Астролябия

      «Великомогущий любит каждого из нас, любите и вы его, и верьте, что любите и любимы».       «Великомогущий знает о каждом из нас всё, видит всю нашу жизнь и все наши мысли, так верьте в него и любите его, и обретите высшее счастье и вечное спокойствие разума».       «Любите людей, потому что люди — творения Великомогущего, сотворившего природу».       И десять настоятельств мудрых в придачу. Акс столкнулся с ними уже не утром — которое не задалось из-за некоторых накладок с умывальниками — а под вечер. Но раз он их слышал — значит успевал к собранию, а также да прибудет вода и чудесная мазь, которая поможет ему с мизерной долей вероятности. Но так хоть будет видимость небездействия — а это уже третья четверть дела, как известно. Первая половина — это план.       «Да-да, лупите посильнее, дебилы», — приговаривал он, слегка дергаясь от ударов гонга. Они почему-то сильно действовали на нервы.       Теперь Люс уже не одаривал щедрыми потоками своего неприятного оранжеватого света, а хорошенько грел спину. Как старая лампа в замшелом подвале, потемневшая от времени, хаотично и с перебоями работающая, а гаснущая регулярно.       Лицо, шею и грудь приходилось укутывать в лоскутках рубахи, чтобы не продуло зверевшим за последние дни ветром. Беда всего урожая носился меж склонов и подъемов, задирая даже заправленные рубахи, вырывая из рук вещи и унося их далеко-далеко в красноватое небо. Глаза Акса страдали и слезились, но он все равно шел, не прикрывая их. «Хуже не станет», — уперто твердил он себе. Об металлическую руку звякали поднятые с земли крохотные камешки и другая крошка неизвестного происхождения, из-за неё же лицо щипало, как будто оно затекло. Акс поднял ругающийся взгляд и устремил его к вершинам торчащих впереди Змеиных гор. С самых макушек до тропы, вдоль которой он топал — ни единого деревца, за исключением редкого хилого сада. Они все остались позади, а за речкой, а впереди пеньки — и те выкорчеваны рукой невежества и идиотизма. Там торчала только хижина старушки знахарницы — Акс потрогал повязки на всем лице, что она намотала на него. Уже совсем неплохо — и раны почему-то не просто зажили, сжимаясь в размерах вместе с кожей вокруг, твердели и чернели (так следовало бы продолжать, пока, как листья в саду, не превратятся их ярко-красных в пожухлые и не опадут горстью пепла). На деле в какой-то момент Акс обнаружил, что разрез пропал с носа удивительно быстро, но не превращаясь в бугорки, а исчезая почти полностью, но взамен болела, как ненормальная, голова. А листья в саду все потихоньку разворачивались и краснели своим холодящим, совсем не огненным пламенем.       «Через много лет здесь всю живность выдует, — испытывая в одно время и злобу, и досаду, про себя пообещал Акс, — И тупоголовые перейдут на другой лес. Чудо, что тут прижилось подобие полей — но и его скоро не будет. Они же, мать твою, отстранились от всех и «возвысились над страждущим миром». Насколько глуп путь, который выбрали монахи — несоизмеримо со всеми остальными, которые только мог придумать человеческий мозг.       Дзынь! — Звон животоопрожняющего гонга. Пора трапезничать, сестры и братья! Да благословит Великомогущий вашу трапезу, да наградит он вас сытостью, силами и любовью! Сотни монахов гурьбой, как крысы на запах или же на звук еды, гнилой, замшелой, утыканной опарышами — плевать, — высыпали из своих нор, канав, дыр и понеслись, сливаясь в одну массу.       Он, по пути из домика, где все едят, миновал разящие всей палитрой отходов, но скупые на разнообразие в палитре цветов домики тех, кто работает на полях, и проследовал к другим жилищам. Растекаясь (Акс не мог отделаться от мысли, что с большого расстояния райончик с домиками полевых трудяг походил если не на комочки овощей в блевотине, которую собой представляла вся окружающая коричнево-зеленая местность, сложенная как попало, вперемешку, из деревьев, кустарника, камня и почвы) по скромным просторам Ям’Суф, скованной горами-прутьями, они занимали весьма большую площадь, около четверти от всего остального. Хотя, кажется, чего там — около полутораста трудяг на пятнадцать хижин, в которых ни встать в полный рост, ни лечь, раскинув руки в стороны.       Следом за ними, на совсем уж голокаменной поверхности находился как раз сад, уродливым квадратом живой земли произроставший оттуда, откуда не должен был ни разу — и потому жутко мозолил глаз. Но внутри него, надо признать, обстановка оказывалась на редкость приятной — а противовес осточертевших полосатых, разбитых на квадраты полей, от которых не то что живительной не веяло — несло тем, что эту жизнь укорачивает. В саду же пахло чем-то удивительно простым — но оттого и прелестно-знакомым. Диковатости и извращенности места, в которое он попал, давила на мозги и делала его самого одичалым извращенцем. Даже, черт её дери, тьма сейчас стала бы для него небольшой передышкой. Чего говорить о простых человечьих потребностях. Скажем так, у него регулярно будоражилось всё и на всё, а что нет — то ныло и стреляло.       Стоило поднять глаза хоть на одного — и давай вонять трясина. «Чего глядишь ты на нас, убийца проклятый?» — шипели они. А Акс шипел в ответ: «Скоро точно стану — если не заткнетесь».       «Правильно, что набожные задницы загнали себя сюда, подальше от нормальных людей. Тут пусть и сгниют или, в конце концов, сожрут друг друга. Выбегут на волю — а там их маги сцапают. Ну или все же здесь помрут. Так даже лучше, чтоб их», — проклинал монахов Акс, ступая аккуратно, чтобы ноги не разъехались на грязи, которой обычно утром была тропа в саду. Обычно он все же не справлялся с этим и шлепался на бок — тазовые кости, выпирающие из боков ярче обычного, украшали синие пятна с желтым по краям — а потом около часа обсыхал, не без удовольствия сдирая со стянутой сморщенной кожи серое «покрытие». Металл же — если при падении брызги грязи покрывали руку — чистил уже вечером, укоряя себя за столь небрежное обращение с одной из самых нужных вещей своего организма, тайком шныряя к умывальникам. Не то чтобы ему нужен был повод для того, чтобы ежедневно до черного блеска натирать своими тряпками руку, но принизить свой фанатизм — дело хорошее.       