Астролябия

      «Понять бы коту старому, что угрожает ему блуждание по бездушным просторам в поисках наживы, да только нюх его оставил, что хворь не распознать. Под тяжестью припадает кот к земле, ища у неё спасения — да только не ведает, что от земли гнусь летит да скверна сквозит. Ветер несет ее из дворцам, обиталищ пантеона прославленного, да расстилает по всей округе, орошая посевы. Гроздья и колосья тяжелеют, наливаются соком, и люди все сетуют себе под ноги, на тех, кого там видят, сквозь черноземы. И учуять бы коту пса, разинувшего пасть над головой — да не поднять глаз и не избавиться от лихорадочной нездоровицы. Только брести, да ухо чесать когтем», — внезапное и непрошенное просветление, навеянное откуда-то издавна.       Фух.       «Раз, два, три…»       Какой все-таки утомительной вещью был счет, одинаковый и нисколько не изменяющийся во времени. Потому-то он и помогал справляться с хаосом, в этой стихии зарождающимся спонтанно, только легче от этого не становилось. Счет был невыносимо скучен и, видно, даже на такое простое задание мозг не был способен. Акс взглянул на правую руку — и та блеснула, точно в ответ ему. «Мозг способен придумать машину, на которую спихнет подобную работу, да?» Тут же он вспомнил о Шарлотте и решил прогуляться, взглянуть на неё.       «Наконец-то, нормальная, мать её, прогулка» — приободрился Акс, взглянув вперед и увидев мир, поглощенный тьмой.       Только подсознательно он ощущал странное: ему казалось верным то, как мало он нырял из обычного мира во тьму. Почему-то совсем не приветливым выглядело это измерение… В последний раз, к тому же, страшно разболелась голова стоило ей высунуться из тени. Только после такого «сна» не давило на мозги каким-то молотом или топором.       Время в этом мире текло действительно отлично от того, как оно существовало в привычном человеку мире.       Там он мог редко-редко вообще думать о нем, хотя и жил, являясь частью течения времени, одним из проявлений течения времени в каком-то смысле, порождением течения времени, которое так же, надеялся Акс, скоро и избавится от всех подобных человеку существ. Таких, которые настолько беспомощны в мире, хозяевами которого иногда осмеливаются себя величать, что позволяют себе не думать о фундаментальном, первородном величии и смысле времени, наравне с которыми даже слово жизнь звучит совсем уж несерьезно. К несчастью, будучи человеком, Акс непреднамеренно был подвержен такому же ходу мыслей, стратегии своего подсознания по избежанию догадок про ничтожность его воплощения в данное человеческое тело, внедренной когда-то эволюцией ради выживания своего детища. Хоть и мозгом, сознанием он вполне обо всем этом догадывался, на то, чтобы перешагнуть через преграду, выстроенную за тысячи лет по булыжникам каждым, кто обладал сознанием, самой природой, указывавшей этот путь, его сил ни за что не хватило бы.       Но здесь, во тьме — выбора другого не было, кроме как постоянно помнить о времени. Ведь когда он просто мог прошмыгнуть туда посреди бела дня, чтобы остаться незамеченным, нужно было задержать дыхание — а значит, у него была всего минута. Акс долгое время пытался понять, чего же такого особенного привносит сон в это незаконное проникновение в чужие земли, что ему позволялось вплоть до пробуждения, не обремененному ни потребностью дышать, ни голодом, ни физической усталостью. Его прельщала мысль о том, что всё дело в том, что именно ему нужно было переместить в мир — своё тело или же отправиться туда исключительно, что называется, в уме. Чед со странным недоверчивым взглядом, с которым врач мог бы смотреть на не вполне честного и вменяемого пациента, подтверждал, что в то время, как разум Акса рыскал где-то по округе в поиске ножа или пистолета, его тело преспокойно лежало на кровати и медленно-медленно производило обмен воздуха на новый. Ему было непонятно также, что за странный этот мир, не обладающий своими собственными творениями, а только проецирующий на свои законы то, чем наполнен другой мир, тот, где живут люди… Можно было бы вообще его не называть каким-то миром, обособленным измерением, если бы Акс не скрывался в нем благополучно. Но во все это ему хотелось верить — а ведь могло оказаться совсем наоборот. Мир, к которому привык человек, который он сам себе вбил в голову и принял за оригинал, мог оказаться кривым отражением более реального — мира тьмы. Но выяснить это, как получить ответ на задачу о птице и яйце, невозможно. Как минимум, без каких-то знаний о магии, ведь сомнений не было в том, что она здесь замешана в первую очередь. Акс дико бесился.       