Астролябия

      «Подождите, дайте секунду… Мозгу слишком тяжело. Что… Что сейчас происходит? Дайте вспомнить, дайте мне вспомнить!.. Почему я снова в проклятом сне? Почему я беспомощен, как ребенок? Почему меня уносит черт знает куда в этой проклятой адской глуши?»       Его снова схватили и без воли тащили через хищные переплетения судеб и воспоминаний. Будто огромная змея откусила голову, заглотила ее и бесконечно обвивала планету, преследуя собственный хвост.       Чтобы понять, что случилось, нужно это вспомнить… Найти в себе силы, найти в себе что-то, способное разжечь костер эмоций… Но почему-то не выходило. Куда-то девалась вся его сила. Куда-то девались все его пламенные чувства.

***

      Почти сразу же из глаз образовалось, буквально слепилось, как из глины, нечто поначалу непонятное и весьма чудное. Из мельтешащих зрачков и белков, лопающихся, растекающихся, сплющивающихся и растягивающихся, срастались не просто какие-то вещи, но целое новое пространство, и это было в новинку. Пожалуй, чего-то подобного Акс не встречал аж с тех пор, когда, полуубитый и чуточку не отбросивший копыта, с кровоточащей линией, простирающейся от ребер до бедра или поперек грудной клетки, падал на пороге дома и отрубался до утра. Тогда-то его сны были чем-то похожим на то, как из его биографии с иллюстрациями вырвали листы, перекомкали, пережевали и после этого воспроизвели. И всё же их он встретил в своем сне с большим энтузиазмом, чем молчаливые гляделки со старыми знакомыми.       «Не спасли на этот раз тебя ноги, Аксобер».       Он не помнил, от кого впервые услышал эту язвительную фразу — потому как слышал её необычайно часто раньше, что привело к смешению подробностей всех обстоятельств в памяти. Сегодня он мог быть точно уверен, что ему это первым ляпнул какой-нибудь знакомый из кучи тех, которыми он обзавелся, будучи ребенком в Термии. А завтра мозг уже вполне мог сделаться таким, что и мысли бы подобной как будто не существовало, а была только другая — с четким воспоминанием о том, как ему это ляпнул отец. Например, как сейчас, когда отчего-то прояснился уголок памяти с именем «Аксобер». И за ним увязалась еще целая вереница подобных…       Странное дело — в воспоминаниях об отце практически не существовало ничего, выше его живота. Буквально все устремленные в не самое приветливое прошлое мысли возвращались ни с чем, если Акс хотел бы хорошенько вспомнить отца в полный рост. Либо виднеющийся вдалеке силуэт, так что не разобрать черт лица; либо словно погруженная в небытие верхняя часть его тела, тем не менее, не терявшая дара речи. Акс так же, как и когда носился вокруг да около родителей, сломя голову, когда еще об Афине он даже не мог подозревать как о чем-то существенном, бумажки все были одинаковыми, а за дверями дома не ждали кровожадные полутемные улицы, подсвеченные желтыми огоньками, чувствовал на себе взгляды и очень плотно, тесно чувствовал присутствие родителя. Словно его тело было хоть и эфемерно летучим, как запах, но запах очень настойчивый, въедливый, вдохнув который, начинаешь думать, что воздух, им наполненный, становится тяжелым и плотным — вот таким примерно было ощущение. Только работал уже не нос, а мозг, и этот запах воздействовал прямо на разум.       Он заметил такие же склянки, какие видел у старухи-знахарницы на вершине горы, и отчасти порадовался, что не может учуять их смрад.       Помнится, мать весьма часто присаживалась на корточки, клала руку на большую голову Акса, и прижимала к своим губам, что вряд ли можно считать поцелуем. Её глаза при этом всегда были выше той линии, куда вынужден был направляться взгляд мальчишки, но всё равно Акс их видел — и они обычно были возведены к небу. Мать, Эйбель, еще его обнимала одной рукой за талию, прижимая весьма крепко его плечо к груди, а потом они вместе шли в его комнату. Отец через плечо, редко оглядываясь, что-то говорил напоследок, чаще всего он желал спокойной ночи или напоминал, что уже поздно.       Матушка Эйбель отодвигала от стола, заваленного кипами бумажек, скрипучий стул, неизменно из раза в раз цеплялась платьем за торчащие меду волокон на брусках плохо обработанные сучки, и тихо ругалась на отца за то, что тот никак не уберет их. Ругаться ей приходилось, впрочем, до самого конца. Но Акс тогда не мог разобрать, что за скверные слова шепчет Эйбель, устало отдирающая край платья от стула. Пока она с ним возилась, Акс взбирался на свою кровать и садился напротив, откидывался назад и тер глаза, намеревавшиеся уже слипнуться и погрузить его в темноту. Но обессилеть и остаться, не раздетому, неумытому, под покрывалом сна ему не давал противный скрип стула. Он жалобно открывал глаза и за секунду проверял, на месте ли его потолок со всеми обитателями, трещинами, пятнами и потертостями, а потом снова садился. Заплетавшийся язык горько лепетал, что уже хочет отдохнуть, говоря сразу за всё тело. И тогда мама широко улыбалась, щурилась по-прежнему смертельно уставшими глазами, такими красными в полумраке, как будто она их чесала часами, и принималась укладывать маленького Акса. Её сероватая кожа тогда казалась совсем тонкой и ломкой. Она повторяла глупую фразу, которой мальчик никогда не понимал: «Спи, лучик, чтобы утром вновь радостно открылись глазки твои и встретили добро» — твердила и поглаживала по коленке. Что еще за «добро»? Почему нужно было его встречать? Поразительно, как можно несколькими словами озадачить ребенка на десять лет вперед и забить его голову бессмыслицей. Наверное, он по сей надеялся, что все-таки в них есть какое-то тайное послание, это желание витало в задворках сознания, заброшенных, с заколоченными входами и выходами, и запертых на три ключа разума.       Иногда она забывала произносить эти слова, и Акс напоминал ей — с улыбкой получал желаемое, как благословение в поход. Как ребенку, ему было почти необходимо получать доброжелательные улыбки, а этим способом он мог сделать это аж во второй раз за день, что вдвое больше обычного. Никто, конечно же, не знал, что сон и правда был настоящим походом для Акса. Её грубоватые и почти черные от работы, о которой Акс никогда не слышал, руки хоть с виду и еле двигались, но действовали бойко и шустро — они расшнуровывали туфельки, стягивали их, затем носки, расстегивали пуговицы на рубахе, и стягивали её, расправлялись со штанами, и оставалась одна пижама из длинной фуфайки. Всё это отправлялось затем в стирку — за которой, в том числе, матушка Эйбель проводила еще несколько часов без сна. Она постоянно брызгала и себя, и Акса какими-то травами… Откуда у нее только такая привычка — неясно. Но травы хорошо отбивали странные и не очень приятные запахи, телесные, но вместе с тем какие-то чужие, которые приносила в дом она. А еще только во взрослом возрасте пришло осознание, что она держалась лишь на том, что постоянно пребывала под чарами злосчастной райницы.       Под конец Эйбель и вовсе, как показалось восьмилетнему Аксу, перестала спать. Но, он готов был поклясться, что ни разу не заметил, чтобы та показала, как сильно это влияло на её организм… Хотя что было толку, если итог вышел такой вот — смерть. В долгосрочной перспективе — никакого. За исключением глупого избегания проблем путем их отрицания и замещения работой… Своей странной работой. Кем работала Эйбель? Кажется, об этом Акс даже и не думал раньше!       «Спи, Акс, лучик мой». Но он точно не из тех, с кем у людей ассоциациями оказывались какими-то теплыми и добрыми. Точно. И прежде, и поныне.       Как его могло ждать какое-то там добро? На полях, в доме, во всей Термии днем с огнем не сыщешь чего-то, напоминающего добро. Да и во всем мире наверняка. Вот и ему самому черпать его неоткуда, чтобы хватало хотя бы на собственную сестру. Добро — оно, быть может, в голове, но никак не снаружи ее.       