький девчачий голосок пытался всех успокоить — но монахи, хоть их гордость и трудно расшевелить, были обречены на длительное ворчливо-бурчательное состояние. «Неженки сраные», — скривился Акс. В умывальниках творился небольшой хаос, и он не знал, на чем сосредоточиться, и перебирал все, до чего мог дотянуться, взглядом. Ровно в тот момент его кто-то толкнул сзади, причем неслабо так, и Акс грохнулся носом вперед, но не долетел до земли, а уперся рукой. Еще не повернувшись, он знал, кто это сделал. И он повернулся с разъяренной физиономией, намного более злой оттого, что знал о своем теперешнем бессилии.       Ла’Зуй надменно нависал над ним, в точности как и в прошлый раз, затем бросил мимолетный многозначительный взгляд и продолжил свой путь прочь от Акса. Он нес на плечах сурового, очень недоброжелательного старейшину, скрестившего руки на груди и будто дремлющего с, однако, весьма выразительной гримасой. Белая борода, заплетенная в косичку, ниспадала на макушку главного помощника, и иногда закрывала тому обзор. Ла’Зуя это, впрочем, не беспокоило: он знал, что все перед ним и старейшиной расступятся и дадут проходу без колебаний.       Акс устремил взгляд параллельно той части монашеских, которая была направлена не на старейшину, а на виновника торжества. Девушка, а скорее даже девчонка нервно переминалась с ноги на ногу, опустив глаза и шмыгая носом (хотя последнее Акс скорее додумал, чем увидел).       «Кажется, Шарлотта», — пробормотал Акс, будучи в этом почти уверен. Её имя он как раз запомнил, но почему — сложно сказать. Как только он попал в Ям’Суф, за десять минут пребывания тут он видел лишь глупо-сердитые лица, которые никому за исключением остолопов принадлежать не могли — монахи как раз такими вот остолопами и были. В некотором роде отчаяние накатило на его тогдашний только очнувшийся, потрясенный сумасшедшим сном мозг, и он отчаянно искал в этом чернильно-неразвитом месте, наполненном всякой глупостью и скудностью почти в каждой вещи, к какой не присмотрись, блестку просветления или хоть потенциального просветления. Была тут такая блестка, только вот Акс никак не мог до неё дотронуться, дотянуться, да иной раз даже взглянуть издалека. «Интересно, она сама настояла на нормальном имени? Или отцовский мудрый поступок? Навряд ли последнее. Этот засранец — пропащий случай».       В Ям’Суф стояла невыносимая духота, и каждый день она выдыхалась до иссушения, выжигая всю влагу в теле, обступая разум всё более узкими и осязаемыми кольцами. Она — как туман над всем этим болотом, мешающий глазу разглядеть, куда ступать, чтобы выбраться отсюда. Монахи жили здесь, смирившись с мыслью, что болото — это их настоящее предназначение, стоящее любви место, то, чего они заслуживают — по крайней мере, ведут себя крайне подобающе. У Акса не осталось ни капли понимания лягушек, особенно когда они окружают его и безмолвно тащат на пучину. Кто знает, почему у человека такая природа — больше всего на свете желать, из кожи вон лезть и силиться во что бы то ни стало всех поверить в то, во что верит он сам, и принять эту веру за пресловутый фонарь, что призван осветить мрачный тоннель жизнепроцветания. Человек чертовски эгоистичен в этом плане, как эгоистичен почти во всем. Акс почувствовал, как его медленно уносит из этого мира, но противиться как-то не хотелось.       А среди духоты — разъедающий глаза запах, исходящий от монахов. Какая-то дикая смесь, вызывающая и слезы, и несущая спиртовыми настойками одновременно — такая вонь источалась каждым прямоходящим телом в Ям’Суф. Такую смесь нередко использовал один старый знакомый Акса, чтобы предотвратить разложение трупов.       Он наклонился под струю воды, кое-как балансируя без опоры, помыл сначала руки, затем лицо, а затем всю голову. У него практически вышло на этот раз — но под самый конец нога все же поехала, взвизгнула связка — и Акс грохнулся на бок. Придется по новой мыть руки и ходить в мокрых вещах, видать. Почти не разгибаясь из своих трех погибелей, поплелся прочь.       Да, гребаные монахи, таких эгоистов как они еще поискать надо. Они, думалось Аксу, те люди, которые дальше всех отдалились от природы, дальше ученых и магов — забрели так глубоко в эту чащу человечьего верования, что выбраться уже, наверное, никогда не смогут. Но Акс хотел верить, что Шарлотта такого не заслужила, и что стоит хотя бы попытаться её приблизить к реальности. Ему этого очень хотелось. «Нахер все ваши закидоны», — решил он, и из транса его тут же выбили старческие хриплые причитания.       — Как бы тебе по лысине съездить, да похлеще, — прошипел Акс.       