Именно во время сна время принимало такую структуру, которая подчинялась её восприятию. Если удавалось ежесекундно (иронично, какое неудачное слово для описания этого явления) не выпускать из виду какие-нибудь изменяющиеся равномерно со временем вещи, что позволяло составлять представление о нем, или всей силой разума сконцентрироваться на отсчете, то и время, казалось, шло вровень с тем. Но стоило отвлечься, перестать думать параллельно о том и другом — и оно будто разветвлялось, и тебе за кажущийся час часы могли сообщить о прошествии одной минуты, или же через кажущиеся пять минут в глаза мог ударить черный столп пламени вырастающего из-за горизонта светила. Хорошо еще, если поблизости окажется что-то, что могло бы подсказать о том, что пора бы и проснуться, попутно надеясь, что этот рассвет не третий или сотый за прошедший визит. Добудиться до Акса, единожды немного припозднившегося, Чед не мог ни криками в уши, ни оплеухами… До остальных способов, к счастью, он не успел дойти.       Он поднялся на свои витающие, как подвешенные в горячей жидкости хлопья травы, ноги, взмахнул руками, не встретив никакого сопротивления. В обычном мире этого сопротивления, вязкости воздуха, заметить было нельзя, только при сравнении становилась явной разница. В мире тьмы не было воздуха, и движение здесь для тела, невесомого, но более плотного, чем пустота, становилось скольжением, неудержимым, неутомимым, ничем не сдерживаемым. Далеко не те чувства, что раздирали и выталкивали прочь плоть, которая посмела посреди бела дня заявиться во тьму.       Бурое, алое, пунцовое — всех оттенков красного освещение встретило его глаза, наконец-то не испытывающие проклятия привязанности к мясу — боли. Он даже не был уверен, что всегда пребывал внутри своего тела, вряд ли оно было нужно ему — потому и не был уверен, что именно видел всё вокруг. Просто знал, что слышать точно не мог, как и чуять, а осязание стало крайне смутным, дающим, единственное, информацию о наличии касания. Так что оставались, вроде как, лишь глаза. Самый любимый орган человека, чтоб их.       Что ж, долго он размышлять о своих глазах не намеревался. Двинулся в сторону приоткрытой двери, протиснулся сквозь щель толщиной не больше запястья, и оказался на свободе. Бурое небо въедалось в глаза, но было так по-старому приятно, что даже для них оказалось мило. Яркие пушистые контуры на нем, как на разорванном и помятом листе бумаги, растекались очень далеко, а опускались на высоту, до которой, казалось, на носочках дотянуться не проблема. Предвещали отличный ливень.       Акс немного подумал, вернулся к своему убогому подобию постели, разбросанному на полу, и как мог закутал себя в кокон из соломы и тряпья. Невольно он бросил, уходя, беглый взгляд на ближайшего к нему монаха, и пожалел в ту же секунду.       Что и думать — раз уж проститутки были просто отвратительны в этом мире, чего ждать от лживых безумцев. Но он из раза поражался жестокой искренности, с которой этот мир проявлял гнусных, а выходит всех до единого, людей. У того, на которого наткнулся Акс, голова заканчивалась где-то на уровне носа — выше него ничего не было. Сродни тому, как разрубали головы на войне, тьма отхватила её у него. Акс сглотнул, вспомнив еще и о других встречавшихся ему уродах с огромной, заклинившей в раскрытом положении пастью, из которой вылезала еще одна, поменьше, а из той — еще. Припомнил он и не совсем понятную иссохшуюся, рассыпающуюся физиономию старейшины, его свернутую в противоположную сторону шею. Вот чего-чего, а разбойничьи виды ему бы не хотелось узреть посреди ночи… Даже и не во тьме.       Он все-таки решился заговорить с одним монахом, на вид самым здравомыслящим — и то пришлось десять раз, унижаясь как только можно, к нему обратиться. Будто умолял о пощаде или, хуже того, об одолжении. «Почему вы зовете друг друга братьями и сестрами?» Он прочувствовал кожей десяток злобных взглядов, приставленных к спине дулами ружей, и одновременные проклятия. Собеседник только тяжело вздохнул, отер маленький лоб маленькой рукой, возведя глаза к Аксу, и проскрипел: «Потому что говорил нам Великомогущий: возлюби ближнего как самого себя, да будет каждый человек на свете равен брату твоему. Мы братья потому, что родились здесь, живем уже с незапамятных времен, разделяем все скромные переживания. Но как сможет понять это чужеродный, что никогда не знал счастья отреченности от грехов и учения близких праведности?» И верно. Как может загнавшая себя в колодец жаба, искренне верящая в свое несчастье, думать о чем-то за стенами колодца?       Он шмыгнул на улицу и выругался про себя. Он так замечтался о гребаных ямсуфских мудаках с их мордами, что выпустил из головы, как ни в чем не бывало, счет. Небо стало заметно чернее, а значит прошло не меньше двух часов по обычному времени. И как прекрасно было с часами — словами не описать.       