В свободное время она постоянно сидела за бумажками. Отец почему-то никогда не писал и не читал, только злился, когда матушка Эйбель не помогала ему с этим. Он был совершенно беспомощным — и таким злобным, что с его появлением в доме не хотелось жить. Только один знакомый частенько заглядывал, и Акс какое-то время радовался — потому что в те моменты отец уходил, и, если повезет, надолго. А «знакомый», на вид крайне доброжелательный и не слишком надменный, вечно запирался на кухне с матушкой — и они долго, часами, разговаривали немного странным языком, хотя говорил в основном он сам.       Отца Акс видел в основном днём — но не мог за ним угнаться. Тот был чересчур длинным. Продолговатые тонкие ноги и руки, вытянутое тело. Обычно резко врывался в дом, хлопая дверью, и сразу же шагал двухметровыми шагами к столу. Акс едва успевал заметить его спину в кожаном пиджаке через окно со двора. В какой-то момент он даже решил специально караулить отца, чтобы поймать его и получить внимание — и пару раз получилось. Отец влетал, спотыкаясь об него, и хватался за стену, чтобы удержаться на ногах. «Что же ты тут сидишь? Смотри, какая погода хорошая — а ты дома», — бормотал он, протягивая руку, чтобы похлопать Акса по голове, и одновременно уже двигаясь своим длинным телом к столу. Его фигура даже казалась размытой, нечеткой. Впоследствии Акс не пытался повторить этот трюк. Ему приходилось обращать на себя внимание как-то иначе, когда появилась Афина, и от отца все меньше оставалось верха, а все больше ног и спины. Способ был под стать тогдашнему его непутевому мозгу, способному отделять поступки, которые разозлят родителей от тех, которые заставят их забеспокоиться, но не знающему пока что разницы между хорошими решениями и радикальными. Он приперся домой хорошенько побитый — и тогда услышал от отца: «Не спасли на этот раз тебя ноги, Акс?» Но он не мог сказать, что это первый раз, когда кто-то ему так сказал, да и к тому же слова могли сильно исказиться после многих вещей, настигнувших злосчастную его черепную коробку с содержимым.       Ровно так же он относился, похоже, и к матери, и к Афине… Хотя, не так: пока оставалась в доме мать, были и у него причины оставаться там. Как гость, как непрошенный гость, как потерявшееся или решившее сменить жилье насекомое. Ничего, кроме своих раздраженных вздохов и косых взглядов, он не оставлял, уходя почти каждую ночь. В доме всё вечно чинила именно мать, своими руками вкручивала лампы, своими руками устраняла скрип в доме, подтягивая петли на дверях, окнах, иногда даже подтягивая полы. У нее были на редкость сильные руки, тянущиеся ко всему, что сломано или недоделано, и, главное, желание чем-то занять их — такое, которого Акс не унаследовал.       Мерзкий ублюдок.       Когда матушка Эйбель умерла, он уже привык к тому, что одними ногами и вправду не спастись от того, кто обладает лучшими, более мощными и резвыми. Таковые имелись у головорезов, с которыми пришлось познакомиться чуть раньше, чем следовало — лет как раз в семь или восемь. Бегать от них — затея идиотская, но Акс неизменно этим и занимался несколько месяцев. Ему как-то довольно скоро врезалась в голову мысль, что его могут поймать и жестоко наказать, и привела к прорастанию какого-то нового мышления, направленного в русло выживания. Но когда матушки в один прекрасный день и след простыл, следить за Аксом стало некому.       Отец, конечно, строго настрого запрещал выходить на улицы, где мало людей и много тварей, в особенности по вечерам. Но внутреннее содержимое Акса, мало смышленого мальчишки, резко этому противилось. Может быть, поначалу он не воспринимал опасность всерьез (да и разбойников как разбойников), как это свойственно маленьким зажравшимся детишкам, впервые открывшим для себя мир, населенный другими людьми помимо их самих. Но со временем, хотел он того или нет, пришлось — ведь иначе было не выжить. Слово «выжить» стало заменой слова «жить» для неокрепших мозгов, слабо разветвляющих причины и следствия, не привыкших мыслить наперед и шире, чем вдоль прямой. Выжить — значит жить — значит продолжать выживать, это понимание приходило постепенно со временем, однако ложилось упорным, несгибаемым слоем поверх всего происходящего.       Выжить — значит жить, а жить — то, что нужно. Ему нужно выживать. Выживают все вокруг. Выживать — то, что нужно делать всем вокруг, чтобы жить. Именно так. В этом месте ему нужно было жить, потому что если не делать этого, то тебя заставят. Как заставляли людей, расправляясь над другими людьми. И так живут все.       Разбойники были похожи, как тогда так и сейчас, на гончих псов с пенящейся пастью. В первый раз они поймали восьмилетнего Акса, отобрали деревянную палку, шарахнули по голове пару раз, отобрали одежду и смылись, так как вокруг было весьма людно. После этого Акс понял, что палки — не оружие против головорезов — и после того, как он вооружился куском арматуры, получил порезы на плече и предплечье, но успел спасти свою ошарашенную задницу, выбежав на людную улицу. Пришлось раздобыть нож — однако скрыть порезы от отца он не смог, поэтому был наказан. Тот тогда посмотрел на него грозно, впервые, возможно, в жизни наклонившись чуть-чуть вперед, и поинтересовался, чем Акс думал, когда решал подраться с разбойником. Следом, недолго терпя молчаливые злобные взгляды в ответ, отец отправил мальчишку на целый день на поля, зарабатывать на еду, пообещав, что ничем больше кормить его не будет. Еду и правда вышвырнули из дома, либо же спрятали так надежно, что найти её было не под силу даже Аксу.       Чтобы есть два раза в день, нужно пахать с утра до сумерек. Но вот незадача — работать-то в целом Аксу, как ребенку, было запрещено. Приходилось уповать на милость и благосклонность плюющих на законы пограничников, окруживших Термию аки стая стервятников. Они жили в сделанных в самом прямом смысле из говна и палок домишках, смердевших так, что соваться к ним никто без особой нужды не решался. Впрочем, именно что особой нуждой был движим мелкий Акс: с наступлением каждого вечера в тугой узел завязывался его желудок, израненный помоями, тухлятиной и плесенью.       Один здоровенный и сильный пограничник, держась за хозяйство, с ухмылкой добавил, что пойдет на уступки и даже немного добавит денег, если его «малость удовлетворят его потребность». Акс тот лягнул урода в живот так сильно, как мог, и унесся прочь, чудом вырвавшись из его лап. Отправился на поиски другого урода с угасающей надеждой, но разгорающейся злобой.       Дальше ему предлагали отсосать уже не столь изящными метафорами, а весьма прямо — на что в основном получали палкой по морщинистой обвисшей морде. Палку Акс заблаговременно припрятал в штанах и с тех пор без оружия никогда ни к кому не совался.       Только четвертый или пятый пограничник, один из самых отдаленных, предложил работать с утра до вечера за две трети платы — на что Аксу и пришлось согласиться. Хозяин пастбища даже поделился самой протухшей водой, которую мальчишка встречал, и краюшкой хлеба, приговаривая, что не слишком доволен был бы, если его работник сдохнет еще до первого дня работы. В итоге там Акс и работал, если так можно сказать, несколько недель. На деле же — иссушал свой организм, рвал мышцы и глотку, издевался над ногами и руками. Перегонял коров через десятки километров за день. Они глядели друг на друга с единственным желанием — убить друг друга, но не из-за злобы, а из-за голода, с целью либо наесться, либо окончить это все. И некоторые козы и правда били его копытами и рогами, глядя красными глазами прямо в его нутро, забывая, что не могут и съесть-то его.       