Вокруг сада, но на большом расстоянии от него, монахи обустроили горный выступ еще одним набором одинаковых ветхих жилищ. Но они располагались таким занятным образом, что если смотреть на них, подходя так близко, чтобы четко видеть окна и немного то, что за ними — то в таком случае глаз радовать будет небесное светило, неожиданно резко врывающееся прямо посреди Ям’Суф во взор Акса. Тогда зайчики света носятся по всем этим домам и склону, который располагается на плане за ними, и вспыхивают прямо в глазах. Что-то похожее на термийские крыши, но на деле совсем другое: как если бы взяли одну только вещь, а суть сильно изменили, так, что любой дурак бы не обнаружил ничего общего в том, чтобы тебя ослепляли блики в Термии, и том, чтобы следить за затейливыми рисунками на Змеиных горах и домишках под ними. Это было как-то по-другому, что и раздражало Акса и на какое-то время придавало здравомыслия, которое, впрочем, шустро иссякало.       Сами пятнадцать-двадцать сколоченных слабыми монашескими руками домов напоминали те, в которых обитали сокамерники Акса, только жили в них человек по пять, не больше. Да и раз уж вторые, помнится, при малейшем дуновении ветерка (который бушевал здесь чаще, чем старейшина произносил «Великомогущий») скрипели каждым гвоздиком и каждым сучком, пропускали воздух, словно стен не существовало вовсе, и обзаводились дырками в полу каждый новый день, то вторые вряд ли пребывали в таком упадке. Виднелось старание не смыслящих энтузиастов, приколачивающих один ряд досок поверх другого, забивающего каждую щелку тряпками или смолой, и заботливо затыкающих крышу сеном. В одном из тех домишек, если Акс правильно помнил, жила, если выражаться поэтично, надежда монахов на выживание. Только пока «жабы и пиявки, кажется, тщательно трудились утащить на дно цветок лотоса». Акс поморщился, кривляясь самому себе, и вздрогнул. Какое ему дело?       «Когда уже покинет он нас?»       «Чего старейшина столько держит его?.. И всех их?»       Эти возгласы и шепчущие взвизги трусости звучали все чаще и чаще с каждым днем. Правда, чем назойливее монахи, теряя самообладание, лезли на него своими лапками и раздутым горлом, тем меньше это волновало.       Ему — никакого. Его чувству справедливости — позарез, кажись. Иначе отчего почти десять процентов всего времени Акс размышлял о Шарлотте и том, как её вызволить из пучины той среды, которая губит её навыки. Да, жизнь её навряд ли, наряду с остальными, имела большую ценность пока что — и еще более навряд ли стоила усилий Акса и Чеда для вызволения — но это пока что. В долгосрочной перспективе (почему именно сейчас в нем проснулась угнетенная, полудохлая, посланная давненько и многократно в задницу эту проклятую надеянность, из которой рождались остальные уродцы ума человеческого вроде надежды на светлое, ожиданий светлых событий, он понятия не имел), при определенных вероятностях, у неё могут появиться возможности что-то сделать такое, что поможет человечеству прийти к чему-то не-несуразному и небезнадежно гниющему. Например, огроменную бомбу, чтоб она не трогала только остальную природу. «И всё же она — глупая маленькая девчонка. От таких не стоит ничего ждать».       Он говорил с детьми, которых растили здесь, в Ям’Суф. Это не дети, не будущие люди, что уже не так страшно, правда, не претендующие на развитое существование юные жители Медеи — это растения. Коими можно преспокойно считать поголовно каждого ребенка, кого, как Акса, зачали и родили на южной земле, науськали выживанию в здешних землях, но не научили проживанию хотя бы в здешнем обществе. Юг, погребенный под религией доступности и привилегиозности, как под слоем изолирующего перегноя, выделенного магической общиной… Хотя на дерьмо он походил, все же, куда сильнее, и его концентрация была повыше, чем гумуса. Последний мог быть полезен, хотя Акс никогда, пока работал на полях, не мог отделаться от мысли, что ничто лучше этого вещества не демонстрирует, каков чертов бессмысленный цикл у жизни. Ведь этот перегной прямо-таки в лицо вопил — неужели не очевидно? — посмотрите, я ведь являюсь тем, что осталось от ваших предков, от ваших родителей, останется от вас вашим детям, и в конечном итоге все будет мной. Всё — это перегной. Перегной — прах, труха, которая скоропостижно исчезает, а пополняется лишь за счет того, что гниют новые и новые люди, прекрасно об этом знающие, но продолжающие впрыскивать в мясо одну жизнь за другой. Поэтому-то юг, если смотреть на его человеческими глазами — дерьмо.       «Смысл жизни в том, чтобы она заканчивалась» — это он серьезно? Этот старик, высравший все мозги с толиками окровавленной еды, серьезно так сказал? Да что в этом осмысленного?       Юг, сам себе наступающий на глотку тем, что здесь принято и беспрекословно и даже поощрительно разрешено — Абаддоном. Тем, что развязывало руки, перекладывая веревку потихоньку на шею. Ям’Суф же тем временем отказывалась от Абаддона, да и вообще от всякой магии, почему — Акс не знал. Но легче оттого не становилось никому. Хоть здесь и побороли веру в исполнение собственного хотения и, главное, в то, что это приведет к удовлетворению, забыли про обратную сторону монеты.       Людей, которых с детства воспитывали так, чтобы ничего не желать: никогда не радоваться приобретению новой вещи даже за просто так, никогда не просить больше, чем рассчитано на тебя сегодня, даже если желудок скручивается в узел, никогда не принимать то, что могло бы быть подарено тебе, потому что ты убежден, что во всем этом есть грех. Людей, которых с детства воспитывали так, что в магии, в изобретениях, вроде тех, что получаются из-под чудных рук дочери кузнеца (хотя с этим они кое-как мирились, похоже, после того, как почти все население в один момент едва не вымерло от грязных заболеваний), во всем, что тоташотки придумали для упрощения и улучшения жизни, есть один лишь грех. Людей, которым с детства надели кандалы и приказали ждать высшего благословения — смерти и рая, но при этом выживать до последнего, забыв рассказать, что им, ненужным призракам на земле, делать среди людей, как им скитаться, отстраненным от всего окружения, и зачем. Всех их, наверное, и правильно упрятали в горы — тут они хоть будут чувствовать себя, как в стойле, среди правильных таких же людей. До тех пора, пока в один момент все не умрут.       Таковыми здешние дети и были. Агрессивные до собственных желаний, практически незаметные, скрытые от внутренних естественных настроений и посторонних глаз. Злобные до всего, что было неизвестно им, со временем становившиеся таковыми, даже если раньше любопытствовали и рвались к чему-то с крайней скромностью. Наученные не знать и не задаваться вопросами о том, что касается людей, но постоянно думать о Великомогущем — в то время, как сами они были людьми. Шарлотта, что же в тебе победит в итоге?       