Если он хотел увидеть Шарлотту, стоило поторопиться.       Путь предстоял неблизкий. Как и остальные так называемые неработящие монахи, Шарлотта с отцом жили в самой близкой к горе части деревни, наиболее отдаленной, очевидно, от полей и развалюх, состряпанных здешними трудягами. Даже когда Акса вытаскивал на собрания Чед, он не проходил и половины Ям’Суф, оставляя позади лишь поля, реку, сад и умывальники. Дальше, если идти направо вдоль хребта, можно было прийти только в странный заболоченный лес, а если налево — то как раз туда, где обитала остальная часть монахов, которая приходила на собрания со стороны, противоположной той, с которой бормотали и шаркали полевые монахи, зыркая по сторонам клеветой мелких глазенок.       Он двинулся вперед.       «В Ям’Суф пойти — себя не увести», — говорили ему однажды. Одиннадцатая ночь в Ям’Суф. Подумать лишь — сколько времени, потраченного впустую. За одиннадцать дней они с Чедом могли бы, пожалуй, прошмыгнуть через весь немаленький Тоташ… Ну ладно, это только если бы они шли без остановок, чего, конечно, не произошло бы. Был ли хоть один шанс проскочить туда невредимым, через границу и охрану городов? Решительно нет.       Выходом был Лефо, не самый приятный человек, но хоть не враждебно, как девяносто процентов остальных, настроенный. Обращаться вновь к Лефо, разыскивать его по Тоташу, досадно мало зная о стране, было бы, по меньшей мере, не самым желанным сценарием для Акса… Но каким обольстительным, черт его раздери. Слушать полночи жалования старика на жизнь за то, чтобы он накормил и выходил их с Чедом, возможно, раненых, до смерти вымотанных. Да еще и Чед со своими ранами, о которых он в последнее время пусть и позабыл благополучно, но которые непременно напомнят о себе в бою. Им точно стоит заглянуть к Лефо, сомнений у Акса не осталось. Но как добраться бы до него ещё? Ему вдруг навеяло воспоминаний о том, как, закуривая последнюю сигару, шестую или седьмую за вечер, хозяин «Хабенулы» промолвил: «Да… Вдвоём пробраться через ворота, в принципе, несложно… Гм. Главное — прикинуться рабочими».       Обрывки небосвода всё сгущались и сгущались, вполне ясно давая понять о своих намерениях. Черная крошка, которой было посыпано небо под слоями облаков, как тесто сахаром или маком под глазурью, не была видна нисколько.       Акс двигался вдоль неровной дорожки, выложенной наполовину из острых потертых осколков, небрежно выбитых из скал, наполовину засыпанных песком и землей. Если идти по ним и не смотреть под ноги — запросто можно грохнуться, споткнувшись, или вывихнуть лодыжку. Как интересно, что в этом Акс заранее преуспел, так что нужды подвернуть ногу именно здесь и не было.       Дорожка вела к саду через неприятные как глазу, так и всем прочим органам чувств жилища монахов, работающих на полях. Замшелые, шатающиеся на ветру тоненькие домишки, где умещались по десять-двенадцать человек, насквозь пропахли потом, сеном и дерьмом. Монахи вообще не особо любили прикасаться к воде, так что ограничивались разве что умываниями по утрам и вечерам. Полностью тело никто, как известно Аксу, не мыл — и оно превращалось в источник премерзкого источаемого постоянно зловония. Отчасти он понимал, что в ручье, ледяном и мелком, не особо-то покупаешься, а про вещи наподобие ванн или бань здесь не слышали и краем уха. Акс без особого удовольствия прогонял в мыслях вид соседей по обиталищу и с трудом представлял, как им удалось за столько лет всем не помереть от той кучи болезней, которая над ними нависла. Великомогущий, не иначе, своих любимых чумазых оборванцев оберегал.       Домишки эти были в высоту едва ли больше самого Акса, из-за чего приходилось ходить полусогнутым. Да даже сами посевы вырастали какими-то необычайно низкими, под стать самим монахам, похожим на термийцев. «Зато Чед чувствует себя в своей тарелке, небось».       Хижины тянулись вдоль полей в два ряда на несколько сотен метров, но при этом расстояния между ними были больше, чем расстояние до сада. Зачем — Акс понятия не имел. Но был рад, что не попадал в плотное окружение еще двадцати таких же презирающих его пусть и тупых, но обладающих коллективным инстинктом вгрызаться в чужака товарищей по предприятию. Быть может, лишь то, что ощущал он себя хоть капельку просторно и отсоединенно от всего, творящегося в Ям’Суф, и помогло ему не лишиться рассудка, хоть и пришлось уйти в себя так глубоко, что и воображать о чем-то он позволял себе лишь вот в такие ночи. Только существование порознь со всем безумством, скрывающимся под грузным образом жизни монахов, когда они выставляли и воображали себя набожными и истинно верующими в лучший мир, преданно охраняющими своего владыку небесного, и удерживало его от недальновидных поступков.       