Ладони он разодрал и покорежил так, что на всю жизнь напоминанием остались шрамы в виде напоминающих облака разводов, прерывающих линии и складки. Ноги к концу каждого проклятого дня превращались по скромнейшим описаниям в фарш, так что даже судороги, прожигающие икры после каждого шага, не слишком отражались на черном лице.       В кармане звенели монеты — и здесь начиналось самая забавная часть работы. Звон монет и обессиленное тело прельщали разбойников, поджидавших по обыкновению тупых жителей у крайних домов Термии. Этот район страны-города не даром звали «кровавым говном» — в самую точку, пожалуй. Аксу редко удавалось проскользнуть мимо головореза так, чтобы остаться незамеченным. Приходилось быть ловчее и быстрее в обращении с ножом, и ценой продвижению в этом деле было не что иное, как десятки продолговатых порезов на животе, разодранная грудь, несколько рассечений лба, подбородка, а один раз, когда он был пуще всего вымотан, озверевший, должно быть, не жравший дней пять, головорез воткнул ему в плечо чуть ли не по самую рукоять свой небольшой кинжал. К счастью, на этом его силы иссякли, и он выпустил из руки рукоять — так что Аксу не составило труда его заколоть. Ровно как и двадцать других, кто повыше, кто пониже, кто побыстрее, кто помедленнее, кто посильнее, кто подряхлее. Выжил он, а не они, и стал живучее.       Внезапно всё надуманное словно передернулось, всколыхнулось и разлетелось вдребезги. Акс моментом очухался и вспомнил, где он и куда попал, что оказалось как нельзя кстати — две хмурые рожи, зависшие над ним, старая и побитая, вовсе не выглядели доброжелательно. Видно, пролежал он без сознания недолго, раз не успел повидать очередного преотвратительнейшего сна с глазами, потолками и стенами.       Разбитая левая половина рожи Ла’Зуя, как и каждый предыдущий раз, доставляла удовольствие одним своим видом. Акс даже испугался, что его губы рефлекторно растянутся в ухмылке, но та, кажется, была слишком слабой, сдерживаемой туманной отреченностью разума от тела. Фиолетовый отпечаток кулака уже окаймляло желтое пятно. Правда, другой, здоровый, глаз Ла’Зуя вперился в Акса с такой подавляемой, но все-таки просачивающейся раздраженностью и откровенной злобой по-прежнему неясного происхождения, что вполне заменял два таких. Губы, вразрез этому, плотно сжимались и немного расходились в сдержанной снисходительной улыбке, но Акс достаточно хорошо понимал, что понять Ла’Зуя можно только если смотреть в глаза. Всё равно что нарядить разбойника в дорогой костюм, привести в порядок и пустить на чертовски важный и интеллигентный прием к какому-нибудь еще более важному придурку, у которого хватает денег на десяток заваленных едой столов и наглости устраивать собрания. Что-то подсказывало парню, что и Ла’Зуя запихнули в этакий костюмчик и строго-настрого запретили из него вылезать, хотя его натура прямо-таки рвалась высвободиться, разделаться, по крайней мере, с ублюдком — в его глазах — Аксом. «Ох, как хорошо я тебя понимаю, непонятно с чего привязавшийся ко мне кретин», — бросил безмолвный взгляд в глаза здоровяку он. Прямо таки, что называется, кулаки чесались обновить ему макияж. Только тут он заметил, что чего-то не хватает справа.       «Не спасли меня ноги», — подумал вновь Акс. От брошенного этими чудовищно развитыми ручищами камня они, разумеется, вряд ли помогли бы, но он мог бы нырнуть во тьму. Почему-то за столько времени, за которое он ни разу не отправлялся в круиз в то чудное измерение, руки и ноги как-то отвыкли от подобных трюков. Теперь им любо держаться за плуг или косу, чего уж там до нырков в мир теней. Акс тяжело вздохнул и в очередной раз горько проклял Ям’Суф — ничтожное и уничтожающее всё разумное болото. Ещё и руку его отобрали… Как у них вообще это получилось? Как они посмел отобрать то, на что Чед истратил столько лет? Единственное, что утешало — факт, что он задержал дыхание, хорошо отпечатался на мозге — сохранившиеся рефлексы легких и рта. «Чтоб вам красногрив задницы порвал», — заключил Акс. Почему его тело сопротивлялось тому, чтобы сбежать? Почему пропал дар видеть все именно таким, какое оно есть, без прикрас, во тьме? Проклятые сны — откуда они взялись?.. Его вдруг зацепило ударом молнии — и в голове исчез отрывочек памяти, который хранился там ещё секунду назад: как его, не связанного, но явно схваченного против воли, тащили, ударяя об каменные ступени ногами, куда-то в самый низ — а низ тот напоминал не что иное как ад, которого страшились до слезливого бреда монахи. Но… Где он мог встретить подвалы на юге? Их там не было — лишь в скотобойнях, да и то — просто небольшие углубления… Ох, скотобойни — Акс на всю жизнь запомнил, что к этим демоническим сооружениям он не приблизится и на расстояние пушечного выстрела. Зато он ясно вспомнил, как его, легко держа за руку и рассказывая сказку за сказкой, напевая песни о зверях, помогал спускаться к самому низу один человек — от леса, через вишневые деревья, горящие ярко-красными ягодами в лучистом небе, к трупам свиней и коров, к клетке и скамье возле неё.       Старейшина стоял чуть подальше. Брови торчком наклонились в разные стороны, как кошачьи усы, и сдвинулись почти в одну, разделенную двумя на вид сквозными морщинами. Морщины такие же глубокие усеивали его лоб, виски, щеки, нос, да и вообще всё лицо, переходя в жилистое горло, словно ему на голову накинули сеть и очень сильно стянули. Глаза также были похожи на две морщины, изнутри которых рождались желтоватые уголки белков и черные зрачки, перетянутые заметной беленой. Они глядели отстраненно и безучастно от всего, что делалось прямо у него под носом. Забавно сочеталось со всем тем, что происходило под его же началом в Ям’Суф.       Акс пошевелил плечами, чтобы подтвердить догадку о том, что его старательно связали. Да и веревка — не веревка, а сраный трос. Он впивался в руку похлеще хватки Ла’Зуя. Скрещенные за спиной руки ломило, и пальцы очень неохотно пытались двинуться или что-то почувствовать, взамен того доставляя миллионы микроскопических уколов, которые, вопреки обыденности, не прекращались уже давненько. Подушечкам кое-как удалось дотянуться до стены, у которой положили Акса — и он уже во второй раз за день, кажется, расшиб лоб благодаря чужим стараниям.       — Чего молчите, старейшина? — пробормотал парень.       Тот смерил его недовольным взглядом, а Ла’Зуй не пожалел подзатыльника.       Сзади — колючая деревянная стена. Шея страдала жестче остальных, вынужденная согнуться в три погибели, чтобы голова получила точку опоры, Акс почти слышал, как жалобно трещали и скрипели его позвонки. Дышать, по той же причине в том числе, оказалось той еще задачкой. В общем, Аксу приходилось балансировать между рвущимися на части мышцами шеи и её ноющими связками, чтобы вдохнуть, и послаблением опорно-двигательной системе, жертвуя возможностью протолкнуть глоток воздуха через перегнутые дыхательные пути. Нос не работал вовсе — так что приходилось уподобиться выброшенной на берег рыбешке. К счастью, его скоро поднял Ла’Зуй, не забыв приложить затылком об стену.       — Надеюсь, ты сегодня помолился, о ге… Грешник дерзкий? — проговорил он с издевкой.       Акс промолчал. Уж чего-чего, а молитв ему на сегодня не недоставало. «Будь я способен… Навсегда бы эти чертовы строки забыл. А всех, кто их учит… Лучше не думать о таком».       