Акс даже вздохнул, но быстро продолжил путь — пока еще звенящим воем разрывал и без того глухие уши старейшины гонг. Он больше не задерживал взгляда на посторонних отвлекающих удручающих зрелищах, а летел меж жилищ монахов, окунувшись в некоторую тоску и не справляясь с тем, как мысли закручиваются в смерч, обретая мощные фигуральные импульсы и энергию — а если говорить по-нормальному, то очень смелые и дерзкие, но несбыточные идеи.       Первым, на что напоролся взор — Чед. «Раздери меня, как вовремя», — проворчал Акс, приоткрыв рот, а ноги тем временем напружинились и под лёгким что-то раздулось и опустилось, освободив немного места — чтобы всё могло капельку расслабиться и разжаться.       Он еле справлялся с потребностями лёгких в воздухе. Отвратительная вещь — одышка: чтобы совершить несколько напряжённых движений, требующих некоторых усилий, приходится затем жертвовать руками или ногами, а иногда и головой на такое же время. Будто на тебя арканят сетью с шипами, и чем больше рвешься и мечешься в ней — тем больше она тебя повреждает в ответ. Отвратительная вещь — человеческий организм.       Он схватился за торчащий чуть вбок, выбиваясь из остального ряда, кол — довольно редким частоколом обнесено было почти каждое ветхое сооружение, кроме тех, куда часто ходили полевые работники, — и повис на нём, отхаркивая скопившуюся в глотке кашицу из крови и соплей, которые во время сна перетекают к язычку. Глаза, не отрываясь, следили за Чедом — но видели плохо. Картинка сначала расслаивалась на несколько слоев, а потом склеивалась, и так беспрерывно, в такт вдохам и выдохам. Ветер задувал слезные железы, на грязных щеках оставались полосы, идущие от век к волосам. Порывы разыгравшегося под вечер, красно-желтый и довольно тусклый, доканывали его изрядно потрепанное лицо.       Еще один взмах неведомого садиста-веера — Акс скукожился, лицо его вытянулось — и в нос прямо-таки ударило щекотно-чешущееся нечто. Парень чихнул три раза подряд, почти вывернувшись наружу, тяжело вздохнул и возвел глаза к небу. Рука разжалась, потому как натяжение плеча и шеи уже сопровождалось колючими болевыми ощущениями, и он сполз на землю. Разгоряченное тело атаковал самый подлый враг — прохладный горный ветер. Сначала глаза, а теперь его резаки добрались, кажется, и до горла. Разреженного воздуха все еще недоставало, и Акс всем сердцем желал прямо сейчас подохнуть. Но на него обратили внимание, вероятно, услышав неистовое чихание, так что смерть откладывалась.       «А сколько тут шикарных возможностей», — размыто-грустным, рвущимся в бег по округе взглядом окинул Акс близлежащую Ям’Суф. «Частокол, утесы, веревки, стекла… Ла’Зуй?» Наиболее уродливый сын высшего у… божества обратился к нему своей ухмыляющейся рожей. Тогда только Чед обернулся и заметил друга, лежащего почти у его ног. На лице Чеда вспыхнуло, расширив веки и размокнув губы, понимание. Он бросился, бормоча что-то, поднимать Акса — а тот вяло пытался подсобить, но, должно быть, был не полезнее половой тряпки. Но он все же встал и даже как-то перекошено выпрямился, по-прежнему опираясь на заточенное до соблазнительной остроты бревно.       Старческий хриплый голос трещал, как старый пол, откуда-то сверху, и Акс искренне желал, чтобы люди умели отмывать уши специальным мылом против бреда. Он сурово, прижав друг к другу коленки, обняв себя и сгорбившись под натиском горного климата, пялился на камни под ногами. Рука Чеда поддерживала его со спины.       Старейшина стоял рядом с Шарлоттой, его бородка трепалась на ветру, и уносила прочь большинство произнесенных слов, но, к сожалению, не все. Да суть и без того была ясна Аксу. Ла’Зуй, стоя слева от старейшины, глядел прямиком на Акса с Чедом, и тут нельзя сказать, было то отличное зрение Акса или домыслы, основанные на неприятном ощущении изучающего чужого взгляда.       Гогот все давил и давил на башку, как деревянная фанера с тремя беременными женщинами на мячик. Акса по правде прижимало к земле окружающим со всех сторон шумом бессмыслицы, но, главное, злой и беспощадной бессмыслицы. Этот шум был не ревущим, как боевой клич или вопль разъяренной толпы, не был и режущим слух, как душераздирающий визгливый плач посреди бормотания толпы или ответный взрослый раздраженный крик, не был он и совершенно пассивным, как будничный рутинный звук города. Он вобрал в себя навязчивость, с которой мимо ушей проносятся вырванные из речи слова, и эмоциональность, с которой военный люд подстегивают генералы. Шум был плотным, направленным и липучим.       Старейшина верещал что-то о Великомогущем — и ему вторили практически все вразнобой. Верещал что-то о детях — то же самое. О судьбах, избраниях, ошибках, поступках, уме, воле всё ровно то же самое. Обычно народ затухал в процессе отдаления от оратора — но тут такого не было. Чертовски давило то, что на площади собиралось почти всё население монашьей страны — и все они свято верили в то, о чем вещал старейшина, и одобрительно бормотали в его поддержку.       Отсутствующий взгляд Шарлотты, трясущейся в двух отцовских шерстяных мешках, бегал по вершинам гор — она, видно, не слушала речь старикашки сбоку. Акс еще на секунду напряг зрение, и зажмурился, вытер рукавом слезы и проклял Ям’Суф за всё, за что она заслуживала быть проклятой. За эту секунду он успел встретиться взглядом с Ла’Зуем, и его придавило к земле еще больше. Он скинул руку Чеда со своего плеча, и поморщился.       — Лев пока держится. Его лучше бы не видеть никому. Говори лучше, как лис поживает?       — Лис в порядке. — Чед и правда дышал заметно ровнее, крепче и увереннее. Наверное, ему и правда было вполне себе неплохо. — Насчет молвы ты прав. Некоторые жабы любят устраивать огромные сплетни на всю трясину.       — Все до единой, ты хотел сказать? — прикрыл глаза Акс.       — Я бы не сказал. — Чед все равно не оставлял попытки ему помочь, что выводило из себя. Акс не хотел выглядеть жалким… На этом пожалуй все — оттого он и не оказывал видимого сопротивления. Чед, ступая твердо и надежно, поддерживал его за пояс. — Ты же не считаешь того маленького рыжего лягушонка?       Акс покосился на друга, даже не сомневаясь, что встретится с его ехидной ухмылкой. Но ничего смешного тут не было — напротив, горьковато и так, что грудь сама собой наполнялась свежим воздухом, и через нос испускался густой вздох.       — Знаком лис с отцом лягушонка, кстати говоря. Жлоб тот еще, но делает свое дело как надо — и лапы у него что надо. Не такие, конечно, драгоценные, хех, — Чед расслабил лицо, не силясь больше натягивать ухмылку, — как у лягушонка, но плуги у него выходят добротные!       — А член тоже что надо? — прогундосил Акс так злобно, что захотелось сплюнуть желчь.       — Сколько можно одинаковые вопросы задавать? — Чед с долей напускного разочарования покачал головой. — Скоро чаще тебя буду закатывать глаза.       — Выходит, так себе, — повел бровью Акс.       Чед, как и обещал, возвел глаза к небу. Акс покачал головой, про себя усмехнувшись и сохранив притом каменное лицо.       На нем была надета чистая и опрятная рубаха — каких Акс здесь ни разу не видел. Чед вообще всегда был аккуратен с одеждой, но чтобы так следить за сраным куском тряпки, доставшимся в Ям’Суф, что главное — это как-то выбивало из колеи. «Выглядишь здоровым, как младенец, старик», — внимательно изучил его Акс. Сам он выглядел, как чучело, сшитое из кои, натянутой на палку, в грязном мешке.       Чуть более загорелая, чем обычно, кожа Чеда, и без признаков бледности или какой бы то ни было заразы. А последняя, судя по разговорам, нападала тут часто (раз в пять-десять лет), резко, и забирала с собой не меньше пятой части всех жителей. А если вспомнить, что его еще и ранили дважды — можно и в Великомогущего начать верить. «Что-то не больно вас, отбросов, щадит ваш Великомогущий, — про себя плевался желчью Акс, — наверное, много вас слишком, таких тупых, для природы — вот и вымираете».       — Опасно тут позираться на срамоту. Знаешь, какая участь прелюбодеям уготована?       Акс думал о том, что кто-то на его месте мог бы ночью нырять во тьму и шастать по домам спящих монахов и монахинь. Находиить какую-нибудь привлекательную. А та наутро решала бы, что её избрал Великомогущий для святого соития. Весьма смешная вышла бы ситуация, но какое-никакое здравомыслие у Акса оставалось, чтобы не превращаться пока что в подобного отморозка. Как будто в этом было хоть немного смысла. Еще больше отталкивала возможность увидеть, какие эти женщины на самом деле — быть может, после такого он навсегда импотентом останется. А также он резко вспоминал о Шарлотте, и становилось совсем не по себе.       — Укорачивают выпирающие части тела? — без особого интереса предположил Акс первое, что взбрело в голову.       — Вот именно! У жаб вообще никак с обычными делами жизненными! — возмутился Чед. — Тут вообще не любят как-то лис если честно. — Он огляделся и, склонившись к уху Акса, прошептал: — Потрахаться — нельзя. Выпить с кем-нибудь — тоже. Поговорить с кем-то не о Всемогущем — тоже моветон. Помочь кому-нибудь — себе дороже…       «Верно, не любят, — призадумался Акс. — Монахов самих в целом и не за что любить. Людей в целом не за что любить».       — А зачем нужно волочить свое, если не выходит даже что хочешь делать? — продолжал громко шептать Чед, и вдруг осекся. — Ех-ех, унесло меня что-то…       — И правда, — скривился Акс. Они совсем забыли про соблюдение правил разговора. Наверное, это совсем не та обстановка, чтобы говорить по душам. И совсем не то место, в котором ему хотелось бы стать откровенным.       — А то еще набросишься на меня, как тогда… — снова приподнял брови Чед. — Чуть с потрохами не съешь.       — Избавь меня от этого. — пора прекратить. Акс не хотел осквернять свои слова болотным зловонием.       Они оба замолчали минут на пять, задумавшись каждый о своем. О чем думал Акс — он не помнил сам уже через минуту, потому что скорее просто пытался избавиться от мыслей о монахах. Они разошлись чуть подальше друг от друга, а вскоре и вовсе пропали из поля зрения.       По прошествии этих пяти минут наконец слова у старейшины исчерпались, а может желание пропало, в любом случае, он заткнулся. К огромной радости Акса, открыли путь к умывальникам, и он наконец мог воспользоваться дурно вонявшей на протяжение всего этого времени мазью.       Плотный шум и издающие его монахи, прежде общавшиеся между собой по поводу наставлений «отца», а ныне немного отошедшие от атаки словесного поноса и вспоминающие, что им предстоит еще батрачить на полях, двинулись вперед, отдаляясь на дистанцию, на которой Акс мог следовать за ними, параллельно не убивая кого-то. Между ними где-то пару раз мелькнула чистая рубаха Чеда. Акс почему-то этому не слишком обрадовался — не потому что тот ушел вперед внутри толпы, а просто постепенно, точно как те монахи, переваривал старый разговор вкупе с последним. Он чувствовал себя дьявольски виноватым, но внутри что-то всё не давало затушить огонь. Та приближавшаяся буря лишь нагнала воздуху и не принесла исцеляющего дождя. Она маячила за остриями Змеиных гор десятками серых нитей — смерчей, что не двигались с места. Воронки просто держались у шпилей, как пришитые или приколотые к небесам.       Люс остывающим раскаленным металлическим кругляшом жарил так, как ни разу за прошедший десяток дней. «Семь дней», — утопая в пучине довольно гнусных мыслей, поддевал даже не начавшую затягиваться зудящую язву (хотя они и вовсе, кажется, не затягиваются). За них лихие скороходы на раз два минуют Тоташ от начала до конца, при том на три дня пропадая в подворотне с найденным за ночь собутыльником. Ни он, никто другой сразу и не заметил, что где-то слева, смыкая кольцо, кружили три большие черные птицы, каких раньше здесь не встречалось. Да и вообще очень-очень странно, что птицы решили подняться так высоко, чтобы вцепить свои длинные грязные когти в дохлую тушку, не говоря уже о том, чтобы учуять её.       «Еще этот Ла’Зуй, в рот его!.. Кто он вообще такой и откуда взялся среди монахов? И, главное, почему его считают монахом? Он даже ни разу не говорил всерьез, при всех, о Великомгущем… Да и старейшина, — Акс сильно нахмурился, даже не подозревая, что можно так близко сдвигать брови и надвигать их на глаза, перекрывая обзор, — Он ни разу его не называл сыном. Даже самого уродца, но не его…» Нисколько не радовали слова старика о том, что Ла’Зуй сможет самостоятельно выбраться из Ям’Суф, когда пожелает. Выходит, он силен, как демон. Выходит, ему нужно зачем-то тут торчать — и притом, очевидно, ничего не делать, кроме как вымораживать Акса. На кой черт он сдался Ла’Зую? В этот момент мерзкий крик кровожадных пернатых всё же пробудил его бдительность и восстановил связь со внешним миром.       Монахи впереди застопорились, затоптались на месте, принялись недовольно ворчать что-то. «Ну что же за день сегодня такой нам сужден?» «Что же это за безобразие, ой не хорошо это всё!» «Помилуй Великомогущий, о горе нам», — слышались даже и такие возгласы. Акс проследил, как птицы дали еще три круга в воздухе и опустились на землю, не брезгуя ранить слух и капать на нервы гадким то ли карканьем, то ли просто криком. Вряд ли сегодня им повезет уединиться с мертвечиной и вдоволь набить брюхо.