Маленький сад был на удивление чудным местом, куда его нехотя пускали, заключая перед этим в оковы своих презрительных взглядов, самые старые монахи. Тут были они все, кто мог ходить на своих скрюченных скрипящих ногах, каждый день, молча сидели под деревьями. Акс поступал примерно так же, выбирая самое отдаленное от них. Сейчас же он останавливаться хоть и очень хотел, но не стал — время поджимало. Парень только глянул с тоской на самое ветвистое дерево, которое к основанию сильно расширялось, ствол его у корней становился плоским, предоставляя практически трон тому, кто успеет его занять. Эти деревья были противоположностями высоким колючковым, снизу доверху унизанными ветками-шипами, плотно смыкающимися друг с другом. Их стволы были гладкими, жесткими, почти до середины голыми, и иногда выделяли смолу прямо на спину задремавшего прислонившегося к ним человека, так что нередко к стволам намертво приклеивались лохмотья. Дальше уже из них вырастали в разные стороны длинные ветви с листьями размером с ладонь, цепляясь за ветви остальных деревьев — выходила зеленая крыша.       Акс вышел из сада, оглянулся на секунду и продолжил путь. Впереди его ждали умывальники, задерживаться у которых он точно не собирался.       Шарлотта, их сконструировав, наверное, спасла магов от многих бед одновременно. Почему они все еще не считали её своим божеством — загадка. Маленькая девчонка в свои восемь-десять лет, с помощью отца и, главное, своего удивительного шустрого мозга, воплотила в жизнь пока что лишь то, что и так давно известно людям за горами. Людям, о которых она, возможно, даже и не знала еще… Хотя должна была догадаться — не даром ей дарован такой ум, чтобы анализировать всё вокруг, вычислять возможности использования этого и делать. Удивительный мозг, который знал, даже не ведая прежде о возможности, что сделать это можно — в гадкой, губительной для неё среде с людьми, которым единственным светом был кряхтящий голос старейшины, его такие же бесполезные, покрытые сединой слова, рождение такого человека можно было назвать чудом. И как прекрасно то, что, хоть её наверняка всячески угнетало и щемило окружающее безумие, это чертово болото из кишечной полости всех проявлений самого опасного зверя — человеческого эгоизма и культа — она его словно не замечала. Скорее всего, ей было очень тяжко. Акс грустно представлял, как здорово было бы вытащить её на свет, где она с легкостью бы стала самой яркой сияющей личностью из известных на Медее, а то и во всем мире — чего ограничиваться одним гнилым континентом.       Теперь — налево. Он, как обычно, досчитал до шестидесяти уже раз двадцать, то есть примерно двадцать минут ушло на то, чтобы добраться до небольшой площади, огражденной частоколом, где старейшина собирал народ для ежедневного вливания фекалий в мозг. У кого-то даже до мозга не доходило, только уши загрязнялись им. Впереди кучковались, налезая сверху таких же, деревянно-соломенные развалюхи. Еще в обычном мире Акс заметил странные пятна на некоторых домах — коричневые полосы на желтой соломе, которые здесь выглядели, будто жильцы устраивали туалет на крышах.       Здесь жили те, кто не мог работать на полях. Можно сказать, средний класс Ям’Суф: женщины, старики, дети, а также те, кто занимался строительством, вышивкой, гончарством и еще много чем, что требовало чуть больше мозгов, чем пахать землю и сеять пшеницу.       Акс долго думал о том, как так выходит, что нет ни единого монаха, кто воспротивился бы укладу жизни, к которому принуждает нынешнее устройство, которым заправлял старейшина. Наверное, такие были, но оставались при своих размышлениях недолго. Как же тут думать иначе, когда все люди, среди которых ты родился, живешь и проживешь до конца жизни, уверяют в справедливости того, что делают, праведности такого поведения. Такие люди — самые глупые и незащищенные, способные на любые неразумные вещи, которые даже им самим противны и непонятны, однако приводят к положительному отклику родителей, знакомых, друзей. Их можно и заставить считать, что вокруг Медеи вращается Люс, и что если съесть свою руку, то станешь самым мудрым на планете.       Шарлотта с отцом, кажется, жили где-то на окраинах. Там, где её изобретения и гениальные мысли можно было бы немного спокойнее оставить незамеченными. Треклятый старейшина и монахи. И Ла’Зуй…       Акс вдруг заметил в жилище справа, весьма неплохо сколоченном на фоне остальных, свет. Черный свет определенно отдавал теплом, правда, сколько угодно на него смотри — глаза бы не защипало, и слезы бы не потекли сами собой. Зато тепло Акс хорошо чувствовал, одновременно с теплом, которое ворочалось в нём под началом злости. В черном окне он ясно видел силуэт огромного мерзавца. Руки таки зачесались, и как же жаль, что они — всего лишь бесплотная сущность.       