Он тут же понял, что судьба подбросила золотой шанс увидеться с Чедом. Но тот оказался сообразительнее, и пока Акс обшаривал местность полусонным и недовольным взглядом, отыскал его. Со спины долетело, чуть не сдутое порывом не на шутку разбушевавшегося ветра, кряхтение и усмешка. Акс так громко вздохнул, скорее издав подобие облегченного стона. «О, Чед…»       — Ого, ты еще не подох от голода? Как тебе наше болотце?       Чед широко ухмылялся, отирал мокрый лоб и в целом выглядел удивительно радостным. «Смотри не ослепи тут всех своим сиянием», — Акс вопрошающе приподнял брови и густо выдохнул. Никто не обращал на них внимания: томно-недовольные глаза полусотни монахов взъелись на Шарлотту.       — Держусь. Терплю… Но терпение у меня — не то что сумки, не бездонное. Только вот поймал себя на мысли, что хотел подзатыльник подойти дать Ла’Зую…       — Ну да… Он такой… Как бы сказать, хех. Не совсем предсказуемый, что ли. Не поймёшь, чего ждать сейчас. Вдруг подойдет да как хернёт!       — Сам бы ему… Ненавижу такое. Его бы даже в список сукиных детей не знаешь как записать. — Акс по взгляду Чеда понял, что излишне подкипает. Излишне серьёзно. Но как тут, подери его, можно не быть серьёзным? Если не получалось взять себя в руки, даже не справиться с осточертевшим отеком на пол башки.       — Тише ты, лев. Ты тут точно от голода помрёшь, если будешь столько сил на злость тратить, — бормотал Чед с хитрой, но ни капельки не доброй ухмылкой. В целом, так оно и должно быть. В целом, ожидаемо… Через несколько вздохов бурление поутихло. Хотелось всего-навсего плюнуть в рожу какому-нибудь совершенно случайному монаху, даже не обязательно волосатому великану или старейшине.       Чед всё жмурился, подставляя своё плутовское лицо Люсу.       — А ты, блядский лис, — подобрал самое мягкое, что мог, — не боишься увязнуть в этом говне?       — Увязнешь тут, хех. Да и чего бояться? Некогда особо. Ноги, спина не отдыхают почти, руки вообще отваливаются. Поэтому голова в полном порядке… — он хмуро оглядел себя, громко выдохнул и подвигал плечами. — Я, кажись, уже просрал все здоровье тут. Спасаюсь сном одним.       — Я не про здоровье, — покачал головой Акс, прикрыв рот. — Как выбраться из говна нам этого? Принес ветер какие-нибудь слухи об… — в спину уперся чей-то взгляд. — Об грозе надвигающейся? Или так и держится погода?       — Поджелудочной чую, ветер крепчает, — не убирая с лица ухмылки, ответил Чед. Со смуглого и даже здорово-розового лица, а твой оттенок оно имело давненько, ещё в Циклонии, поди. — Но пока он безжиненный и не несет дождя с собой. Как-то здесь больно душно.       — Что же, не завывает он нисколечки? — скрипел зубами Акс. Он уже не замечал ледяной воды, что обжигала пальцы, будто его согревало что-то изнутри.       — Завывает, да все без толку. Не больно-то ясно, кто то воет, — сощурился Чед. — Быть может, легче дождаться, пока Змеи свою пасть прикроют?       — А лис только того и ждет, — закатил глаза Акс, ощутив, насколько большей ненавистью ко всему вокруг он пропитался к тому часу. Скорее всего — от безысходности. Скорее всего, еще, — от бесполезности своих раздумий и усилий. Что ему, в самом деле, просто ложиться и спать, надеясь пережить эти три дня как можно скорее? Увольте уж… Да как, черт побери, Чед не понимает?..       — А лев пусть не сует нос куда попало, — самодовольно и лучезарно заявил Чед, потом не выдержал и засмеялся себе в руку. Аксу некуда было дальше закатывать глаза. Под тряпками, в которые он закутался, становилось все жарче.       Лицо Чеда облизывал Люс. За минувший десяток сменявшихся поочередно в весьма непривычной последовательности дней и ночей он несколько преобразился. Стал смуглее, если говорить лишь о внешности — и будто бы, вместе с тем, здоровее и еще крепче. Словно его внутренний цветок, символизирующий тягу к выживанию, полили бы, подсыпали ему удобрения и лекарств — как описал бы кто-то из местных. «Долго еще от языка не отлипнет эта идиотская привычка».       Но Чед посмотрел на него немного странно, с непонятными выражениями — Аксу было порядком сложнее определить, что за замысловатый посыл заложен в них теперь, сквозь преобразившуюся кожу, отвлекающую от всего остального.       — Как твоя нога? — промолвил он.       — В принципе ничего. — ответил тот. «Если тебе интересно, дойти до Тоташа вполне способна!»       Где-то вдалеке слышались скрипучие и хриплые ворчания старейшины. Кажется, он корил девчонку за то, что вода исчезла из ковша, и теперь монахи не смогут выйти работать на поле — потому что не будет благословения, черпаемого из чудесной воды, даруемой Великомогущим. Аксу хотелось непременно встрять, но что-что, а это бы точно похоронило его надежды на то, что они уберутся отсюда.       — Льва по ночам змея донимала, — всё же решил рассказать Акс о том, что случилось прошедшим вечером. — Ближайший сон она нарушила. Не защищалась, а наказала своей самой большой жабе яд пустить.       — Едрить его в заусенец… Отчего же та жаба стала вдруг злой? — он провел зрачками от одного угла глаз к другому, пытаясь восстановить что-то в памяти. — Та, что ближе всех к сердцу змеи?       — Да, она. Перед сном лев забыл на радость змее рыкнуть… — признался Акс, в свою очередь также припоминая вкус здешней земли и то, как чувствуются удары палкой по затылку.       — Прям таки забыл! — крякнул Чед.       — …И прознала змея об этом. С ней была, конечно, и ближайшая жаба. Она всегда ходит, как правая рука. Так вот, змея велела жабе смотреть, чтобы я поревел как следует. Едва скрылась змея из виду — начала жаба яд пускать… Пускала его, норовя льва отравить, но не убить. Нагнал страху страшного.       — Жабы разве пускают яды? — Чед потрогал волосы, звенул и поздоровался с небом в десятый раз, запрокидывая сонную физиономию. — Думал я, это змеи делают.       — Быть может, и не жаба то вовсе. Может, он меня каким другим гадом заразил.       — Да, гадами заражать все могут, — он вновь вальяжно зевнул. — Фем болфе хвер, тем болфе хадов у ео… — Акс едва различал слова.       — Сколько ты спал, черт возьми? Кхм… — застопорился Акс, ощутив собственный ядовитый холодок на языке. — Тогда откуда прознать ей было, как кличут льва?       — Того не узнать льву, пока он об охоте одной думает, — Чед взглянул на него непроницаемо, но с натянутой и укоризненной усмешкой. — Выходит, жабе известно о льве больше лисы?       «Черт бы тебя побрал, — Акс наконец закрутил кран. Он почесал бороду, отросшую почти до адамова яблока, и задумался. Подушечками не чувствовал совершенно ничего. — Черт бы тебя побрал…»       — Ладно… Между прочим, спать охренеть как полезно. Львы спят почти весь день. В нашем положении — только есть и спать, брат мой… — он протянул последнее слово, как молитву. — А раз есть особо не получается, то компенсирую сном. Во сне вся сила, как известно. А ты вот — не спишь ни капельки, потому и стоишь помираешь… Так не пойдетю — Чед почесал затылок. — Вот же проклятый… Жабы! — он широко улыбнулся — и Акс ошарашенно моргнул. Как можно проклинать кого-то с таким лицом, с таким чувством?       — Потому и надо узнать! — воскликнул он немного громче, чем следовало бы.       На них устремились несколько злых взглядов. «Что вы мешаете нам слушать, как сумасшедший старикан ругает девочку?!» — мысленно передразнил Акс монахов, и вздохнул. До уха донеслось: «…Не могу поверить, что ты могла так подвести нас и подставить отца своего…» — а дальше слова стали тише — видно, предназначались только ушам девчонки. У Акса внутри давненько вспыхивали искорки ярости, а теперь, когда эти слова донеслись до него с порывом ветра — костер зашумел и поднялся.       — Короче говоря… — пробормотал он Чеду как можно тише, — Если кто разыщет затонувшую окоченелую лису — знаешь ты, что делать. Будет держать она ухо востро, изредка гавкать под луной. Тем более если почует ту заразу, то обязательно.       — Легче осушить к чертям все болото. Если с лисой что-то станется — то лев и правда может задуматься об охоте…       — Ты же не хочешь разделаться с ними за то, что мы здесь задерживаемся, правда? — Чед поглядел ему в глаза — и Акс, ответив тем же, напоролся на уверенность такую сосредоточенную, что вздрогнул. Ему ничего не оставалось, кроме как убедить себя в том, что, конечно, он не собирается ни на ком срываться, выговорить это вслух — и продолжить думать над тем, что же сейчас хрустнуло у него в районе мозгов. — Это же — глупость и ложь? Чтобы лев охотился на жаб… Так быть не должно, лев не запоминает и не разбрасывается силами на таких обидчиков, иначе сам погрязнет в болоте.       Крупные капли раз за разом разбивались о землю, стекая с умывальников, и давали влагу сухенькому, почему-то обгорелому стволу с поврежденными ветвями. Только вот листья скоро вырастут новые, на месте старых. Ливень мыслей, раздумий, терзаний не прекращался ни на секунду.       Он отодвинулся от Чеда и прошел вперед, в гущу столпотворения. Монахи нехотя расступались и недобро глядели вслед, поминая таким же словом. Акс хотел поближе посмотреть на идиотию, творящуюся у подножия горы.       Он давно обратил внимание на умывальники, которыми пользовались без исключения все каждый день и вечер. Умывальники были устроены замысловато, настолько, что Акс даже не понимал, какая магия (а еще больше забавляло, что ей тут и не пахло) заставляет каждый из двадцати кранов доставлять грязным ладоням, облепленному пылью и копотью лицу и пропотевшему липкому телу разной температуры воду, снимающую усталость и расслабляющую забитые донельзя каменные мышцы — и всего лишь благодаря вращению рукояти вправо или влево! Вода добывалась сверху, скорее всего, с вершин гор — оттуда тянулись выкованные блестящие трубы. Но также трубы тянулись и к реке — на этом этапе Акс окончательно путался в занятной машине и только тяжело вздыхал. «Её бы боготворили в Тоташе». Акс жаждал дорваться до мастерской этой девчонки, чтобы увидеть всё, что родил её изумительно гениальный мозг.       — Говорю тебе: отправляйся чинить умывальни немедленно, Шарлотта. У тебя будет час, чтобы все исправить, и мы продолжить работу смогли. — Акс наконец-то заметил, чем все это время стучал старейшина. Под рукавами, замотанные в них наполовину, висели глиняные страшные куклы, сделанные словно кем-то слепым и безруким, по меньшей мере. Обожгли их крайне бестолково — но мало кто заботился, кажется. Они постоянно дергались, пока старейшина жестикулировал перед носами, устремляющимися вслед за ладонью своего обожаемого мудреца.       — Т-только полдня уйдет, ч-чтобы найти н-неисправность, д-дядя старейшина, — тихо и плаксиво ответила Шарлотта. Она крутила в руках что-то металлическое и иногда мигающее, испускающее желтые блики, словно захватившее огоньки тепла из кузни. — К-как мне быть? Он может п-поломаться…       — Если так — то сегодня мы не сможем ухаживать за полями, Шарлотта. Из этого может получиться, что мы будем всю предстоящую зиму голодать. — мрачно твердил старейшина. — Умрут многие люди, которых ты знаешь. Умрут, не удостоенные рая, и в ад попадут! Тому свидетель Бог наш, тому свидетель и я, в чей взор вложил он свою волю. Тому свидетелями станет и каждый, кто не внемлет его посланию!       Шарлотта громко всхлипнула и закрыла красное лицо рукавом своей огромной толстой рубахи из шерсти, должно быть, отцовской. Она закопала свою игрушку в неё же, скрывая от взглядов и звона глины.       Очередной ебанутый, зарывающийся считать себя «Его» посланником. Как же тешит их самолюбие воображать самих себя как «посланников». Это самое желанное и лакомое местечко в их ебанутом мироустройстве, обросшем глупыми поверьями и сказками — где-то посередине. Эти бесправные нищие «посланники», чуть возвысившись над остальным сборищем никому не всравшихся нищих, мнят себя посредниками меж чернью и властителями. Эти наивные, слепые «предвестники», вычитав чуть более глубокие умозаключения и вычленив чуть более сложные логические цепочки, мнят себя посредниками меж голожопой челядью и разумными, мыслящими людьми. Эти безмозглые полуодержимые «жрецы», чуть продвинувшись в познании ритуалов и научившись убеждать остальных в своей избранности, свысока глядят на «жертв» мира сего, мнят себя посредниками меж подношениями для божественного алтаря и Его Великомогуществом. И только когда уже не останется в лесу ни единого звериного сердца, в деревне — ни единой черной души, в кармане — ни единой монетки, а в руках и голове — ни капельки силы, что можно было бы принести в жертву, они поймут, что сами все время были ею.       Об этом думал Акс, скрывая за рукавами свои страшные гримасы. В голове у него давно обустроились, как у себя дома, мысли о расправе над старым уродом, в первую очередь, и его главными шавками — во вторую.       «Опять убийца пришел к нам», — шикнуло сразу три голоса, стоило приблизиться к толпе монахов на полшага и поднять взгляд. Тогда только ему стало ясно, что не отпускавшая тревога из-за наблюдения со стороны — она там, где глаза безмозглых ублюдков прочесывали его с головы до пят, там, где подмечали малейшее телодвижение. Но это — куда более привычно, чем другое.       Ничего более изнуряющего Акс в жизни не ощущал, чем сейчас, наблюдая за этой казнью без крови. Рты осуждающе кривились и отворачивались, чтобы выплюнуть что-нибудь мерзкое и желчное.       — Н-но что… Я могу сделать? — прошептала она. — Я не знаю… Как его починить так быстро. Су’Лог?..       Акс после этого никогда и не подумал бы, что они сломаны. Раньше и то скорее можно было так решить: краны через одного пропускали воду. К чему монахи вообще решили взъесться на девочку?       Су’Лог только хмуро качал головой. Естественно. Повисла гробовая тишина, взгляды разделились на два полюса, к счатью, ненадолго отхлынув от Акса, а к несчастью — прильнув к Шарлотте и ее отцу, и только вопль птиц со стороны кладбищ иссек молчание. Тут же заговорил виновник кровожадного пиршества:       — Я тоже не знаю, Шарлотта, ведь я не создавал эту умывальню и не ведаю, как она должна работать. — Ворчал, пока Акса обуревало негодование, старик. — Но ты знаешь, ведь твое творение — это часть тебя, которой ты дала жизнь. Так попроси Великомогущего, обратись к нему, чтобы он направил твой разум в нужное русло, и почини умывальни! — крикнул он погромче.       Монахи одобрительно закивали и зашептались о мудрости и великом благословении. Уши хлопали и вращались в поисках продолжения измывательств.       