Да уж, дышать таким воздухом в полную грудь и не хотелось. Страшно сухой и горячий, как будто его засунули в палатку на юге Циклонии, посреди самой кровожадной на воду пустыни. Мозг наконец обратил внимание на треск горящих дров, доносившийся до ушей так долго и мягко, что слился с тишиной в неразрывное целое. Ла’Зуй, кается, в восторге от такой атмосферы не пребывал — его прошибал пот, скатывающийся по волосатым щекам на еще более волосатую шею, затем падая на грудь и бока, еще больше смачивая промокшую рубаху. Да Акс и сам с ноткой ностальгии поминал те времена, когда жара Термии казалась смертельной — теперь он еще и проносился по ней километра три-четыре, напрочь лишенный такой чудесной вещи, как циркуляция воздуха. От стен пахло гнильцой и мхом, а еще чем-то более тонким, похожим на запах машинных механизмов, отчего щипало глаза. Оглядевшись, Акс заметил блеск металлического корпуса насоса, раздувавшего костер. При взгляде на яркий костер голову саму словно положили в горящую печь. «Твою ж, Великомогущий, какой же ты мудак, раз изобрел такую идиотскую часть тела». Рядом с насосом стояла чаша, этакий неаккуратно расписанный тазик, в который по трубке стекало по капельке что-то довольно вязкое, вспыхивающее в язычках пламени миниатюрными оранжевыми звездами. К тазику набекрень приделали держалку для кисточек, и те торчали, как рожки. Две кисточки: одна в масляной краске, другая — в маслянистой смазке. Хотя последнее Акс, конечно, додумал сам.       — Думаю я, больно горячи речи твои, Ла’Зуй, — прокряхтел старейшина. — Да и вряд ли молитва помочь может тому несчастному, кто всеми силами пытается её отрицать. Зря ты такие надежды возлагаешь на этого человека, думаю я, мало что ему помочь сможет.       «Да неужто, проблеск разума?» — приподнял брови Акс.       — Может быть, и правы вы, старейшина, — пожал бугристыми плечами Ла’Зуй.       Его взгляд всё рыскал вокруг, и Акс прекрасно понимал, в поисках чего — свежего воздуха. Только вот в угоду уважению не подавал виду. Неизвестно почему старейшина вовсе не обращал внимания на жар, как в подземном мире. «Еще бы, у кого мозгов нет, тот и поджариться не прочь… Красногрив меня раздери, а он ведь каждый день тут сидит, неужто каждый день с такой жарой?»       — Акс, — обратился старый маразматик к парню. — Помнится мне, говорил ты что-то о побеге, на камне возвышаясь, моим детям…       — Да, что-то вроде правды, — согласился, покачав головой, Акс.       Рука Ла’Зуя отреагировала мгновенно. Даже оплеухи у него выходили дико больными, так что Акс едва не взвыл. Лицо вспыхнуло — боязно представить, что за отпечаток на нем остался.       — Уверяю тебя, врал ты нагло, не разобравшись толком в деле, нахал безбожный. Понятия ты не имеешь, о чем болтает твой язык, и предупреждаю тебя, что часто такие языки не задерживаются во ртах.       Акс нахмурился. Лазуй криво оскалился и кивнул в сторону костра, разведенного, черт его дери, прямо внутри хижины. В той стороне стоял какой-то совсем уж дряхлый стол, а над ним висели обугленный нож, пистолет, веревки и, ко всему прочему, почерневшие ножницы. Таким лезвие становилось, как известно, оттого, что его часто окропляют кровью, перед тем накаливая над огнем. Акс судорожно вздохнул и снова взглянул на старейшину. Стоило бы ему помолчать, но только в голову внезапно вторглась идея:       — Избирательны, видимо, вы в языках. Свой-то сберегли. А лжете похлеще многих, старейшина.       Старейшина еще посуровел. В дрожащей тусклой желтизне, очень осторожно ложащейся на кожу, смотреть на него было прежде более-менее возможно, даже, можно предположить, терпимо. Не то чтобы Акс испытывал отвращение при одном взгляде на старейшину, но вот знания того, что в голове, с которой он вел диалог, совершенная мерзкая каша, а глаза прекрасно это отражали такими же мерзкими белыми просветами, придавали определенной решимости так выразиться. После того, как старик нахмурился, запросто можно решить, что его лицо и правда кто-то однажды нашинковал, а затем склеил. Ла’Зуй же, напротив, как-то разгладился и подвыпрямился, когда стало посветлее. В свете он ощущал себя комфортнее, выходит.       — Как смеешь ты говорить такое, о глупец?       — Весьма просто. Покамест вы держите меня здесь, в души остальных закрадутся сомнения. — Акс подавил не слишком адекватный визгливый смешок от того, как точно он попал в цель.       Старейшина вытянул лицо — похоже, оно достигло предела сжатия. Ла’Зуй сверкнул глазами. Черед Акса скалиться.       — Вот если бы вы не обратили внимания на меня — ваши сосунки, которым так и не обрезали пуповину безоговорочной наивности и доверия, может, уже и забыли бы обо мне. Но вы сделали всё намного интереснее, браво, Ла’Зуй! — он смиренно наклонил голову и поднял уже торжествующие глаза. — Теперь они уже немного включат голову, чтобы подумать: а чего это вдруг старейшина решил его заткнуть?.. А, сука?..       — О, что за вздор лихой! — воскликнул скрипучим голоском старейшина. — Не смей сквернословить тут!       Чувства злорадства и удовлетворения сочились из Акса, выходя через рот — и растягивая его в широкой улыбке. Но всё же он приказал себе привести себя в порядок. Повеселился — и хватит. Недостаток восполнен, стоит остановиться, чтобы не перегнуть палку. Он вздохнул и поморщился — это последнюю стрелу спокойствия вонзил разум в безумие радости, то есть дважды ушибленный лоб напомнил о себе, но на этот раз боль проникла гораздо ниже, под переносицу.       В тот же момент скрипнула дверь, громыхнули несколько пар шагов, и костер нервно задергался. От двери потянуло свежим, студеным воздухом — и Акс почти вытянулся к нему всем телом, чтобы успеть захватить побольше, но по привычке попытался потянуть воздух носом. Вдруг помутнело в глазах, а затем в открытый рот хлынуло что-то густое и горячее — кровь. Только тогда он обратил внимание на лужицу крови, плохо смытую с дощатого пола, в том месте, где он лежал. Не чувствуя даже кожи вокруг носа, он опустил взгляд и посмотрел на чернильные пятна, расползавшиеся по штанам.       В это время из двери какой-то монах, кажется, Су’Лог, вошел и спросил у старейшины: «Что там с ним?», а затем, видимо, увидел Акса и поспешил убраться. Акс бы обрадовался, если бы не нос. Ла’Зуй провел по его лицу, скорчив недовольную мину, пропитанной кровью тряпкой и обвязал её вокруг головы, чтобы та закрывала нос. «Ублюдок, а попасть в лоб ты не мог? Что теперь с моим носом?» — бесился Акс.       За это время старейшина остыл, возможно, наконец приняв правдивость его слов.       — Что же, отвечу тебе, Акс: в чем-то ты, быть может, и прав. Но вовсе не во всем, глупец. Прав ты быть не можешь потому, как ты не знаешь ничего ни о Ям’Суф, ни о нас…       — Как же не знать о самом странном народе на Медее. Отрезанном ото всех и разделяющем всех. Что о вас знать?       — Вовсе ни я, ни дети мои не рады существованию здесь. Неурядицы настигают нас всю жизнь. Будь на то воля наша — давно мы сбежали бы из Ям’Суф и позабыли, как страшный сон, — проговорил он словно с трудом. — Но нельзя нам этого сделать, как и мне — открыть правду детям моим. Покуда покровительствует нам наследие Великомогущего… Такова его воля: помним мы то, что всем делать следует, и делаем то, что помнить следовало бы всем вокруг! И я помню, что должны выжить мы… Что должен народ мой жить, невзирая на невзгоды, и я непременно помогу спастись им ото всех бед! И от тебя, исчадье…       Акс озадаченно уставился на Ла’Зуя — но тот глядел на огонь. «Что за черт?» — запротестовал внутренне он.       — Зачем вы нас держите, если мы вам беду приносим, — проговорил Акс медленно, пытаясь разглядеть в лице старейшины что-то, что могло дать какой-нибудь человеческий знак или подсказку. — Отпустите нас. Сейчас же, — тот задрожал, — иначе я и правда прикончу всех.       — Еще хотя бы три дня, старейшина… — пробубнил Ла’Зуй где-то сбоку. — Нужен он нам затем, чтобы… Выслужить прощение у Господа…       — О, горе, отчего же Великомогущий не уведет тебя подальше отсюда?       — Я сбегу хоть сейч… — Акс получил по голове здоровенным кулаком и прикусил язык. Замолчал надолго, пытаясь просто-напросто не отъехать здесь же.       — Великомогущий послал нам испытания не для того, чтобы мы стремились избежать их столкновения… А чтобы стойко вынесли. Он послал нам и знак… — Ла’Зуй замялся на время.       — О, три птицы умерших… Проводники погибших, что в когтях души провожают… Ровно так пролететь должны, как три дня, что уносят упокоенных и захороненных души в Царство Его. Но как же тут этот демон быть должен?       — Он… Разве не помните вы того… — он очень долго соображал. — Как в сотворении мира Великомогущий со Злом обошелся?.. Он оставил его в своем Царстве… И существует с ним, даровал детям человеческим выбор! — волосатый великан, уже взмокший, облегченно вздохнул. Вот сукин сын. — Люди должны соблазнам противостоять три дня, чтобы остаться на стороне Великомогущего!       Но старейшина весь скукожился и вжался, впрочем, мало изменившись по сравнению с обычным своим видом. Только глаза его потемнели.       — Вон как оно… — он долго кряхтел, агрессивно растирая лысую голову скорченными пальцами, словно заставляя голову работать. Если бы только это помогало… — Стар я стал, чтобы толковать послания… Лишь однажды я его видел очами своими… — он вдруг еще больше помутнел. — Тогда был я очень далеко отсюда. Жил я и вправду почти на противоположной континента части, и звали её тогда Кадингиррой. Понятия не имею я, как сейчас назвали эту прекрасную землю треклятые маги… Они были там очень давно, кажется, несколько тысяч лет… Но люди, конечно, гораздо дольше. И моя семья жила в Кадингирре испокон веков, процветала, вела несколько хозяйств. Да, уже как две с половиной тысячи лет столкнулись мы с магами, и всё это было записано в наших летописях семейных, биографиях, что передавались каждому семейству и переписывались для каждого отдельно, а затем дополнялись. И сохранились у нас тогда все-все записи, известные моим родителям и их родителям и их родителям. Я же застал, как при мне туда добавлялось чуть ли не по десятку книг за год… Когда в руки к Великомогущему уходили мои бабушки и дедушки, а также другие родные и совсем дальние родственники, кто желал в нашей библиотеке хранить эти записи. Все мы очень чтили предков, и все очень любили их историю, хоть порой там и были самые разные вещи написаны. И я всей душой любил историю. Но, самое главное, мы почитали Великомогущего. Мои отец и мать молились ему утро каждое и вечер каждый, на работу отправляясь и с работы возвращаясь. И еще было у нас очень-очень много знакомых, которые так же, всей душой верили в Великомогущего и любили его, молились так же, как и мои родители. Все мы, кто верил, устраивали праздники и приносили на них Великомогущему жертвенные подарки, птицу и прочую утварь, сжигая её на священном костре…       «Ясен пень, их же для этого и выращивают и делают», — комментировал про себя Акс очередные слова старейшины. Сказать, что он был яростно взвинчен — ничего не сказать.       — Мы жили в Кадингирре очень-очень долго. Но сколько мы там ни жили — я ни разу не встречал магов. А родители, как и все другие взрослые, которых я мог знать, не говорили ни слова единого о магах… Они под запретом, что называется, были у нас, но почему — понятия я не имел. Только знал, что половина жертвенных даров, отходящих во славу Великомогущего, предназначалась во смерть всех магов, потому что не уважали и не чтили они наших традиций, устоев наших и духовных книг.       «Интересно, помогало?»       — …Но не могло, видно, безнаказанно длиться наше пребывание в Кадингирре. Очень-очень скоро мы разгневали Великомогущего, бога нашего, но чем именно — я тогда не знал вовсе… Сейчас понимаю я, что вовсе мерзко и гадко было желать смерти другим людям и существам, коль не могут они принимать наши традиции… Но помню, что еще до того я был зол сильно на них всею душой, так, что готов был многое им высказать и даже самостоятельно сделать что-то, лишь бы убрались они прочь из Кадингирра, да навсегда. Сколько знала история магов, никогда они не приносили ничего хорошего людям, а лишь соблазняли их на низменные поступки…       «Как будто нужны для этого были маги, — поморщился Акс. — У вас и у самих это великолепно получается, убери только какое-нибудь малейшее общество… Скажите это термийцам. Может, в Баабалле… Вернее, Кадингирре и были какие-то охренительно высокие моральные устои, но, может, там просто все друг за другом следили. Убери какое-то элементарное надзирательство со стороны кого угодно разумного… И человека мало что остановит перед самой мерзкой хренью, которую можно вообразить… Знал я эти огромные династии с такими правилами, что развили внутри себя систему поведения и систему этикета, но не развили благоразумия или рационализма. Инцест на кровопролитии, инцестом погоняет. Поощрение за кровную месть, наказание за проявление благосклонности к чужакам. Так всё и было в тех династиях — чужое всё, кроме родного, а чем больше родного — тем больше своего. Кровосмешение и еще такая куча отврата, что блевать хочется. Всё начиналось с крови и заканчивалось ею, практически для всех до единого — двести лет назад чертова куча людей думала, что лучшее семейное поместье — это то, где живут исключительно их родственники. А потому что некому им по морде надавать… Хотя, может быть, таким путем люди и вернутся наконец в нормальную колею к природушке».       Такие огромные семьи — по двадцать-тридцать детей от десяти-пятнадцати женщин — перекочевывали на юг около двух веков назад. Живущие в пустыни, поклоняющиеся своим собственным богам, правящим природой, зверям или самым древним известным предкам, да и всем остальным родственникам, «мужчины-главы» семейств приводили женщин из Циклонии, захватывали их в жены и заводили детей… Чертовски много общего с монахами, и покуда правдой остается то, что рассказывает старейшина — сходств всё больше.       Разрастающиеся семейства обычно долго не выживали. Один старый знакомый по имени Джек рассказывал об этом Аксу, когда тот, в свою очередь, хотел услышать о жизни на самом юге. Тогда еще совсем юному, ему было крайне интересно, что за народ разбросало по южным землям, когда, да и почему в целом его всегда отделяли от северного. Северяне, как слышал Акс от Джека, всегда отличались от южан: они были спокойны как лицом, так и поведением, бледны как кожей, так и кровью, несравненно богаты — у них были маги прямо под боком, пришедшие служить к ним во имя спасения и дарования мудрости. Последнее — разумеется, бред собачий, ведь ни одна душа на Медее ничего не знала точно про магов. Но северяне полагались на волшебных ублюдков и могли часто рассчитывать на поддержку с их стороны. Южане же довольствовались исключительно тем, что, подсмотренное сквозь щелку в заборе из каменистых массивов, переняли из Тоташа и, может быть, Баабалла. Что же такого заветно ценного, неистощимо полезного приносили им эти знания?.. Да только один Абаддон вон чего стоил.       Всё же Аксу было интересно, как далеко может опуститься человек, если его сначала отрезать от той массы, в которой он был рожден, забрать любую надежду на то, что он прирастет и приживется там когда-либо вновь, но дать воспоминания и знания из прошлого о чем-то отдаленно напоминающем веру. Отщепенец, фанатик, безумец — вот три стадии, которые сводили каждого «мужчину-главу» в могилу. Каждого, кроме Джека, сбежавшего когда-то из такой семьи. И отвечавшего, если приходилось, что лучше бы он не рождался вовсе, если бы была возможность, чем был воплощен в свое тело, в грязную гниющую плоть, в общине, заправляемой кровожадностью от одиночества людского, фанатизмом от одиночества духовного и безумием от знания обо всем этом.       