Он, сдерживая будоражащее и набухающее нутро, двинулся к двери. Каменная дорожка, вымощенная с уродливой прилежностью, хорошо притоптанная и сглаженная, но все равно косая и волнистая. Четыре крепких ступеньки, вырезанные из дерева — а срубы и спилы свежие, даже влажные от смолы. Дверь старая, но сидящая на новых петлях, выкованных столько времени назад, что не они не успели заржаветь и наловчиться издавать противный скрежет при каждом движении. Как бы то ни было, Акс прошел сквозь неё, не обращая внимания на чувство, будто каждая щепка прошла сквозь его кожу и мясо.       «Ну что, ублюдок, кто ты такой, а, брат мой?» Ла’Зуй всей своей массой, как только Акс вошел, грохнулся на задницу, подобрал ноги и положил руки на колени. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Его десяток сменяющих положение голов, гладких и просвечивающихся, обладающих одними только глазами, застыли на месте. И, кажется, они дрожали… Так, что вибрировал пол и стены.       «Отличная попытка». Акс нависал над ним с занесенными руками, не моргая (как и предыдущие двадцать минут), но сверля взглядом. Он был похож на того самого монстра, готового разорвать в клочья лежащего в кровати и ни о чем не подозревающего сорванца, которого рисуют для устрашения детей. Он так промолчал, пожирая Ла’Зуя взглядом и бурля подкожным гневом, минуты три. Тот не шелохнулся.       Так прошло еще минут, наверное, десять — и тот не соизволил даже открыть глаза. Ла’Зуй просто сидел у стены, несильно прислонившись к ней лопатками и затылком, и расслабленно опустив тыльной стороной ладони на колени. Пальцы его разжались до такой степени вальяжно, будто были каменными. Ни единая морщина не проступала меж бровей, на лбу или вокруг глаз, даже тени какой-то сосредоточенности Акс не уловил. Он дышал редко и глубоко, но на этом его деятельность заканчивалась, вывешивая старый занавес тайны и подстегивая наблюдателя.       Что-то светилось в шкафчике — Акс решил, что это фонарь. Будь он в реальном мире, то, конечно, понял бы, что то вовсе не фонарь и не электричество дает свет, а что-то намного более сложное… Но тьма скрывала от его глаз всё.       Еще через десять минут Акс переполнился своей яростью, понял, что ничего сделать не сможет, так что про себя заорал и удалился прочь. Сейчас он точно ничего не получит. «Но зато узнал, где живет Ла’Зуй», — утешил себя он без особой радости. Ветер, словно приглашая его выйти вон из этого отныне самого нелюбимого дома в Ям’Суф, распахнул дверь настежь мощным рывком и своей прохладной сильной рукой приобнял Акса. Он немного удивился этому, ведь не припоминал, чтобы испытывал на себе такое касание в мире тьмы, но оно было таким легким, мимолетно кротким, что он счел это за самообман нервов, так остро среагировавших на случившееся унижение. Уже когда он отвернулся и приблизился к ступенькам, краю его глаза вдруг привиделась такая же мимолетная злость, растянувшая все физиономии оставшегося позади гада Ла’Зуя — он рефлекторно обернулся, параллельно отпрянув в сторону — но та оказалась очередной шалостью нервно оценивающего ситуацию мозга.       Так же было и тогда, когда Акс продирался сквозь душераздирающую черноту и вонь, присущую любому религиозному подвалу, катакомбам, где проводились их дикие, оккультные ритуалы над людьми. Пока он шёл туда, то также постоянно ощущал на себе взгляды с отвратительно слепленных изваяний, которые, если не смотреть прямо, казались людьми. Идёшь, не видя ничего перед собой — а сбоку нависает кто-то, прослеживая каждый твой шажок, отсчитывая каждый вдох вплоть до последнего… Акс поежился.       Он спустился по ступенькам, обдумывая, почему же он так негодует всякий раз, когда сталкивается с Ла’Зуем, но на ум ничего не шло. Улица, единственная во всей Ям’Суф, разделяющая две половины домов на северную и южную, приглашала его спуститься с перевала, на котором и торчал проклятый дом. Каждые пятьдесят-шестьдесят метров его темного пути встречался тлеющий факел, который что здесь, что в обычном мире имел не больше пользы, чем покосившиеся хлипкие воротца у каждого дома, при загадочных обстоятельства лишившиеся прилегающего забора. Еще Акс замечал время от времени могилы, мелькающие на фоне снега, как черные бородавки на белом полотне. Да, здесь уже виднелся снег, метрах в двухстах, но так как подъем в гору оказывался сильно пологим, то возникало ощущение, будто снег прямо за деревянными развалюхами. С нарастающей тоской Акс приостановился и вгляделся в эти могилы.       