Шарлотта, повесив голову, ушла куда-то в сторону деревни. «Интересно, что скажет ей отец… Пусть только попробует её пальцем тронуть», — Акс напрягся, представив себе этот ужас. Что может травмировать больше, чем родительский подлый пинок под зад, когда все вокруг и так ополчились на тебя — глупого восьмилетнего мальчишку… Или едва подросшую девчонку. Тут уж неизвестно, чье окружение хуже — головорезов или монахов, ведь от одних ты точно не ожидаешь человечности, а вторые…       — Дети мои, — обратился старейшина в толпу ртов, носов и ушей. — Прошу вас: подождите немного в домах, пока исправит свою оплошность Шарлотта, и затем приступите к заготавливанию запасов на грядущую зиму. Великомогущий поведал мне, что грозится она быть морозной под стать предыдущей, так что постарайтесь дух свой очистить от сомнений! Да благослови нас бог, да избави нас от смерти!       Страшились ли они самой смерти на самом деле? Или, скорее, того, что ждёт после неё в аду? Ну и ну, вот это плата за наивную веру получается — худшим кошмаром им представляется ад, его дурацкие? Может быть, так и работает оно для уединившегося в горах народца, огромной жабы, для которой все вокруг поступают сплошь худо, а она с презрением взращивает «доброе» потомство. Однако внутри неё самой если и появляются какие-то подозрения о скверных мыслишках и вранье, то никак не могут выжить, удавленные большинством наивных согласий внутри себя. И то карательное убежище из десяти колец — лишь сознательное воплощение, не дающее жабе рассыпаться на частички свежей плоти, разумеется, это лишь верхний слой, который не всем открывается как прозрачный.       Все согласно кивнули и принялись молиться, задрав пустые головы к небу и беззвучно двигая губами. Кто-то, кажется, что-то вопрошающе выкрикнул — но, видать, забыл о глухоте старейшины. Акс в оцепенении наблюдал за этим, не в силах заставить себя сдвинуться с места. До тех самых пор, пока не встретился взглядом с Ла’Зуем — приторно-высокомерным, но тщательно скрывающим истинные намерения. Ла’Зуй оскалился, подмигнул ему, закрыл глаза и начал молиться, как и все остальные. Зубы сами собой сцепились и скрипнули. «Как же тебе не хватает второго синяка, кусок долбоеба!» — громыхнула самая черная и тяжелая туча в его мыслях.       К слову о синяках — ему пора было отсюда уходить. Ведь в прошлый раз он нарвался на страшный гнев каких-то особо одаренных монашьих ублюдков. Но что-то все не хотелось… Не хотелось вновь расставаться с Чедом. Хотя, с чего бы это? Может, хотелось понаблюдать, что же произойдет с Шарлоттой!       Целый час уже над ней издевался старейшина. Похоже было, что ужинают зажаренным ребенком несколько десятков взрослых, попутно обсуждая все что ни попадя. Только отщипывали они ногтями кусочки угасающей светлости и энергии, вгрызались зубами в сердце единственного, возможно, отпрыска величия тех пустующих дворцов, что подмяли под себя все болота в округе. Последняя из принцесс лягушек.       И он готов был вновь взяться за серп, он думал об этом и рассчитывал, поможет ли им это… «Ты же не хочешь разделаться с ними?» Ох, Чед, в чьих руках инструмент оставался инструментом, в чьих словах проклятие не звучало как жажда возмездия… Не суждено разгореться дереву там, где хлещет вода с неба.       Он не боялся, что монахи могут его убить. Скорее, наоборот…       Когда все начали расходиться, Со’Мор решил остаться на месте и ждать Шарлотту там же, где её бранил старый ублюдок. Ла’Зуй, неся последнего на плечах, отправился вслед за монахами — его жилище, видимо, располагалось примерно здесь же, отчего Аксу стало как-то нехорошо. Он приостановился, проходя мимо неподвижно торчащего из земли, как вкопанного, парня, заставляющего огибать себя, как камень в течении реки — тот воззрился на него так грозно и спокойно, как мог. Ла’Зуй плыл плугом в поле, плавно и с прослеживающейся в каждом движении неприязнью. «Что мне стоит врезать ему?»       Проходящие мимо монахи злобно осматривали его с головы до ног, но не было никого, кто решился бы причинить ему вред. Впрочем, даже если бы таковые и нашлись — Акс бы, точно, и бровью не повел. Он не мог оторваться от проклятого Ла’Зуя… Пялился на него, забыв и думать о том чтобы сдвинуться в сторону — так что они несомненно столкнулись бы, если бы кто-то не пихнул его хорошенько:       — Ложись! — Он потерял равновесие и грохнулся на задницу, краем глаза заметив отдаляющегося невысокого светлого монаха, а за ним — разинувшего рот Чеда. Кричал именно он, но сдвинуть с места вряд ли мог.       Ла’Зуй пронесся — именно такое чувство вызывало его движение, похожее на движение галеона — мимо него, на миг наклонившись и бросив Аксу:       — Хах! Я — не тот враг, который хочет тебя убить, брат мой. Есть другой, который ближе к твоему сердцу, чем ты можешь себе представить! — старейшина, сидя на нем, видно, ничего не слышал. — Смотри, чтобы отец не подчинил твое сердце себе… И прислушайся ко мне, пока все люди, что хотят тебя убить, не нашли в себе силы побороть страх перед Великомогущим!       