«Птички-невелички, Где ваши сестрички? Кого вы ждете в поле? Что там за раздолье?..»

      Акс сглотнул и проигнорировал воспоминание. Дикая песенка. Гребаная Ям’Суф — в памяти возрождается все то, что похоронено было с тем, чтобы остаться навсегда таковым. Эти восставшие мертвецы-воспоминания нагнетали и без того поганую обстановку.

«Кто вам шепчет тихо, Что летать не лихо Только вам? А ваши братья Все в капканах без дыханья».

      «Бр-р-р». По спине и шее пробежали мурашки от жути и неприязни, которую испытывает человек, столкнувшийся давным-давно с законченным ублюдком, и припоминая, что стал свидетелем преступления, а может и сам совершил такое, за что и остается только ненавидеть себя и презирать. «Теперь этот голос точно не выйдет из головы». Приходилось в жизни Аксу сталкиваться с такими ублюдками — самыми бесцельными и оттого самыми отчаявшимися и загубленными своими руками людьми.       Пока все отправились, оставив все дела, куда-то в сторону леса, куда спикировали птицы, он быстро юркнул к освободившемуся умывальнику. В золотых трубках, выходивших из него и устремляющихся высоко и далеко вслед за гениальной мыслью создательницы, отражалось большое красное яблоко-Люс, отражалась и физиономия парня. Второго, впрочем, лучше бы ему вовек не видеть, но чего поделать — к чему пришел, с тем и живи. Не менее красное, чем светило, опухшее, с узкими разрезами посреди блямб-глаз, трескающимися ежеминутно губами и сходящей с лица лохмотьями кожей. Хорошо, что половина лица была скрыта под щетиной — не так больно смотреть.       Он шустро открыл кран, вымыл руки и лицо, выколупал из банки мазь и ляпнул побольше на глаза, тщательно втер — суховатая кашица с комочками совсем не жглась, вопреки ожиданиям, — и поморгал. Стало только еще более размыто видно, но вроде как она долгодействующая. Также, вроде как, следовало лежать и не подставляться под ветер — но кому было дело до таких тонкостей?       Он еще раз залюбовался замысловатым строением, возвышавшимся над ним, обвел взглядом каждый старательно выкованный кран, и припустил вслед за монахами. Ему было даже малость любопытно, что за хрень в очередной раз будет рассказывать старейшина.       Они шли дорогой, которой Акс раньше не видел и о которой даже не знал. Вернее сказать, никогда не собирался даже узнавать о том, в какие лесные чащи можно забрести в Ям’Суф. Вряд ли кто-то бы ему это позволил, тем более что под «кто-то» прежде всего подразумевался Ла’Зуй, хренов цепной пес, денно и нощно, не смыкая глаз наблюдавший за ним. Да и что толку бродить по этим лесам? Кроме простуды вряд с чем-то можно вернуться.       Забавно, но поперлась вся орава полевых монахов. Акс держался, как мог, далеко, чтобы не терять из виду их сгорбленные мелкие спины, топорщащиеся рубахи с темными пятнами у шеи, выпирающие из них позвонки, и темные лысые головы. Они, как какая-то жидкость, огибали деревья парами и тройками, обходили валежник с большой боязнью, метрах в пяти-шести, некоторые, по большей части никогда не смеющиеся дети, прыгали по кочкам, за что тут же получали подзатыльники, кто-то резко уходил по колено в топь, и ему нехотя протягивали скорченные руки старики. Акс не знал, откуда в голову монахам пришла мысль о том, что старикам положено помогать всем, но она удивительно здравая.       Пальцы окоченели буквально за пять минут. Как бы добротно не были состряпаны его лапти, они нещадно поддавались воде, не представляя из себя никакой преграды. Вода тут была везде, как ни странно — настоящее вонючее болото. Но в грязи все равно теплее, чем когда воздух обдувает мокрую ступню, так что Акс больше ездил по болоту, чем ходил. Произрастали тут и некоторые знакомые травы — но все тухлые, и будто ядовитые собратья нормальных лечебных, водящихся во всем мире. Многие вещи в Ям’Суф моно было так описать, между прочим.       Когда только собирался сюда ввалиться, Акс даже не представлял, что земля здесь пребывает в таком упадке. Вроде бы монахам полагается некое единение с «силами и духами природы», но либо они их истощили до смерти, либо те утратили веру. Похоже, даже природа предпочитает не водиться с людьми с патологическими отклонениями в мозгах, стараясь убраться и перекочевать куда-нибудь подальше. Если бы твердолобость влияла на всё вокруг своим излучением, то лес именно так бы и выглядел, думалось Аксу. Но некоторые стволы, там, где было особенно темно, светились естественными цветами, притом выглядели крайне неправильно — такая красота не должна была рождаться в тлении, как и оставаться здесь хоть на какое-то время. Как похоже на людей… Даже не замечая того, он тихонько насвистывал «птичек-невеличек».       Воздух тут был влажным и насквозь пропитанным зловонием, которое источают болеющие растения. Не совсем понятно, чем это было вызвано здесь, но благоприятной обстановку вряд ли назвать можно: склоняющиеся под острым углом к земле стволы деревьев, опускающиеся и уходящие трухлявыми ветками в воду кроны, редкие кустарники и мхи, напротив, вездесущие. К чему не притронься — всё было липким и склизким. «Мерзость». Акс хотел бы летать, только чтобы не касаться всего, что лежит на земле. И он изо всех сил старался не брать во внимание премерзких ползующе-пресмыкающихся обитателей сего кладезя этого типа живности. В особенности не позволял подступать к горлу мысли о том, кто там, на непрозрачной глубине в десять сантиметров обволакивает длинным текучим тельцем его ноги, чтобы она не вышла через рот наружу вместе со скромным завтраком, если тот не успел перевариться.       Брат, сестра. Брат, сестра. Брат, сестра, брат, сестра — и так до бесконечности, будто эхо.       Да, пальцев он уже не ощущал. Легкие чаще чем обычно требовали воздуха, и Аксу приходилось вдыхать чаще и чаще, чтобы не остаться тут корчиться с одышкой, с болью в боку и груди, возрастающей в тысячу раз при попытке хоть как-то двинуться. И это вовсе не преувеличение — из-за здешнего дефицита всего, мать его, что нужно человеку для жизни, он не только не «окреп на природушке», как сказал бы какой-нибудь из местных обожателей рисовой болезни, розовой болезни или цинги. Спина постоянно потела от того, что приходилось буквально напрягаться, чтобы идти — и тут Акс совсем не был против привычки монахов ползать, как улитки. Ветра и след простыл, из-за отсутствия шума в ушах стало совсем непривычно и даже как-то не по себе.       «Не хотят леса со мной по-нормальному, вот прям никак… — кряхтел Акс себе под нос. — Птички-невелич…» Он всполошился и заткнулся, сосредотачивая взгляд перед собой. Потное, но все еще стянутое высушенное лицо дергалось каждый раз, когда он резко обращал взгляд в сторону — глаза отзывались острой вспышкой боли. И, разумеется, в горло уже начинал медленно втискиваться бур простуды — начинаясь из головы. Хотя нос ныл так, что и не подумаешь на болезнь, он был получше, хвала мази и знахарке.       Подушечки пальцев ложились на размокшие бугристые стволы, нащупывая вырезанные в коре спирали, треугольники. Ублюдки, посмевшие рисовать на коже природы, до сих пор не превратившей их в болотную гниль и пену. Кто позволил им касаться какой-либо кожи помимо своей? Трогать девушек, которые будут после такого обречены помнить всю жизнь, даже тогда, когда лишатся и глаз, и осязания, об этой проклятой деревне? Ведь разуму не нужны никакие органы, чтобы казнить себя за что угодно, что попадет под его влияние однажды. Безумие, охватывающее тех, кто способен дорваться до разума других людей — вот что страшно, и вот, что более всего присуще выродкам этих земель.       Минут через десять болото наконец-то кончилось, и началось царствование обычного леса, к которому парень привык еще в детстве. На юго-востоке Термии, если пройти километров десять, можно было на такой наткнуться и застрять там надолго. Свирепых зверей крупнее кошки там не водилось, а ядовитых ящериц он, по крайней мере, не встречал ни разу. «Хотя, моет, когда я отрубился там на три дня, а дома никто меня не разыскивал, это она и была, — хмыкнул Акс, опять же, себе под нос. — Проклял меня, поди, лесной царь». Он произнес последнее слово так естественно и непринужденно для своего языка, не издававшего такого звука уже лет шесть-семь, что по этой причине и впал в ступор.       — Да что это за долбаный лес такой? — почти воскликнул он, оскалившись.       Несколько монахов повернулись к нему и тут же отвернулись. Вдоль снующего люда сбегались куда-то и ручейки с грязнющей водой.       «Три воспоминания за день — это слишком много. Нельзя так просто взять и в нормальном состоянии вспомнить все то, что не помнил несколько лет… Да еще и не связанное друг с другом. — он тяжело вздохнул и скрипнул по-прежнему сомкнутыми зубами. — Чтоб тебя, сраная дыра! Я не выживу здесь еще двадцать дней, а слечу с катушек!» Всё оставшееся время он монотонно топал по сырой траве, иногда щекотавшей щиколотки своими тоненькими зелеными хвостами. Деревья тоже подвыпрямились, расправили плечи, и подняли тяжелые головы-кроны к небу. В лесу стало просторно — достаточно, чтобы не морочить себе голову мыслями о гадостях природы, и дать глазам немного отдохнуть. Мозги же закипели и забурлили, пытаясь приготовить что-то вроде плана, изобретая дикие и глупые, а иногда неплохие мысли, как сбежать прочь отсюда. Наверное, это длилось минут семь — потому конец всем планам оказался скоропостижным.       Еще до того, как приблизиться к месту, где остановились все, Акс услышал возмущенный птичий всё-таки крик, шелест и хлопок взмаха крыльев, и возгласы нескольких обрадованных монахов. «Поймали».       Они обступили кружок места преступления плотно, чуть ли не садясь на шеи друг друга, но все равно Аксу было не подобраться и не увидеть, что произошло. Не больно-то и хотелось. Зато он не прочь был бы выяснить, откуда взялись эти птицы — ведь ни единого животного, пробегающего или пролетающего, проползающего или пробирающегося среди веток, прорывающего норы или проносящегося меж облаков в погоне за стаей, он не приметил за все это время. Они здесь, в заточении горных шпилей, только сидели тихо-тихо, украдкой воровали пищу, преклонив головы, сложив крылья и прижав хвосты.       Но он увидел, что здесь из земли торчало много больших камней, прямо-таки валунов, оторванных от скал. Наверное, горы часто давали о себе знать, кашляя такими вот крошками — для них — на Ям’Суф. Он без труда вскарабкался на тот, что не слишком высокий, метрах в двадцати от основного скопления людей, и пригляделся. Ветер вновь раздразнил щекоткой его нос — и Акс, чихнув два раза, получил в качестве подарка целый кулак соплей. Голова тут же зазвенела гонгом, в ушах пищал тонкий противный звук. Он поспешно вытер всё о камень и поднялся, не без труда фокусируясь на монахах. В голове промелькнули неизведанного рода воспоминания, где его голова раскалывалась в чьих-то руках, изувеченных страстью, но страстью не к Аксу — и, будто птицы, вспорхнули и взмыли ввысь, больше никогда о себе не давая знать. Они были такими размытыми и молниеносными, что походили скорее на пролетающую перед самым носом птицу, может и неожиданную, но чересчур обыденную, чтобы на этом заострять внимание. Парень моргнул — и снова видел чёртов обряд в сердце поганого леса, куда стекались еле живые ручьи, будто вязкие и полутвердые, и откуда вытекали же. Ему пришло в голову, что нагромождения упавших когда-то, будто придавленных чьей-то огромной ногой, стволов, сросшихся друг с другом и с болотом, и точно напоминали вены.       «Кто бы сомневался». В руке у Ла’Зуя — черная, оглушенная или мертвая, птица. Он держал её не за переломанные лапы, головой вниз, как какую-нибудь вещь вроде куртки или рубахи, а наоборот — за голову. Другое запястье он крутил, сжимал и разжимал пальцы, а затем подобрал камень. Другие две настороженно кричали, продолжая кружить наверху.       Старейшина пока молчал, с видом задумчивым и тошнотворно мудрым. Под его ногами валялось давно умершее тело животного, по размерам подошедшее бы оленю или козлу, без глаз, конечно же, но и без того раздербаненное до голых костей в некоторых местах. Насекомые хорошо потрудились, общипывая его.       А монахи стоят и тупо глазеют то на труп оленя, то на пойманных птиц, предвкушая, насколько ужасным будет предсказание — с ужасом и нескрываемым влечением к тому, чтобы этот ужас сбылся, чтобы озвучены были их судьба и их наказание. Вскоре один, знакомый на вид и одетый в красное, откуда-то пришёл и принёс что-то в руках, буквально подкрался к старейшине и передал это. Первее всех, видимо, разглядев находку, птицы раскричались и даже предприняли попытку кинуться за ней — но в них тут же полетел камень, как пуля.       «Воистину самые никчемные животные», — кивнул сам себе Акс, почесывая подбородок.       Наконец старейшина откашлялся, потрогал осторожно птицу, и нахмурился.       — Огорчу я вас, дети мои, — замогильно протянул он.       Аксу даже не по себе стало от такого тона. Он не смог сохранять невозмутимое выражение лица, и напряженно прислушался к речи старика. Глаза сами собой закрывались, сдавливаемые раздражением носоглотки.       — Видит Великомогущий, повелитель наш, не лгу я и в здравии ума изрекаю его послание. Ежели заблуждаюсь я, пусть поразит меня его кара, и раздавит меня дерево, которое растет в этом священном лесу!       «Так вот оно что с этим лесом, — заключил Акс, покачивая головой. — Не стал бы я болото так величать».       — Но внемлите мне, дети мои: ждет беда нас всех, — еще тише проговорил старейшина.       Монахи принялись обреченно восклицать гласные буквы, а некоторые — даже рыдать.       — Что же это, суждено трижды за жизнь свою мне нести наказание за жизнь эту? — плаксивым голосом пожаловался кто-то.       — Страдать нам придется втройне, но так лучше же будет, обещаю вам, дети мои. Раз Великомогущий приготовил нам преграду — значит, должна она быть пред нами, чтобы сделалось всё так, как должно и так, как ему угодно. Ведь Он едино ведает, как должна наша жизнь проходить, и управляет Он ею!       «Он ведает», — раздалось в ответ немного зловеще от всех остальных. Акс на миг переклинило — показалось, будто он услышал жутко знакомый тонкий голос. Но он знал, что мозгу только дай доступ к хаосу, неразборчивому шуму или скоплению клякс — и тот начнет слышать и видеть чуть ли не песни и портреты. Поэтому оставил без внимания — в отличие от Ла’Зуя — ведь тот незаметно шикнул на ближайшего к нему монаха, издавшего этот хлипкий высокий возглас — и недобро глянул на Акса, перебирая в ручище камень. Старейшина продолжал обреченным голосом:       — Голод ждет нас по той причине, что придет беда к нам, из-за которой не сможем мы ни на полях возводить пищу, ни брать её от щедрых лесов и гор…       «Да уж, щедрее некуда», — Акс плюнул под ноги. Ла’Зуй держал во второй руке ещё больший камень — так что, очевидно, птичке уже крышка — и крутил его пальцами, мало заботясь о том, что происходило вокруг. Его черная рубаха, вымоченная в болотной жиже, блестела и липла к телу. «Прислушайся ко мне, пока все люди, что хотят тебя убить, не нашли в себе силы побороть страх перед Великомогущим!», — громыхнули в голове его слова, и Акс преисполнился ещё большего отвращения от любой мысли о полях и участках.       «Так ты совсем бесполезен. Всю жизнь, видно, остается пахать на поле… Тебя это устроит?»       Ох, где же Чед, который притащил его сюда? Его терпения, выпрыскивающегося с чиханьем, надолго не хватит. «И что ему здесь может казаться правильным?! Или хоть чуть адекватным?» — вопило что-то у него в груди.       Стрейшина наконец вскинул руки, обличая то таинственное обретение, что принёс красный монах. Меж ссохшихся, покрытых кожей-мхом пальцев блестели на солнце остатки гнезда и несколько маленьких яиц. На них даже осталась призрачная паутинка, накладывавшая особый липкий блеск. Похоже, восьмилапые твари водились здесь повсюду. Птицы отчаянно вскрикнули, перебивая осипший голос старика — за что едва не схлопотали камней.       — Пусть жизнью напитаются души этих несчастных птенцов, ещё не зародившихся в грешном мире! Пусть несут они бремя, что несли их родители, и да прибьет их к земле во имя спасения душ наших! — восклицал старейшина, после чего выхватил у Ла’Зуя одну из птиц, а у красного монаха — нож.       Дрожащей рукой он кое-как расковырял оперенную чёрную грудину — из тельца полилась тёмная жижа. Ещё поддев, с хрустом и очевидным знанием дела разломив кости, вытащил крошечное сердце — и сжал в кулаке над яйцами, обагряя их кровью.       — …И придется нам работать в три раза больше на полях для того, чтобы пережить грядущее испытание. Это будет тяжело, но нашей жизни полагается быть таковой, коли она дарована нам осмысленной и ценной самим Великомогущих! Получим мы величайшее благо — рай!       «В три раза?» — Акс помрачнел, а следом побагровел. До сих пор напоминающий о разумности голос Чеда отодвинулся на самые задворки сознания, откуда его почти не было слышно. Зато боевым горном трубило кое-что другое.       — Мы все будем работать у полей, бросив остальные дела, чтобы справиться со всем. Ведь единство — это то, чем прежде всего нас наградил…       «Иди-ка ты в жопу». Он посмотрел на свою руку — стоит ли оно того? В этой его руке не было ничего, что отличало бы его от любого из здесь стоящих, смиренно приготовившись к наказанию. Только шрамы — следы же схожих наказаний, которые вырастали из прошлого, предопределяли многие поступки и, наверное, были единственным, что могло помочь растолковать судьбу. Именно шрамы изменяли человека сильнее всего. К примеру, учили, как не обзавестись новыми. Для этого не нужно было пахать в три раза больше обычного — Акс усвоил урок насколько лет назад, и повторять вряд ли схотел бы. Он, зная, что, возможно, делает это в последний раз, выискал глаза Чеда в толпе, дабы взглянуть на них. Те вопросительно уставились в ответ, когда Акс встал на ноги и выпрямился, несмотря на неоднократные ледяные, как его стопы, атаки острой боли в самую середину груди. Он старался не глядеть на окровавленные яйца.       — Да вы сдохните еще раньше, если будете столько работать! — вырвался ненавистный хриплый крик сквозь эти высасывающие силы чувства.       Те, кто не был занят рыданиями и жалением знакомых, повернули головы к нему. Столько же злые, сколько и обреченные, но в первую очередь именно злые и именно на него лица. «Да чтоб вы сдохли все на тех полях», — хотелось крикнуть Аксу, но он понимал, что его заставят работать в таком случае больше всех.       — Просто высуньте свои обделенные мозгами головы из гор и переждите где-нибудь свое испытание! — он тщательно подбирал слова без оскорблений. — Ну или принесите сюда еды… В Тоташе так точно чем-нибудь да поделятся. Чем вам нравится то, как вы живёте сейчас? А будет — ещё хуже, пока вы не сдохните! Если сдыхать — то хоть перед смертью проживите нормально пару дней!       Секунды две все молча прожигали его взглядом, но долго сдерживаться не были способны:       — Ты что, совсем ума лишен?       — Кто тебя спрашивал, богохульного и убогого? Демон многоликий!       — Покажем ему, братья!       — Мозгом тебя не наделил Великомогущий, раз такой бред можешь издавать своим проклятым ртом!       — Тварь пучеглазая!       — Посадить тебя на цепь у поля — чтобы хоть немного мозги на место встали!       — Старейшина, пускай работает он день и ночь, чтобы отплатить нам за то, что оставили его в живых!       — Чтоб тебе голову беорн оторвал! Лапы все повыдирал!       — Зверь! — заорал один, и подхватили постепенно все, выкрикивая это скорее как «верь», отчего Акс не мог не злорадствовать.       «Н-да», — пожал он плечами, предчувствуя неладное. К нему двинулись несколько монахов, что покрепче, сжав кулаки, явно не с намерениями выслушать и задуматься. Чед пробивался к нему сквозь шум, но куда медленнее этих троих… Четверых… Шестерых… Десятерых…       Их объединяла, скрепляла в болотную живность какая-то странная, до того извращенная общая мысль, что Аксу только теперь удалось её разглядеть за грязью. Такая же мысль, какая царила и в его собственной башке, сильная и лишенная страха, преисполненная веры — но за одним исключением. Эти идиоты ни за что бы того не признали, однако их вера держалась на лжи насчёт всего человеческого, описанного в писаниях Великомогущего. От них веяло именно той болезнетворной ущемленностью в надуманной морали, противоречащей развитию человеческого существа, как любого существа, о которой твердил один знакомый Акса.       «Зададим ему, братья!»       «Оно того ни разу не стоит!» — отчитывался парень сам себе. Его глаза внезапно отыскали нескольких молодых людей из самых отдаленных, что переглядывались между собой, создавая небольшие пороги в ручье монахов, стекающихся сюда. С такими же глазами, как у Чеда, они тупились, выбирались из потока, но для этого подталкивали друг друга — им явно недоставало решимости.       — Да мне на вас насрать, я для себя стараюсь, — заявил Акс совсем уж вяло, вставая на ноги и готовясь бежать. — Только у нас цели схожи. Выжить и не сдохнуть на поле! Только старейшина ваш не хочет этого, кажись…       «Как ты не поймёшь?» — он не видел, что его пожирал взглядом друг, проклиная на чем свет стоит. Он воззрился, как мог, злобно на старика, почувствовал прилив сил и быстро добавил, что первое пришло в голову:       — Ему легче не вывести вас наружу, а заставить пахать, что ли? А, старейши?..       Он не договорил. Успел только за секунду до того, как вырубиться, провести связи в голове и восстановить, что произошло. Он резко вдохнул и замер. Нога поскользнулась на чем-то. Глаза успели выхватить из быстро темнеющей картинки опускающего освободившуюся руку Ла’Зуя, стук чего-то твердого о свой череп и сотню перепуганных недоумевающих глаз, среди которых точно были небольшие и зеленые, раскрытые так широко, что в них можно было бы увидеть отражение всего неба. «Чёрт бы тебя побрал».       Он мог бы нырнуть во тьму… Но точно знал, что не сделал этого нарочно. По крайней мере, он смог лишь заметить черноту вокруг, но не изменить что-то хоть в своем падении, хоть в своем возвышении. Ему этого хотелось меньше всего — но почему? Почему теперь подсознание уберегало его, отгоняя прочь от тьмы? Когда он думал об этом, голова раскалывалась надвое.       Глаз со временем становилось все больше. Они продирались, как сквозь щели, через полосы черноты, и вперивались в Акса. Он только лежал, запрокинув голову, и ничего не делал. Глаза тоже, к счастью, не собирались ничего предпринимать, и пялились на него. «Давно не виделись». Они плодились, пока не стали абсолютно вездесущими, куда ни поверни голову.       

Только сейчас он вспомнил, что это все уже случалось. Только сейчас ему ударило в голову, что всё случалось тогда, заранее… Будто заведомо прознав, как должно стремиться течение. Вероятно, оно и не так сложно — предсказать, куда направится поток, если он испокон веков направлялся в одну сторону. Только мозги не способны о таком думать и одновременно пребывать в полном здравии — видно, они были все же вовсе не в порядке… О-ох!»       Все тело взвыло, будто скрученное в узел. Будто его растянули на дыбах, растерзали на клочки и смяли в фарш.       …Разбитая левая половина рожи Ла’Зуя, как и каждый предыдущий раз, доставляла удовольствие одним своим видом. Акс даже испугался, что его губы рефлекторно растянутся в ухмылке, но та, кажется, была слишком слабой, сдерживаемой туманной отрешенностью разума от тела…       Мельче и мельче кусочки, плоть рвется яростнее и яростнее.       …Старейшина стоял чуть подальше. Брови торчком наклонились в разные стороны, как кошачьи усы, и сдвинулись почти в одну, разделенную двумя на вид сквозными морщинами. Морщины такие же глубокие усеивали его лоб, виски, щеки, нос, да и вообще всё лицо, переходя в жилистое горло, словно ему на голову накинули сеть и очень сильно стянули…       Туже и туже узлы, из мяса выжимаются последние соки, продавливаются жир и вода.       …От стен пахло гнильцой и мхом, а еще чем-то более тонким, похожим на запах машинных механизмов, отчего щипало глаза. Оглядевшись, Акс заметил блеск металлического насоса, раздувавшего костер. При взгляде на яркий костер голову саму словно положили в горящую печь…       На куски! В узел! На куски! В узел! На куски! В узел!       «Умоляю! Шарлотта… Ангел наш? Дух Великомогущего…»       «Ты мог бы сбежать, брат… Если бы не так думал о том, чтобы убить всех вокруг. Или на том, почему хотел бы их убить… Хотя вряд ли можно этого избежать с твоей-то судьбой, верно? Хах! Ты почти так же помешан, как наш старик! Твое мировоззрение… Ничуть не лучше.»       Он прожил все за сущее мгновение, за единое схлопывание век. Каждое услышанное слово отзывалось слабым подтверждением того предсказания, что снизошло холодным и кристально чистым бедствием на его разум.       Его кто-то подхватил и потащил, приговаривая о проклятиях сердито и без умолку — но не Чед.       Внутри разума, в самой сердцевине что-то треснуло. Из щели стало что-то вытекать, сочиться наружу и омывать все остальное, окружающее сознание. Была ли то жидкость, которой накачал его олень-маг?.. Или та река, которая беспрестанно несет его сквозь сны, путающиеся с реальностью? Он не мог сопротивляться и плавился под ее ледяными прикосновениями, испарялся с ее поверхности подобно невесомому облаку.       Его знобило и тошнило. От той истины, которую пришлось увидеть.