За что ему суждено было застрять в такой же дряхлой и безнадежно злой деревне? Там, где его поперек воли принуждали к трате времени на невероятно пустые и никчемные занятия. Нет, эти люди ни за что не хотели бы выслушивать его рассказы о том, с какими бедами он столкнулся, как сильно ему нужно было мчаться вперед, не останавливаясь, чтобы не остановиться и помереть на месте. Они не были способны на то, чтобы сопереживать тому, кто ворвался в их жизнь и вел себя совсем не так, как, они считали, стоило бы ему вести себя с их Великомогущим божеством, с их оплотом и надеждой старейшиной, с их страной, где для них было самое лучшее место на земле. Они были достаточно глупы, чтобы бесконечно верить во все, что видели с детства, продолжать несмотря ни на что верить в то, во что верили с детства, и убеждать других, что так делать правильно, что их вера искренняя и потому верна в своем направлении и назначении. Они знали, что другого выбора у них нет, и скоро вообще забывали о существовании для самих себя такого понятия за ненадобностью. Как и все наивные, бессмысленно эгоистичные, самонадеянные люди, они стремились донести до всех вокруг свои мысли, свои даже сомнительные для них самих убеждения, свои предметы преклонения и обожания, но, в отличие от прочих, они были поглощены не мирскими поклонениями, а религиозными, что гораздо хуже. Необразованность и невежество извращают любую вещь, но в самые отдаленные от разума, осознанности глубины лживости приводят именно эти качества именно в религии. И когда вера обращается в культ с такими мерзостями, как жертвоприношения, сожжения, линчевания, идеи о продолжении чистокровного рода. А люди уже не могут противиться этим идеям, засевшим в их головах, потому что их безумие затянуло их чересчур глубоко в топь, поэтому единственное, что приходит им в голову — объединяться с другими людьми, чтобы не разрушить свой мир или осознанием безумия и, не выдержав этого, повеситься в своем доме. О, глупые, несчастные люди.       Акс так внезапно отошел от транса, что по привычке стал пытаться глотнуть воздух и до смерти перепугался, когда понял, что забыл, как это делать, да и не может физически. Пару мгновений он не мог оторваться от восьми сколоченных в треугольник веток, которые представляли собой надгробия над закопанными в землю мертвыми телами. В трех метрах от выхода из дома, где царила человеческая жизнедеятельность, обитала человеческая смерть. Как иронично и правильно. Правильно, что эти люди приучали себя к смерти. Неправильно то, как они себе её представляли, и то, что у человека никогда не получится до конца смириться со своей смертью, даже если он будет видеть её изо дня в день — таким его сделала природа, наделила бесконечным стремлением познать жизнь и понять её сущность, но бесконечным отрицанием неизбежности смерти и её правильности, логичности, пользы. И сколько бы Акс ни пытался растолковать самому себе, что гораздо полезнее будет ему подохнуть, ни оставив ничего после, он все же продолжал жить. Лукавством было бы говорить, что он совершенно принял смерть. Умом, может, да, но он — не только ум, сколько бы ни хотелось. Такой же жалкий и несчастный человек, который и существует только за счет того, что скован этими цепями бессознательного отрицания.       Парень повернул направо и продолжил двигаться к Шарлотте.       Больше он не обращал внимания на развалюхи по бокам. Пошли они все. Пошли нахер монахи, старейшина и Ла’Зуй — все до единого.       Домик у кузнеца и его дочки был, как и полагается, добротно обит железом по углам, под крышей и, конечно, запирался на замок. Он надеялся, что и в этот раз, подобно предыдущим ночам, Шарлотта и отец не спали. Они всегда ложились под самый рассвет, запирали ставни, и ни одна душа не смела их беспокоить. Если, разумеется, не могла пройти сквозь стены — вот так совпадение! Но спящая семья была неинтересна Аксу, так что он уходил на свой уже облюбованный отвесный утес, когда кузнец укладывался в кровать.       В черных окнах что-то мерцало — а значит ему повезло и на этот раз. Он наконец добрался, куда хотел, и был готов наблюдать за юным чудом целых полчаса. Странное дело, но он питал неоднозначно теплые чувства к умным людям, но не контролируя это умственно, как контролировал свою неприязнь к монахам, к примеру, а именно что подсознательно, самыми неприметными и прозрачными слоями ума.       Он, поморщившись (по крайней мере, он сделал бы это в обычном мире, а что здесь вышло — это вопрос) и зажмурившись, ступил прямо в стену. Видеть то, как проходишь сквозь какой-то твердый непрозрачный предмет, было невероятно странно и по-настоящему ломало мозг, не приученный к подобному, на некоторое время. Однажды лишь он попробовал — и зарекся повторять. Поэтому он, каждой клеточкой чувствуя скользящие насквозь волокна дерева, делал маленькие шажки, пока это ощущение не пропало. Особенно неприятно просверливало пальцы, лицо, и рот, и губы, и глаза, промежность. Спустя секунду этакое пропускание сквозь сито прекратилось, обещая оставить напоминание о себе куда более продолжительное.       