Далее он залился низким хохотом, растворившимся в шуршании тряпок и сливающихся в одно единое гудение разговорах. Акс поклялся его прикончить, разжал кулаки, выпустив пучки мокрой травы, отер лоб и направился в свое жилище вслед за сожителями. Чед его не останавливал — молча глядел вслед.       Он до последнего надеялся, что выдержит и не поддастся усталости — но организм решил, что лучше бы ему начать день заново. Он шел и по-настоящему засыпал на ходу, то и дело приглядываясь к укромному уголку меж домов, застеленному соломой, или соблазняющей тени под длинной листвой садового дерева. Из вида монахи давным-давно пропали.       Всё-таки он выдержал, к своему великому недовольству добрался до промозглой хижины и рухнул там на пол, подложив под голову плечо, и долго не мог придумать, как лечь так, чтобы в бедро не вонзалась твердость пола со всей своей неистовостью. Так и не выискав хоть мало-мальской приветливости от пристанища, доброжелательности от любой твердой поверхности, которой ему приходилось касаться, Акс искренне отчаялся из-за мысли, что никогда уже не сможет вернуться в то теплую и мягкую первооснову, где обитал до рождения. Она не была ни колючей, ни жгучей; в ней не было нужды заботиться о том, что за твари водятся по соседству от тебя. Она просто укрывала ото всех горестей и страданий, заслоняла и уши, и глаза, и нос; обволакивала и смешивалась практически воедино с кожей.       В конце концов, Акс заснул. Но и тут не без неожиданностей — что-то вынудило его снова провалиться в сон, вместо того чтобы отправиться на прогулку во тьме. Может, это потому, что он подсознательно не желал, чтобы кто-то вроде Ла’Зуя об этом узнал, но он за всё время, проведенное в Ям’Суф, ни разу не перемещался во тьму. Только во время сна он мог позволить себе незаметно, скрываясь от глаз монахов-стражей, побродить по округе, обшарить каждый кустик и подумать о побеге. Теперь неизвестно благодаря чему его забросило в обычный людской сон. «Что ж, давно я себя не чувствовал беспомощнее щенка».       На этот раз он был не один, а с Чедом. Они шли по полям под покровом сумерек, и Акс даже не сразу узнал термийскую дорогу к Ям’Суф. Ни о чем не говорили, да и Акс мог только переставлять ноги и дышать. Хоть его и знатно штормило.       Внезапно Чед повернул к нему голову и побледнел — а повернул почти на сто восемьдесят градусов. Акс отшатнулся. Густые брови Чеда изогнулись, глаза округлились и рот раскрылся, но ничего не издал. Акс, не оборачиваясь, доверился инстинктам и отпрянул в сторону, да не просто отпрянул, а рванул дальше и нырнул в поле — ноги почти сами согнулись, а рука потянулась к сумкам. «Твою мать!» Волосы на голове встали дыбом. Акс до сих пор не понимал, что за опасность ему грозит и откуда, какова ее сущность, но подчинялся телу.       «Что за черт, что за срань? Что такое?» Шаг, шаг: каждый шаг — метровый прыжок. Быстрее, чем мозг мыслил, тело давало дёру — но так было нельзя, и Акс подавил сумасшедшие порывы сознания и организма, тем самым замедлив ход. Вот только его пальцы не обнаружили на поясе ни одной из кожаных хранилищ его оружия, которое необходимо для спасения! Он напрасно рассчитывал скрыться под колосьями пшеницы, видимо — то, что пролетело над его головой в этот миг, обернулось и пустилось к нему, кажется, по воздуху. На плече болтался оторванный ремешок сумки. «Не просто инстинкты! Прямо какая-то неведомая херь! Она пнула меня!» Разбираться, что за чертовщина произошла, он не стал — побежал в сторону почти на четвереньках.       Каждый шаг — рывок. Рывок правой, рывок левой, рывок… Акс вдохнул воздух, но ощутил, что тот попал в легкие, споткнулся, успел про себя вымолвить: «Твою…», — и в ту же секунду горло обвила веревка и сжалась так, что глаза вылезали из орбит. Он только и мог что безвольно барахтаться, подвешенный в воздухе, держась за жесткую, как металл, веревку, задыхаясь и издавая горловые хрипы — его правая рука была так же бессильна против этого прута, как и левая. Тогда она резко разогнулась и, опередив следующую веревку, которая должна была связать ноги, долбанул по груди кулаком. Свобода?..       