И ещё интересно, насколько чужими покажутся ему, рожденному также на юге, люди севера. Парень с самого начала, отрицая это или нет, сознательно-затерянной частью мозга согласен с мыслями Джека — он не мог найти опровержения его мыслям о людях, слабых и глупых, половина из которых тянет свою жизнь до самого конца и видит в этом самоцель, а другая — находит цель в попадании на небесный рай. Людям всегда приходилось рождаться и надеяться на то, что когда-нибудь возобладает не преклонение обидам и горечи, не жалости и милосердию, не выдумывание грандиозного культа, возводящего все эти мерзкие вещи в особый статус и отрицающего естественные стремления. Что появятся те, кто будет движим одной лишь волей, природной силой исполнения того, чего хочется… Только вот желания — то, что совершенно не предзнаменовало разум в этих идеях.       — Быть может, они и не совсем виновны в том были… Но подтолкнули ведь, а это, казалось мне, полдела стоит. — Акс фыркнул. Ла’Зуй даже не посмотрел на него. Старейшина, как ни в чем не бывало, продолжал по нарастающей. — Очень долго мы испытывали неприязнь к магам, но, похоже, настал тот день, когда иссякло предков моих терпение — и решили они вывести, как заразу, магов. Был я тогда уже взрослым и состоятельным хозяином десятка полей, помню. Ох, глупейшие, сейчас-то я и понял: нельзя следовать в омут за такими своими желаниями, о которых не хотел бы прямо рассказывать предкам…       «Да небось никто особо то и не протестовал бы».       Может, человек и правда — переход, затянувшийся в чертовой беспроглядной дыре, от животным к чему-то большему. Но пока Акс совершенно не мог вообразить хоть единое превосходство жизни первого над вторым. Сложно заглядывать далеко вперёд умом, приспособленным лишь к системам и категориям, цифрам и буквам, несуществующей без самого человека значимости этого всего, предназначенной для него самого. Не было в этом ничего естественного, ничего навеянного воплощениями того мира, который их окружает, как беспросветная толща воды, во все стороны.       — …Но свершилось то, чего не ждал никто. Маги нас тогда будто караулили — и когда мы ворвались в их дворец, готовые прочесть молитву, а затем придать огню, они тут же жестоким образом нас предупредили… Пролилось ужасно много крови людской в тот день… Но я помню, как ужасно страдали мои родственники, и помню, как думал о том, к чему привела их ненависть… И помню, что понял: ничем не отличаюсь от них. Стоял я посреди большого зала, и под ноги стелились мне реки крови…       «Хоть тогда ты что-то понял», — чуть не воскликнул Акс. И всё же не мог он во всем винить старейшину, абсолютно не принимая важных других фактов о том, как на него влияло окружение. Это тоже не дело… Но не дело и быть наивным человеку, который прожил уже треть жизни, потому что это еще хуже, чем быть идиотом. Потому что этот человек — бесполезный кусок дерьма, не полезнее метлы, которую куда направишь, туда она и будет мести какой хочешь сор.       — Но не всех убили маги. Они жестоки были по истине и коварны, так что задумали страшное. Самых молодых и сильных из нас, кто выжил, взяли они и увезли далеко-далеко в горную долину, в сотнях километров от дома. Помню я, что отчаялся тогда в вере и любви своей к Великомогущему… Но пришло мне видение во сне, где утверждал Он, что всё произошло именно так, как должно было — и утешил меня, говоря, что испытания нужны в нашей жизни для того лишь, чтобы могли мы понять, как прекрасна жизнь в мирное время и быть благодарными за то, какими он создал нас. Помню я, как сказал Он, что суждено быть спасенным мне, суждено… Выжить всем нам по его завету. А кто противился Его завету, кто позарился на сокрытую истину — тот получал ее так много, что это оказывалось его карой на всю жизнь…       Старик вознес глаза, погребенные под телесной оболочкой, препятствующей тому, чтобы даровать зрячесть, к потолку. Акс даже ни на секунду не представлял, что там, за потолком, есть что-то, предназначенное для молитв. Он не представлял, как можно, обладая таким примитивным, совершенно ненадежным мыслительным органом, можно доверять ему — а уж тем более, после этого, верить в кого-то. Не представлял, что должно случиться и растормошить слепую надежду, похожую на блик лампы, светлую точку, виднеющуюся время от времени посреди совершенно изолированной от света комнаты, если знать, что куда скорее мозги могут вообразить что ни попадя, нежели действительно случится что-то, неподвластное желанию, но направленное вслед за ним от высших непонятных сил. Магические ублюдки никогда не направляют магию по одному пути с чьими-то желаниями намеренно, их желания не ясны никому. Сама магия порой требует смирения с платой за использование, проклятием или даже смертью. Люди делают в первую очередь те вещи, которые отвечают их внутренним соображениям, которые сгенерированы их собственными мозгами. Альтруизм — это всего лишь замаскированное удовлетворение собственных потребностей в том, чтобы быть альтруистом. Любой альтруист — это извращенный эгоист, притворяющийся иногда даже перед самим собой, что является альтруистом. Человек ради самого себя выдумал это несуществующее понятие — извращение, коих, на самом деле, тысячи тысяч вокруг. Животные тем более не способны удовлетворять чье-то желание, ведь их рельсы, как континентальная железная дорога севера, твердит им, что делать и в каких ситуациях. Так почему должно быть что-то, отвечающее таким муравьиным, песчинкоподобным вещам, как чья-то вера, которая есть суть желание верить, рожденное в мозгах, в мозгах и остающееся?       Какая пламенная речь.       — …Он наставил меня на верный путь и наказал во что бы то ни стало выжить в горной долине, жениться на самой дальней родственнице из всех, которые с нами будут, чтобы вырастить самое добрый и любящий жизнь народ… И я исполнил Его волю. Забросили нас маги в это проклятое ущелье, оставив умирать — но не знали, что справимся мы со всеми невзгодами, и будем переживать все испытания, которые насылал на нас Великомогущий. Они окружили нас ужасным лесом и на охрану призвали дьявольских псов, что загрызут любого, кто попытается пробраться с одной стороны леса в другую… Никто так и не смог выбраться отсюда, хоть и многие пытались… Они не хотели пускать Бога нашего в сердце свое, в душу свою, — старейшина потряс дрожащим кулаком и злобно процедил, — Тем лишь, кто верен заповедям и воли Великомогущего, суждено открыться Богу!.. И мы были верны. Почему же ты только стал преградой для нас?       «Безнадежно», — вздохнул Акс. В старике ничего не осталось такого, что способно здраво мыслить. Вряд ли благоразумны ожидания того, что кто-то начнет видеть себя и свое окружение, учиться на ошибках и, выше, думать о тех, кто не заслужил подчинения грязной, заглатывающей в трясину и утягивающей навстречу безумию слепоте, наделённой властью и силой, если он живёт одной лишь своей паршивой памятью о переживаниях и пережитых надруганиях.       — Разбуди его, Ла’Зуй. — буркнул старейшина. Тот повиновался. Видимо, пленник сидел так смирно, что пленители запереживали. — Да будет так, как ты сказал!       — Да я не сплю! Я и не хотел быть преградой, вообще-то! — он нахмурился от того, в каком свете все выставил языкастый старик. — Это вы моя преграда!.. Моя и Чеда! Выпустите нас!       Нет такой преграды, которая могла бы преодолеть абсолютное желание. Таких, разумеется, вдоль и поперек не сыщешь — но к нему часто устремляются люди, хорошенько надломленные жизнью, перенесшие, как колосок пшеницы, и ураганы, и ливни, и снега. Преградой здесь может быть одна лишь смерть, как и во всем прочем, что стремится нарушать нормальность жизни. Чем больше выгибается против ветра стебель — тем больше шансов, что он треснет пополам… Но это — другой конец палки. Сакральность и одновременная бесполезность чувств, их ложная подлинность, которую можно проносить сквозь время, превращая в одержимость и паранойю, возводя себе свое собственное стойло и столб с верёвкой, рано или поздно отнимающей последние глотки воздуха — и все затем, чтобы неосознанно потакать безумию, обязательно ждущему любого, кто живёт, не воспринимая глазами лучи света, а закрывая их и приказывая мозгу прокручивать в голове отрывки сыгравших эмоций и уже затем подстраивая под них события.       — Раз велел Великомогущий, не могу я…       — Да это ваш помощник чертов все выдумал!       — Ла’Зуй тоже сын!.. — отчаянно взвизгнул старейшина, но смутился. — …Сын Великомогущего! Я знаю я, пытаешься сбить ты меня с пути истинного! Уверяю, речи твои на то не способны, лиходей… Но… — он сбился и тяжело задышал. — Но народ мой… Расскажи мне, Акс, что же нам предпринять… Чтобы спастись… Доставил ты нам беду, поэтому я… Я прошу тебя, Акс: не позволь моим детям погибнуть из-за сомнений, которые ты им вселил. Не позволь… — старик дрогнул, его лицо задрожало, затряслись руки и колени. — Не убивай их, умоляю тебя! Я отпущу вас, если ты исполнишь мою просьбу! Не заставляй желать смерти и стать кровожадными!.. Не губи их лесом своим, зверь проклятый! — он вцепился в пленника и беспомощно стучал по очереди кулаками по его груди. К счастью, Ла’Зуй его быстро успокоил.       — Да я… Да единственное ваше спасение — Шарлотта, идиоты! — не выдержал Акс, вяло отбиваясь от старика. — Она для вас святой должна быть, а вы…       — Умоляю! — еще раз взмолился старик и, кажется, посадил голос. Тут в голове его переварились, кажется, слова Акса, и оттого глаза раскрылись шире, чем у любого северянина, даже морщины будто схлынули с краснотой лица. — Шарлотта… Святая наша? Дух Великомогущего… — он потемнел. Не посинел, не побагровел, а просто потемнел. — Откуда взял ты это, отродье адское?       «Как ужасно это звучит из твоего поганого рта, ты бы знал». Акс молча кивнул, но вдруг встрепенулся и спросил:       — Но как же вы собираетесь меня проводить через секретный ход? Почему других не проведете? Почему бы не спасти их всех от бедствий? Это же… — Он оборвался, сраженный леденящим пониманием.       Его неплохо обдурили. Точнее, их с Чедом. Он сощурился, поборол приливную волну боли, и прошипел:       — Нет никакого секретного хода, да?       Старейшина посмотрел сначала удивленно, а затем недовольно. Он приподнял руки — рождённая горячим воздухом и лампой, позади него пала яркая тень, напоминающая силуэт скелета, потрясающего руками над глиняными фигурками детей. Сбоку трепыхались и дрожали уставленные барахлом полки, начинающиеся от самого пола, будто от холода, ровно как и куклы, со звоном стукаясь друг о друга. Снизу доверху вдоль стены тянулась груда пропавших, давно никем не тронутых, покрытых серостью пыли, земли и мха, почти приросших к дому вещей, прячущая дерево и окна за собой. Такая, на которую можно глядеть каждый день и припоминать, оттуда что взялась, и испытывать величайшее удовлетворение, постепенно путая и смешивая эти истории, но неуклонно веря в их правдивость. Старейшина затараторил:       — Нет, неверно понял ты, есть он, но потому и тайный — что никогда тебе не отыскать, так что даже не пытайся, не удастся тебе. И как пройти — знаю только лишь я… — и оборвался.       Акс переводил взгляд с него на Ла’Зуя, чтобы понять, насколько много лжет старик. Но тот не подавал виду, что участвует в разговоре. «Пристрелил бы вас всех, выживших из ума ходячих трупов. Почему от вас больше всех проблем? Почему вам можно засрать сначала свои головы, потом расплодиться — и продолжать гадить уже в головы потомства? А ты — еще и монах, получается, вдвойне урод, которого и надо было одного только сюда, в горы отправить, да член отрезать, чтоб неповадно было даже думать о размножении». Что плохо — то что действительно не представляется возможным найти и отобрать у них сумки.       — Теперь, Ла’Зуй, развяжи Акса и дай пойти в свое жилище… Нам придется отпустить его, вопреки просьбе твоей, — отвечал старейшина. — Не могу я отродью дьявольскому верить я больше, чем ушам своим… Поверить только, Шарлотта — спасение наше?..       — Подожди! Как нам выбраться отсюда?!       Ла’Зуй подошел и сжал его плечо, словно в тисках. Акс даже простонал. А затем до уха донеслось замогильное «Жди три дня, я сказал».       — Та, кто воскресла, теперь есть Шарлотта? — бубнил под нос безумный старик с бегающими глазами и немощными руками. — Откуда ведомо это тебе, зверю со злым сердцем? Откуда ведомы тебе замыслы всевышние?       — Больше некому вас спасти, идиот! Сам хоть глянь!       — Что же, проверить это придется тогда… — его потихоньку начало штормить. — Раз уж известно тебе о пророчестве трех пришествий, то знаешь ты и о воплощении разума, что явится к нам… Ведает она, как помочь выжить народу нашему. А на третий раз придет, чтобы воссоединить нас с Царством…       — Что?..       — У нашего Спасения из рук должно выходить золото драгоценное, и душой, и умом, и бытием наполненное… — не разделяя слова с их образами в голове, лепетал он. И эти образы едва ли мог понять кто-то, кроме него. — Я своими глазами видел это. Это то золото, что нас всех с Великомогущим должно воссоединить. Ежели Шарлотта и впрямь Воплощение…       — Какое еще зол?.. — ему пришлось заткнуться на полуслове, чтобы не завопить от боли. Его высвобождали от пут.       Пока Ла’Зуй исполнял что велено, разматывая веревку вместо того, чтобы ее разрезать, Акс едва не помер несколько раз — от того, насколько затекло тело и от раскалывающих череп болей при малейших касаниях к носу, которых Ла’Зуй не особо потрудился избежать.       — Стойте!.. Ладно с Шарлоттой! Что с Чедом? Он мой… Он мне нужен. — Акс поднял руки, на время освободившись от тесного контроля Ла’Зуя и обратив на себя внимание старейшины. — Он работал у вас на полях, без него я никуда не уйду! — поморщился и затараторил он.       — Про кого?.. — старик малость пришёл в себя.       — Про… «Вышедшего из-под белого савана», — закатил глаза. — Вы так его назвали! Он работал долго на полях!       — Так что же с ним?.. — озадаченно просипел старик.       — Он жив ведь? Вы же не могли его убить! Мне с ним вместе нужно уйти — а иначе… Иначе ангел не снизойдет, — решил уже добить монашеское воображение Акс, — И принесет беду! Он — часть меня, такое же злобное существо, как я!       Кажется, только так оно и работало в Ям’Суф.       — Коль выжил он, тогда что… Что нам сделать? — растерялся старейшина.       — Просто отпустите нас. — Акс получил одобрительный и испуганный кивок, неразборчивое бормотание, после чего был поднят на ноги. — Когда он придет ко мне, мы уйдем.       Старик уже не мог спокойно усидеть на месте, постоянно озираясь на что-то у печки. Какие-то стеклянные, полупрозрачные баночки, через которые тлеющие угольки походили на красные звериные глаза.       — Через три дня, — проговорил Ла’Зуй и получил одобрительный кивок от старейшины. — Вы будете свободны. Когда мы вынесем все испытания.       Засим первый направился к выходу, а второй остался сидеть в том же месте, в том же положении. Акс смерил его презрительным взглядом, откланялся и хотел было уже шагнуть за порог, как врезался в грудь Ла’Зуя. Тот чего-то выжидал, глядя за спину, в сторону камина.       — Если бы не воля Бога… — проскрипел из последних сил трухлявый старик, — Давно бы померли все мы. Люди, ведающие истину о начале времен и их скончании… Не могут жить с этой тяжестью. Тяжестью невообразимой пустоты в душе их. Образы, приносящие уныние и отчаяние… Два пути есть у них: стать безумцами, не ведающими добра и зла, не различающими своих и чужих, людей и зверей, или же… Уверовать в Него и прислушаться к речам Его. Он хочет лишь добра людям, и если поверить в любовь его, в прощение всех грехов, то силы не покинут разум… Образ Его да возвысится надо всеми нами…       Он неловко выхватил какую-то из кисточек, охранявших покой тазика с маслом, и провел ими по одежде Акса, вырисовывая «сакральные» знаки. Приговаривая что-то об излечении и просветлении. Обессиленно бросив кисти на пол по окончании ритуала.       