Чёрная комната, отделенная от такой, прямоугольной, темнее всего посередине. В той стояли наковальни, тиски, жаровни, пылились под весом огня и звона молота меха. Они были снабжены автономной системой, освобождающей целые руки. В этой хранились все изделия, от стульев и столов, щитов, плугов до сотен подков, часть из которых висела, а часть сгребли в кучу у стола.       Запачканная девчонка изучала огромными глазами, которые тьма решила вытащить из черепа и насадить на щупальца, небольшую сборку перед собой, стоя у кровати на коленях. Акс очутился прямо у неё под носом и резко отодвинулся, чтобы ненароком не напугать. Шарлотта только моргнула, шмыгнула крохотным носом, и уткнулась в своё дело.       Она была вполне пропорциональна, в отличие от большинства детей, если говорить о внешности, но всё-таки с небольшими странностями. Ее шея была чуть ли не тоньше не по годам сильных рук, пальцы — короткими и сильными, такими, что сразу возникало ощущение, будто она ими целые дни напролет раскручивает и закручивает гайки, вгоняет болты и шурупы, разгибает и растягивает проволоку. На самом деле, этим она и занималась, однако не голыми руками, ясно дело — не зря человек придумал инструменты.       С отвертками и ключами, шестернями и цепями, тисками и наковаленками она справлялась с той же ловкостью и простотой, с которой обычно дети справляются разве что с ложками и вилками. Она пользовалась ими, толком не сосредотачиваясь на этом — Акс видел в её любопытных глазах, усаживаясь прямо напротив, — а выполняя всё механически, чтобы направлять умственную активность на продумывание деталей, схем механизмов. Парень видел этот взгляд, когда Чед, занимающегося починкой оружия и подготовлением взрывчатки, порой унесенным за многие километры взором втыкался ему в спину, что-то бормочаще спрашивал лишь чтобы быстрее сообразить, и отвечал сам себе. Акс не знал, конечно же, что ответить, и поэтому злобно оборачивался — и напарывался именно на такой взгляд, означающий рассинхронизацию моторики с мышлением. Иногда, правда, Чед будто бы с издевкой включал этот взгляд при разговорах, особенно при таких, при которых Аксу необходимо было видеть его эмоции, чтобы понимать, чего тот вообще пытается добиться. Давно это было… Аж в Циклонии, наверное — после у раненого Чеда не было поводов сооружать бомбы, а время, потраченное на чистку и отладку оружия, могло выйти боком, как оно любило поступать.       Шарлотта улыбалась широкой улыбкой, обнажая немного кривые крепко стиснутые зубы, и быстро от нее избавлялась, поджимая губы. Только глаза и сильно приподнятые брови выдавали её ликование. Однако такое случалось редко — потому что и выходило у неё что-то, что могло расцениваться ею, как успех, редко. Только один раз за всё время, когда она получила из огня радугу на стене, позволила себе порадоваться успеху.       На этот раз она пыхтела над чем-то сложным. Сдвинутые рыжие брови свидетельствовали о том, что выходило скверно, а глаза горели весьма устало. Возможно даже, она давненько не ела — пухлые щеки заметно уменьшились, побледнели, темные круги опоясывали веки. Но Шарлотта упорно сидела, крутя в одной руке ключ, а другой то приближая, то отдаляя свою маленькую конструкцию с тонкими волосками проволоки, сплетенными в шнуры, подковой и металлическим диском.       Акс устроился поудобнее и принялся наблюдать за ней — за Шарлоттой. Ему страсть как хотелось заприметить каждую мелочь в ее поведении и запомнить. Благой интеллект содействует пробуждению схожего. Любопытство простирается на соседей и заражает их своим дурманящим привкусом.       Он знал, что должно получиться у девчонки и знал, скорее всего, что она делает не так. Он немного размялся, походил по кругу вдоль стен, продолжая отсчитывать секунды, минуты.       Ученый успешен, если хотя бы два из десяти его изобретения будут работать — гласило неписаное правило. Глупое? А черт его разберет.       Шарлотта сидела минут пять, не совершая ни одного движения, а лишь сосредоточенно изучая свою нерабочую установку. Затем она резко выпрямилась с крайне озадаченным, будто решившимся на решение всех проблем мира лицом. Вытянула тонкие жилистые ноги и руки в разные стороны, гневно воззрилась на стену — почти в том месте, где Акс в тот же момент потерял дар речи — и швырнула туда по-охотничьи свой ключ. Железяка намертво вгрызлась в дерево в двадцати сантиметрах от Акса.       