Нет. Ничего не изменилось. Мир может и стал красно-черным, но ситуация не обернулась ни на йоту. Воздуха так же недоставало для жизни, глотка так же рождала звуки, с которым через неё проходят легкие, но пока текла только кровь. Веревка сжималась на глотке, вдавливая внутрь гортань, и та, Акс был готов поклясться, хрустела. Его медленно разворачивали в воздухе, заставляя взглянуть на тех, кто всё устроил. Маги — Акс был уверен, больше некому так себя вести. К сожалению, подтвердить это не вышло, в глаза только ударили яркие, как десяток Люсов, черные лучи, исходящие от чего-то неимоверно могучего. «Акс должен послушать», — прошелестел голос внутри пульсирующего, готового взорваться черепа. Акс закричал и хотел ударить в грудину еще раз, но его руку окутали еще несколько канатов. «Я же… Задохнусь… Или глотну» — навалилось осознание и похоронило способность мыслить. В состоянии аффекта он пытался вырваться, но, разумеется, не мог. «Аксу так нравится тьма — так пусть он вкусит её в полной мере» — сипло протянул, кажется, сонный голос.       Затем сон как-то потускнел, перестал запоминаться, и словно пошел рябью. Получался какой-то глупый (даже относительно всего прочего) вихрь из картинок, не перетекающих из каждой в каждую, не идущих одна за другой по правилам причин и следствий, и просто так возникающих.       «Это он натворил! Посмотри на него — чудовище, которое скоро доберется до нас!»       Мечи и колючие веревки, обвивающие по очереди его тело; время от времени появлялось что-то напоминающее землю под ногами, шустро проваливалось в бездну, вниз (почему-то Акс был уверен, что именно вниз, а не как-нибудь иначе); туловище он совершенно не ощущал, словно то превратилось в газ, зато вот руки и ноги стали тяжелые и совершенно неуправляемые.       «Отец такого не мог допустить! Он не такого желал!»       Его мотало туда-сюда, бросало из стороны в сторону, сталкивая то с одним местом из воспоминаний, то с другим. Шелест ветра бил в уши. Порыв сильнее — и детская комната с торчащими из каждой щели человеческими глазами неестественно плавно превратилась в дом Афины, как первая жидкость, разбавленная второй. Только парень чувствовал себя столь изнуренным, что не отреагировал на причуды бессознательного (насколько можно было верить книжкам разнообразных умных психоаналитиков) иначе как вздохом и потоком ругательств.       «Ты что, забыл, что он сделал с нами? Думаешь, он заслужил подобного? Стать таким же?»       Неожиданно ветер шарахнул по ушам с такой силой, что заставил даже такую усталую тушку пробудиться в страшном недоразумении.       «Все этого могут заслужить. Не главное — что с ним сделал Отец… Главное — что мы сделаем теперь. И что мы получим, если сможем его… Обработать».       Веки сопротивлялись отчаяннее и дольше прочих органов, но и те вынуждены были сдаться, признав тщетность усилий, когда сквозь них запросто просочились яркие белые лучи. Темно-синие, они нехотя приподнялись, являя мир взору, смертельно тусклому и отрицающему. Да, даже взгляд отрицал то, что приходилось созерцать. Грудь предательски сжалась, продавив сквозь глотку стон.       «Он уже почти месяц только хуже и хуже. Как он сможет нам пригодиться вообще?»       Глазные яблоки повернулись левее, нерасторопно и осторожно, затем правее, и закатились. «Сука, как же хорошо».       Справа кто-то знакомым голосом проклинал всё, до чего мог додуматься, бодренько и разнообразно. В черепе ощущался раскол между глазниц, над переносицей, пролегающий до самой макушки, еще с секунды, когда внезапно хлестнул поток ветра во сне. Теперь, как долото, каждый звук крошил эту трещину, а особенно преуспевал как раз гребаный низкий ропот. Бух! — кто-то ударил его по голове, заставив зажмуриться и застонать.       «Я бы тоже был не в себе, если стал таким… Да еще и один… Отец точно над ним работал. Мы должны…»       Акс долго не мог вспомнить имя, вращая глазами, как выброшенная на берег скользкая рыбешка, обжигаемая с одной стороны Люсом, а с другой — раскаленными песчинками и ракушками. Хотя она давно уже была больна, сожрав килограммы мусора и мазута в водах какого-нибудь озера близ Циклонии, так что хрен разберешь, какая из смертей мучительнее. «Куда ты думаешь, глупый мозг? Какие к черту рыбы?» — пожаловался сам себе Акс. Бух! — еще один удар, прямо промеж бровей. Да еще и точечный, как будто шилом. Самому ему приходилось иметь дело с такой штукой, как «лоботомия», как её прозвал кто-то из полузабытого прошлого (что-что, а имена из прошлого ему сейчас не под силу), — когда штырь старательно вкручивали в лоб, рассчитывая таким образом заставить работать язык. Только нечего было транслировать сейчас — из пустого, как десны пирата, мозга!       «Мы должны что? Спасти того, кто всех нас погубит? Знаешь, что кашель был придуман природой для того, чтобы человек не захлебывался? Только вот болезни и всевозможные заразы с помощью кашля только разводятся среди людей. Ты понимаешь, что он словно зараза нас всех перебьет? Он не делает то, что нужно делать человеку, нуждающемуся в помощи. Он убивает людей! Он превратил скальпель в оружие!»       