Ла’Зуй подал старику банку, взглянув на него с удивительно искренним отвращением. После он сдвинулся с места и пошёл к Аксу, закрывая собой нечто, вдруг начавшее вести себя настколько же нелепо, недоразвито и бессвязно, как ребёнок. Акс, немного отойдя от таинства, отступил назад, а слова моментально вылетели из головы… И так в ней было не протолкнуться мыслям — куда уж там раздумьям о Великомогущем и его «образе».       Пока из хижины не перестали слышаться гугуканья и визги, а также глухие удары хрупких костей о дерево, Ла’Зуй не проронил ни слова, за исключением одной фразы: «Все в раю равны, все перед ним — глупцы и нелюди». В тот миг Акс едва не шибанул себя вновь по голове — перед его глазами возникло что-то сродни маниакальному призраку, заместо обычного Ла’Зуя, и почему-то изрыгало своей безусловно честной пастью слова, никак не принадлежавшие монаху. Сразу после этого Ла’Зуй себя одернул, словно пытаясь вытряхнуть сказанное из головы, и натянул привычно непроницаемую ухмылку. Даже не взглянув в сторону Акса, выбил из него дух пуще, чем в самую первую встречу.       Воздух за гнилыми стенами оказался настолько свеж, что он мгновенно продрог и начал икать. Так что он шел в сопровождении Ла’Зуя, скукожившись и дрожа, не обращая внимания ни на чудесную яркозвездную ночь, ни на блистающие горы, которые обычно оказывались единственной усладой для глаз.       Что это было?.. — Акс пытался задышать нормально, но призрачная паника ещё долго не хотела отпускать его. Пока Ла’Зуй не открыл рот:       — Тебе так намного больше идёт, ха-ха! — вдруг гаркнул тот. — Так и не послушался ты меня… А ведь подсчитал и понял, что лучше всего будет, если тебе работать просто придется… А теперь попробуй разберись, что случилось! — он тарабанил пальцами по локтям. — Когда же до тебя дойдёт? Твои мысли совсем разбегаются… Это, видно, оттого, что тебя заставили выбрать… Между косой и серпом. Так ты совсем бесполезен. Всю жизнь, видно, остается пахать на поле… Тебя это устроит?       Акс оскалился и едва не набросился на него с кулаками. А что, может, теперь и можно? Что теперь ему сделают, если у этого ублюдка появится еще пара синяков и, скажем, сломанный нос? А быть может, рука?       Но как-то довольно быстро тело обмякло. Отдаленными частями ума Акс придерживался мысли, что лучше не стоит в одиночку нападать на этого громилу… И дело не в том, что он громила, хотя иметь дело с кем-то подобным — вдвойне неприятно. Аксу чертовски не нравилось, что он ни разу так и не увидел, что может Ла’Зуй, но поджелудочной чуял, что немало. И что этого хватит, чтобы оставить от Акса мокрое место при хорошем расположении духа.       — Какого хера… Зачем мы тебе?       — Я не хочу, чтобы вы подохли, прежде всего… А в лесу это непременно произойдет. Без нас ничего у вас не выйдет.       — Говоришь, справишься с теми псами? — пробормотал Акс, чтобы прекратить разрастание напряжения, давившего будто только на него.       — Не, — отмахнулся тот. — Куда мне… Да и глупая затея — драться с ними! У кого ноги хороши — тот удерет, да? Ха-ха! — он скривился в еще более ужасающей улыбке, чем прежде.       «Только вот у них лапы двухметровые», — вспомнил Акс о гигантских металлических псах с красными глазами, и ему вдруг стало холодно. Ветер, кажется, действительно решил остудить весь его пыл, а вдобавок и застудить всё, что можно было. Порывами, из-за которых гудело в нагретых костром ушах, под мокрыми волосами, на коченеющих бедрах, икрах и насквозь пропитанных потом ступнях, руке, исполосованной веревкой, затекшей заднице кожа со шрамами покрывалась мурашками. Дышать Акс старался через плотно сжатые губы, благодаря чему наискорейшим образом застрадал от доканывающей одышки, только больше смачивающей тело и натирающей на легких какую-то противную мозоль. Нос, конечно, не работал ни в какую, но с нарастающим шумом в ушах и тупыми пульсациями под висками и затылком грозился грянуть кошмарными болями через час-другой.       — Тоже так себе затея. Но кто-то, видимо, даже смог, — вспомнил Акс слова старика. — Раз сбежал.       Улыбка сошла с лица Ла’Зуя.       — Ты же не думаешь, что всё, что он рассказал — правда, да? Ха, ты не настолько глуп! Хотя, может быть?.. — он вопросительно посмотрел на Акса. — Ты настолько озлоблен, что уже из ума выжил? Ты смотри, злоба вещь такая: от ясности ума до безумия — рукой подать. Два шага, как говорится, ха-ха-ха!.. — он оскалился. — Но, думается мне, ты не такой тупой, брат.       — Ты… Понимаю, почему он тебя одного сыном не зовет. — процедил Акс. — …Отродье дьявольское?       Ла’Зуй проигнорировал эти слова и пошел вперед, не проронив ни слова еще несколько минут. На тот момент Акс уже так продрог, что трясся всеми телесами, а ног вовсе не чувствовал. Его перевешивало и постоянно клонило влево. Он вновь, как в Термии, спотыкался и падал на дорогу. Тогда монах остановился и ответил:       — Ты так и не заметил, да? — спросил он разочарованно, и это разочарование Акс слышал впервые — прежде только видел. Точнее, теперь он понял, что видел его — ведь выражение лица монаха оказалось приторно знакомым. — А я же дал тебе время! Но ты занял мозги всякой чушью!       «С такой-то головой заметить что-то там? О чем ты?» — на деле сил не хватало даже чтобы озвучить мысли.       Настойчиво пахло маслом.        — Ты мог бы сбежать, брат… Если бы не так думал о том, чтобы убить всех вокруг. Или на том, почему хотел бы их убить… Хотя вряд ли можно этого избежать с твоей-то судьбой, верно? Хах! Ты почти так же помешан, как наш старик! Твое мировоззрение… Ничуть не лучше. — Акс зыркнул на него, чем сумел остановить словесный понос, но не заставить исчезнуть ухмылку, полную раздраженной досады, с лица Ла’Зуя. — Иди в свой дом и поспи, — велел тот, — перед трудом на полях. Еще предстоит тебе познать, как наказывает Великомогущих чужаков.       «То есть проход все-таки есть?» — стрельнуло дугой от копчика к затылку, расправляя крылья и чуть-чуть не давая шевельнуться оголенной сетью, чтобы достать до того мотка мозговой ткани, за которым открывались очи. «Мировоззрение?»       — Н-да… Проход — за ручьем, там, где лес кажется гуще всего, за десятком могил. Если зайти со стороны крайних домов, а потом пройти еще от ручья шагов пятьсот, то его можно увидеть как раз. Хотя тебе это вообще не понадобится. Хорошо бы иметь хотя бы старое доброе сердце… — он хмыкнул. — Отец Пи… Привык говорить, что сердце — ключи ко всем тайнам. Кажется, что-то он знал!       Слово «отец» ударило в голову, как булыжник. Его потянуло в сторону и зашатало.       — Но ты просто сиди тихо, понял? За эти три дня нам жу… Нужно успеть проверить все. И узнать. Еще дернешься — и совсем съедешь, что тебя никто уже не вытащит!       «Какой Отец? Откуда ты его знаешь? Это он послал тебя добить меня? Окончательно уничтожить мою… Волю?» — ответа Акс не получил, потому как ноги перестали слушаться и согнулись, воткнувшись коленями в землю. Его кто-то подхватил и потащил, приговаривая о проклятиях, благодарностях и смертях сердито и без умолку — но не Чед.

      Внутри разума, в самой сердцевине что-то треснуло. Из щели стало что-то вытекать, сочиться наружу и омывать все остальное, окружающее сознание. Была ли то жидкость, которой накачал его олень-маг?.. Или та река, которая беспрестанно несет его сквозь сны, путающиеся с реальностью? Он не мог сопротивляться и плавился под ее ледяными прикосновениями, испарялся с ее поверхности подобно невесомому облаку.       «Сердце — ключ ко всем тайнам? Отец?.. О чем вообще говорил этот монах? Почему я начинаю… Как будто что-то припоминать?» Его знобило и тошнило. Он не просто припоминал — он начинал проживать что-то, что казалось минувшим и оставшимся позади. И это впервые за долгое время напоминало — свежестью и беспощадной стужей — истину.