Он быстро понял, что Шарлотта все же его не заметила, а просто-напросто решила размять затекшие конечности и позвоночник. Да, позвоночник её получал не слабо и от тяжестей, которые приходил на себе вытягивать из-за неумения правильно их поднимать, и от постоянного пребывания на ногах и в полусогнутом состоянии. Шарлотта немного сутулилась и косолапила, когда стояла без дела, непривычная ни к чему не приглядываться, не рассматривать что-то мелкое, не держать в руках молот или ведро воды, пока шла.       Девочка покрутила головой вправо-влево, взглянула на потолок, в вырезанную там дыру. Холода она все равно не давала из-за жара печей, от которых Акс бы, наверное, как и любой, кто здесь находился больше двух минут, не то что промок насквозь, а еще и получил обезвоживание. Но отец с дочкой, испокон веков обитавшие в этих адских котельных, кажется, вовсе не испытывали неудобств — да что там, краснели да пыхтели лишь при работе.       Акс отстранился от стены, поглядывая на ключ, и подошел поближе, чтобы посмотреть в это отверстие. Но немного просчитался и оказался слишком близко к Шарлотте — потому как та поежилась, потерла покрывшиеся гусиной кожей плечи, открытые рубахой без рукавов, и удивленно вздрогнула, покосившись в сторону парня из мира тьмы. Тот недовольно отстранился. «Ну давай же!»       Девчонка вновь сфокусировала пытливый взор на дыре. Акс не мог понять, чего она добивается, пока Шарлотта не принялась кружиться на месте. Она быстро крутилась, глядя в потолок, а потом резко остановилась, немного покачиваясь и давая всем видом понять, что она что-то нащупала. Глядя, как она ринулась к своему месту, парень невольно усмехнулся.       «Ты всё верно поняла». И уже через две минуты искра ударила Шарлотту — у той аж волосы встали дыбом, и сквозь слезы от боли она по-прежнему пламенно и страстно, иначе Акс не смог бы это назвать, ухмылялась. Девочка понеслась показывать то, что начудила с электричеством отцу, а парень, оставшийся в комнате один, осмотрелся. Десятилетняя Шарлотта, родившая в Ям’Суф, изобрела генератор тока. Только минутой позже он приметил знакомые стержни с лампочками внутри, разобранные и разложенные по деталям: с нежной прилежностью раскуроченные детали тех самых фонарей, которые притащили они с Чедом сюда.       Он глазел на стол и торчащий из стены ключ и пропускал через себя, через свою мозговую сеть эмоции, увидев которые Чед немедленно предложил бы ему выпить. Ужасно гнилая местность вывела ужасно здоровый и красивый цветок, но, разумеется, не собиралась мириться с тем, чтобы его сохранили и распространили, задумывая скорее его отравить и позволить сгнить, превратиться в ил и грязь. «Чед… Да что вообще могло ему здесь нра?..» — воскликнул было в сердцах парень, но, вопреки грудному биению, испуганно рубанул себе рукой по груди, слегка задев горло.       Разум не позволил телу доставить огромные страдания, но тем самым предпочел чуть меньшую боль. Таков был разум. Он не давал казнил себя на месте, зато решался на примирение с болью. Кто вообще дал ему право решать? Право взвешивать зло и придавать ему какие-то значения, черпать из прошлого возможные последствия — и все ради продолжения страданий. Бесконечные страдания — это такая глупость.       Акс продолжил считать сквозь растущее из груди воспаление, пока ещё не сине-чёрное и не заполнившее тело, пока ещё…       Акс побрел к выходу, прошел сквозь стену и дальше держал свой молчаливый, задумчивый путь к утесу. Его должно было хватить, чтобы в очередной раз разломить не такое уж и материальное, но очень даже ранимое тело. Так оно и вышло: взобравшись за оставшиеся про запас полчаса на торчащий горизонтально кусок скалы, напоминавший чей-то перевернутый нос, где бушевала пурга, он подскользнулся на камне и счесал себе брюхо. Склон был очень крутым, предвещавшим тем, кто на него попадет, либо быстрый спуск, либо невозможный подъем в реальном мире. К счастью, Акс был еще далеко от этого противного места, где существует и одышка, и окоченение. Без боли умереть ему и в этот раз не свезло — но хоть сама смерть не слишком страшная и странная. Самый обычный прыжок с высоты сто метров.       Порхающие снежинки-бабочки и трепали волосы, садились на глаза, брови и ресницы. Они таяли, становясь слезами. Их путь пролегал бы куда дальше, если бы они беспрекословно отдались бессмертному ветру, но они решили прикоснуться к жизни. Бедные холодные бабочки, что же вас тянет туда?       Темное-темное небо, столь же чистое, сколь далекое. Он едва взглянул на него — пялился под ноги, чтобы не упасть. А звезды так хорошо просматриваются, когда гаснет свет самой близкой, самой яркой…       Акс набрал полную грудь, выставил вперед ногу и позволил части, висящей в воздухе, перевесить и утянуть его за собой до последних на сегодня, но далеко не последних в его жизни хруста ломающихся костей и темноты перед глазами. Не послушался он слов знающего — вот отчего и обрек себя на гнев неведающего.