Возвращение. Реальность. Возвращение?.. Возвращение. Да, определенно именно оно. Нужно было возвращаться, а еще прежде — понять, к чему. Перво-наперво он — Акс. Ощущалось это отвратительно и премерзко. Значит, ему здорово досталось. Была либо бузамная пьянка, как минимум недельный запой, либо драка, скорее избиение с применением изощренных приспособлений, вероятно — всё сразу. Бух! После этого удара парень прямо-таки вскрикнул и, видимо, вырубился, потому что поймал нешуточные галлюцинации с участием всё тех же мечей и веревок. До тех пор, пока снова не был вырван из состояния мертвецкой отключки рявкнувшим троекратно громче прежнего, соизмеримо с Бунделем, хлопком. Кто-то схватил его за челюсть ледяной жесткой рукой и приподнял. В правое веко ткнулся шершавый палец, раскрыл его на миг и тут же отпустил.       «Мы должны узнать. Должны все узнать, найти ее… И все понять».       «Я видела, — донесся вдруг третий голос. — Простите… Я видела кое-что… Кто-то хочет воскресить всех мертвых, что в земле таятся. Они восстанут и озарят для нас кончину… Для всех-всех! Простите… Простите меня!.. Если продолжим мы тянуться к тому человеку, то непременно случится что-то страшное… Но вместе с тем будет оно и великим, будет оно означать восхождение надежды, возрождение откровений. Я не могу знать, что случится, но лишь знаю, что прольется немало крови… И нашей, и всех-всех!»       Акс безвольно рухнул на пол и обмяк. Ему определенно не пришлось по вкусу, как вторглись в пространство его глаз. Между тем, кажется, пилящее бормотание сбоку только стало громче. Оно всё нарастало, напару с давящим на лоб мерзопакостным сверлением, уничтожая попытки привести себя хоть к какому-то осознанию. Взорвался еще один хлопок — и на этот раз до Акса дошло, что причина ему не скрывалась во сне. В памяти вновь мелькнули проблески каких-то давних моментов, закопавшихся так далеко, что могли бы всплыть только если прочих не осталось бы.       Акс проснулся почти убитый. «Вот это отдохнул», — словно издеваясь, с буквально слышимой отрыжкой выдал в голове кто-то. «Хотя, если я слышу, как мой мозг рыгает — сильно мне прилетело».       Что могло быть более мерзко, чем до посинения наивно верить абсолютно во всякий бред, который сует мозг? Ничего, решительно ничего. Беспомощность, одиночество, неустойчивость — три проклятых кита, на которых держится каждый сон Акса. Почему нельзя просто-напросто побродить по округе, никого не трогая… ну почти? Зачем в его реальности, итак переполненной маразмом и тщетностью, что-то, что лишает его последнего отдыха?       В глаза из открытой двери били ярко-оранжевые лучи, сам он валялся у выхода. Видимо, кто-то хотел его разбудить, но не смог, и малость поусердствовал при этом. Настолько, что даже заехал по лбу дверью — он дотронулся до запекшейся на переносице крови, сочившейся из брови. По рубахе расползалось огромное темное пятно от пота, от горла до живота. «Что он там сказал? Кто работал?..» — Акс запнулся. Он не мог вспомнить фразу — а ведь она была так близко. «Твою мать!» — Акс бешено мотал головой, тщетно и из последних сил пытаясь вырвать у вечного забвения эти буковки. Они были прямо здесь, перед ним — подойди да схвати! Акс зажмурился и зарычал. «Ну же, ну же!» Но только рука не поднималась, а слова дразняще повитали и теперь уносились вдаль с нарастающей скоростью… Всё. Они пересекли полосу, за которой невозможно было дотянуться до воспоминаний. Он зажмурился.       Мерзкие, мерзкие сновидения, из которых невозможно выбраться целым и невредимым, которые мозг внушает вместо настоящих вещей, не прекращающихся после пробуждения, сам себе. Чувства, которые подобно цветкам распускаются при мысли о таких вещах, которые сами выявились из чувств. Бесконечный круговорот обманных образов и эмоций. Человек привык мыслить сущностями, и это особенно заметно именно здесь — когда мозг обособляется от реальности и строит её сам. Все, на что ни взгляни, ведёт себя как хочет, дай только волю: поднимается в воздух, растёт на глазах, исчезает и появляется, восстает из мёртвых. Вокруг нет и никогда не было таковых сущностей, они выдуманы лишь для удобства, из-за различий. Нет границ между воздухом и лёгкими, нет границ между спиной и полом, нет границ между деревом и землёй. Так его мать, Эйбель, являлась в каждом сне, что вгрызался в их с Афиной побег из Термии, и сущность Эйбель была неотличима от умершей неё, пока не наступало утро и пробуждение. Пока Акс добрался до Циклонии, успел десятки раз вновь и вновь ощутить себя брошенным сыном.       «Это был Ла’Зуй?» Акс вспыхнул, как обуянный небольшим дуновением воздуха тлеющий уголёк. Каким-то спонтанным резким всплеском в мозг вбросилась злоба, словно резонанс. Глаза раскрылись — и он впервые что-то увидел, а конкретно — руку, тянущуюся неизвестно куда, наверное — прочь из невыносимо душной комнаты. Она блестела, отражая капельками пота, скопившимися меж волосин, свет.       Больше некому.