Астролябия

      Бытие к смерти? Что есть бытие человека, когда его изничтожает глубокая, привлекательная и приятная, умная и понятная вера в бессмертие?       «Какой странный домишко», — нахмурился Акс и прокручивал последнее слово в голове, пока не глянул под ноги.       Дзынь! — Необычно громкий звон отбивающего желание взглянуть на любую еду гонга. Пора трапезничать, сестры и братья! Да благословит Великомогущий вашу трапезу… Только прежде вдарьте по головам близких ваших, дабы прославить в них имя Господа.       «Здесь я вижу смерть», — протянул Акс, глядя на застывший бездыханным камнем труп перед собою. Пока никто не видел, у него руки чесались провернуть одну весьма противную штуку. Раньше он о таком только слышал, однако как только узнал, то немедленно поклялся себе проверить на деле.       «Смерть — то, что вы заслуживаете… То, чего все заслуживают, даже уродцы».       Под гнетом одолевающих воспоминаний он не мог даже сконцентрировать внимание на чем-то, неустанно напевая песенку про птичку, а тут впервые его руки взялись за дело и послали мозги куда подальше, а точнее — поспевать за собою. Рука всегда выручала, когда мозг давал сбои. Спасибо убийственной каторге на полях Термии. «Когда это я успел подняться?» — пробежали где-то ближе к самому краю сознания слова, и остались незамеченными. Почему-то он был целиком и полностью сконцентрирован на том, что лежало перед ним. А именно — мертвое тело. Он им любовался.       «Такие, как ты, и есть чудовища. Вы живете только потому, что отринули все, что дала нам природа… Как будто вас кто-то похвалит за то, что всю жизнь провели в мучениях».       Смуглое лицо монаха впоследствии быстро переломившей его смерти странно изменилось. Кожа, обтягивающая овал черепа, как тонкая пленка, под скулами и глазами посинела и стала просвечиваться, сквозь нее на обозрение проступали черные паучьи лапки капилляров, и они же пробирались в глаза. Белки темнели, высыхали, а зрачки блекли.       «Несчастные, убедили себя, что так и нужно. Что нужно страдать телом, чтобы возвысить душу. Врать самим себе… Вы просто не даете себе возможностей узнать ее, откладывая смерть. А смерть — это единственная правда…»       Ничего не предвещало его соприкосновения вплотную с чужой кончиной — но так оно и произошло. Эта бревенчатая развалюха впустила свои ядовитые корни-когти, удлинявшиеся несколько дней, в обитателя. Её длинные пальцы с колючками и запахом гнили проходили издалека, из самых полей, и вырастали наружу, как пшеница, но только не такую коварную. Они с пшеницей были заодно: одна — подкармливала, затупляя крюки подозрительности, а другая — впускала когти, дожидаясь нужного момента. Она высовывала свои пальцы, влажные и цепляющиеся друг за друга, из-под камней, из-под осколков, изнутри всей еды и из мокрых чёрных ртов прочих монахов. В жилищах они переплетались и определялись, кто будет их наиболее желанной добычей. Эта смерть была хищной — смерть в Ям’Суф.       «И правда в том, что вы брошены всеми на свете. Особенно — своим проклятым богом. Вы брошены им, образом в голове, и пытаетесь узнать, почему… Вы все копаетесь и копаетесь в себе, ищите все больше правил, под которыми можно спрятать беспричинность вашей веры. Ваша вера — это избегание правды. Ваша вера — это чувство, что вам оставили и покинули в этом мире навсегда. Просто не находите причин этого, хотя ищете неустанно. Все тщетно… Тщетно, тщетно пытаться узнать, за что покинул бог всех. Вы просто забыли про это и не желаете себе напомнить…»       На стенах, облепленных соломой, болтались под свист просачивающегося ветра тряпки, рубахи и штаны, лапти, подковы. Под потолок поднимался весь тёплый воздух, оставляя для парня плотный и холодный, похожий на туман. А может, это у него в глазах мутнело?       »…А из-за этого погрязните в вере окончательно и навсегда. Когда не хочешь или не можешь найти причин — то начинаешь от них открещиваться… Но на деле-то, глубоко несознательно обретаешь слепую веру… В то, что так и следовало случиться. Силитесь понять своего истязателя — и только крепче ему поклоняетесь».       Акс заметил, как недовольно из дыры в дощатом углу комнаты, выеденной, наверное, самими монахами, в его сторону блестели недобрые черные горошины, а потом убегали. Пауки.       Акс вздрогнул. Наверху виднелось несколько… Ох, блять, нихера не несколько. Прямо вертикально над его башкой, над его мордой — мельтешение и копошение роя глазков-пузырей, глазков-волдырей, глазков-дырочек, будто просверленных в самом пространстве. Если они приблизятся хоть на миллимметр, если они начнут сыпаться и прикасаться к нему…       Были твари на Медее и в тысячу раз более склизкие, копошащиеся и вертлявые, но этих он ненавидел как-то по-особому. С тех пор, как пауки загубили добрую половину его друзей с потолка — он почти застал, как на симпатичное пятно от копоти, похожее на собаку, скреблись малюсенькие мерзкие лапы и ложилась пелена паутины. Тогда он выдвинул высокий стул на середину комнаты и забрался на него, чтобы поближе рассмотреть раздражающую мелкую гадость. Он взял с собой палку и хорошенько треснул по потолку, но не рассчитал сил, и проделал довольно большую дыру в «лисе». Но в этом было не столько вины пятилетнего Акса, сколько крыс, прогрызших всё, с чем могли совладать их челюсти. Из дыры прямо ему на лицо вывалились несколько адских пучков, копошащих тельцами — но слезать они не собирались, а вместо того побежали по голове и шее. У Акса тогда, помнится, помутнел рассудок, оттого он завопил во всю глотку и грохнулся с размаху на пол, треснувшись вдобавок затылком. По его рту, сухим губам, лопнувшим от гримасы вопящего ужаса; по его маленькому ошалелому лицу, едва не втыкаясь в глаза, задрыгались скользкие лапы и шерстяные брюшки. Акса вырвало завтраком в ту же минуту, и есть он не мог еще целых два дня, да и заходил в комнату без особого энтузиазма. А еще ставил тысячу бразов на то, что крошечные восемь лап, таскавшиеся по помойкам, кладбищам, заплесневелому потолку, по ночам забирались на его одеяло и бегали по нему. Если бы кому-то нужно было сделать мир отвратнее в двести раз, ему следовало бы создать огромных пауков. Миллионы огромных пауков с миллионом чёрных глаз и отростков, копающихся в падали. Представив это себе, Акс вновь едва сдержался, чтобы не разукрасить всё вокруг себя блевотиной — но на руку сыграла двухдневная голодовка. Он раскрыл глаза, нащупал на замшелом полу что-то тяжелое и колючее и швырнул в угол, надеясь, что пришиб хоть одну тварь. Не сразу пришло в голову, что он не был в сознании в то время, как провалился в это бездонное воспоминание — и вскрикнул оттого, что не нащупал под собой твердой опоры. Однако она обнаружилась уже через миг, несмотря на то, что глаза раскрылись. В мозг словно с большой задержкой и в сильном поврежденном виде поступала информация об увиденном. Он первым делом что-то чувствовал горячими пальцами, под подушечками которых всё казалось ледяным, а потом уж понимал, что видит у себя под носом.       Пауки водились в стенах, неизменно выдавая себя за кого-то ещё. И подбирались к потолку, ткали липкую сеть для поимки всех сокровенных мыслей и чувств, выплеснутых в небеса.       Ох, в тот день он не просто дико перепугался пауков — он решил их всех убить, почти сразу же. Благо не нашлось поблизости свечи или спички — иначе спалил бы дом ко всем чертям… Хотя что уж, может оно было бы и к лучшему? Если бы все бумажки матушки Эйбель сгорели к херам собачьим?..       Это ведь ее бумажки были, правда? У Акса в голове потихоньку складывался замысловатый пазл. Он ведь и правда полез расправляться со всей паучьей братией, осадившей их домишко и не давая ему продыху. Он побрел в комнату, где стирались вещи и в порошок сбивался разум. Там он нашел щель. Через страх, бьющий в ушах кровью в ушах и затормаживающий дыхание, он стал щупать внутренности стены. Там были колючие доски и влажные, покрытые мхом доски, они двигались и образовывали тоненький лаз. Достаточно узкий, чтобы не пролез никто кроме Эйбель. И Акса.       Дрожа от страха и видя со всех сторон вокруг себя то восьмилапых тварей, то мать, он ползком продвигался куда-то в стене. Дошел до подъема и стал подниматься выше земли, шаг за шагом загибаясь от волнения и почти оживших кошмаров в голове. Чердак, под которым весь мир казался самым тихим и приветливым местом, отгороженным от всех ужасов стенами, полами и крышами, заставлял чувствовать себя так, будто здесь — иной мир. Он был такой черный, что не различить даже собственные руки, зато нельзя было не заметить краем глаза блестящие копошащиеся тельца. Ступив шаг, ровно тут же Акс был оглушен скрипом, засуетился, поскользнулся на чем-то и грохнулся на потолок, ударившись головой. Ощутил мягкое и гладкое под щекой, потрогал и обнаружил бумагу. Он прочувствовал каждый символ, что был выцарапан на ней, каждую буковку и циферку. А когда выбирался, не заметил, что несколько листов просочились сквозь этот темный мир, оплетенный паутиной, и с шорохом затерялись среди кип на столе. Акс пробыл там всего ничего, страшно боялся даже помышлять о том чтобы вернуться, но все равно, когда был вдали от дома, припоминал этот неприветливый и нечеловечий чердак.       Вот из-за каких бумажек отец внезапно начал буйствовать пуще обычного. И вот из-за чего Эйбель тогда сказала те слова Аксу. Несколько предложений, соединенных в законченную мысль об Астролябии… Которые ни за что на свете не возымели бы того эффекта, случись все без чердака.       Наверное, тогда его судьба ничем не отличалась бы от судьбы разлагающегося прямо перед глазами монаха.       Досталось ему несладко. Столбняк скрутил его в бараний рог, растянул синие руки и ноги, как дыбы. По спине будто прошлись металлической трубой, а потом придавили валуном, не меньше того, на котором подстрелили камнем Акса. Позвоночник выгнулся в букву «С», а грудь колесом, красно-синяя, расползлась в стороны. Должно быть, все его мускулы не выдержали и порвались, предварительно сжавшись в судорожный узел — как обычно бывало. Необычным было только лицо неизвестного Аксу монаха, пятнистое и уже темнеющее — хотя подох он вот только минуты три как. Даже узкие термийские глаза словно разошлись по швам и обнажили все, что помещалось в глазницах.       Акс с нетерпением, но осторожно взялся за глазное яблоко большим и указательным пальцем и надавил, как бы сплющивая шарик. Из уродливой груди, к счастью, не выскользнуло ни единого глотка воздуха (скорее всего, его сильно не хватало в последние минуты жизни). Зрачки при этом тоже сузились, превратившись почти в полосочки — как у кошек — а Акс удовлетворенно ухмыльнулся. «Правда, значит». Одна из сотен любопытных вещей, о которых соизволил поведать ему Джек. Джек вообще любил напустить умного, многозначительного виду и строить из себя человека-загадку. «Как тебе повезло», — посетовал Акс. «Но у тебя неплохая одежда…» — проснулась внезапно пучеглазая жадность. И правда: единственная разноцветная вещь, которую можно было встретить здесь — это красные простыни, которыми монах и обернулся. Хвала Всемогущему, осуществить противную задумку размякшим телом не удалось. Он только приподнял рубаху — и обнаружил выжженные треугольники, спирали и прочие знакомые символы. Эта одежда не для него… И вдруг он вспомнил того молодого монаха, что чуть его не придушил… Когда это было? Кажется, ровно три дня назад.       — Со’Мор, — нечаянно громко выговорил его имя, чудом выудив из непрошибаемого месива в башке.       — Эй, ты чего это тут колдуешь?.. — пробасил кто-то сверху. Тон в предложении сникал с каждым словом. — Ты, надеюсь, не убил его? — раз ответа непоследовало, «кто-то» вдруг взорвался, — Эй-эй, а ну вставай! Вставай, говорю, подъём! Акс, подъём!       «Подъём», — вторили откуда-то из глубин разума тихие, шелестящие призрачные голоса. Они походили на поглаживание кожи солёной морской водой, соприкосновение с мокрым, мягким морским песком на дне океана. Но кто-то схватил его за плечо и потащил наверх, оттаскивая ото дна.       Акс поднялся на ноги, обернулся и приподнял брови. Голову тут же прострелило болью — и рассудок помутнел еще больше. Он пошатнулся, оперся на стену и едва внятно промямлил:       — Подъем, подъем… Кого я убил-то? Ты за кого меня принимаешь, дурень?       Чед громко выдохнул через расширившиеся ноздри. Взгляд, как был напряжен, так и остался — а разглядеть это оказалось непросто. Под его глазами темнели большие круги. «Дурень?» — вдруг переспросил сам себя Акс, а глаза предательски расширились, наверное, выдав всё и без того уже взвинченному Чеду.       — Ну да-а, — процедил он. — Теперь понятно… Что же, идем. Теперь мне всё понятно.       — Что? Что тебе?..       «Я что, в этой сраной Ям’Суф превращусь в Джека теперь?» Левая рука, потяжелевшая в сто раз, почему-то вымазанная в кровь, съехала по стене — и он тяжело осел на пол, громко и с хлюпаньем вдыхая воздух. На штаны бразнула кровь — и обнаружились ее же следы на полу вокруг трупа. Он потрогал повязки на голове — те насквозь промокли. Он смотрел на свои белые шрамы на ладонях и терял сознание…       А вот этого бы не хотелось. Прошлое — на то и прошлое, чтобы со временем всё с большей легкостью на него плевать. Чтобы извлекать из него как можно больше полезного. И Аксу казалось до сих пор, что он выжал свое прошлое так досуха, что от него осталась лишь труха — обрывки образов и фраз. Только вот хренов разум, это беспомощное и жалкое создание, вдруг решило, что в целом может быть всё иначе. Что вполне можно брать и вспоминать огромные куски из пережитых событий просто так от балды, да еще и когда вздумается. Как будто там было много места, чтобы захламлять его таким дерьмом.       Связь потеряна.       Что хуже прочего, разгорались чувства, пережитые в те моменты, как если бы разум решил вдруг напомнить Аксу всё дерьмо, которое он пережевал, проглотил и отрыгнул, надеясь избавиться от послевкусия таким образом. Дерьмом питаться никому не по вкусу. Оно отравляет тело, постепенно превращая его само в дерьмо. Разжижая органы, кости, мышцы, а главное — этот самый противный мозг, которому вечно больше всех достается. И когда уже мозги становятся дерьмом — пиши пропало для Акса. Ведь он ставил перед собой одной из главных задачу не становиться дерьмом во что бы то ни стало, по крайней мере, большим, чем он уже был, изначально родившись человеком. Хотя бы среди людей следовало бы остаться не дерьмом — чисто ради капельки самоуважения. А то там недалеко и до того, чтобы пуститься мстить магам за все любезности, оказанные ему и его семье… Чур, головорезы — не в счет. «С той сволочью как минимум ради спокойного сна стоило разделаться».       Мстить за то, что они сделали… Ох, как же соблазнительно и лестно это звучало. Страшно подумать — насколько эта фраза может говориться завуалированно и прикрыто всяческой ересью. Дурни, которые так и норовят облизать свой собственный член словами «во имя своего дома», «во имя чести нашей семьи», «во имя…» Куча жидкого дерьма. Лужа всех выделений. По правде страшно то, насколько это благородно, смело звучит, когда они это ляпнут. И насколько это мерзкая одержимость, хуже любой другой, потому что держится целиком и полностью на одной лишь сопливой обиде и людской натуре.       Акса аж передергивало, когда он это представлял себя. Доказать кому-то то, что я думаю. Доказать, что я прав. Доказать, что я могу. Что я не так хотел сделать. Что я верю в это. Я буду делать так. Я люблю это. Я ненавижу это. Я покажу тебе. Я покажу, я докажу, я расскажу… Я — я — я — тысяча и одно «я». И мысленное вознесение этого «я» над всем грешным миром наивных глупцов, которые, несчастные, как вообще живут без того, что я сделаю? Как они могут жить без этого — чего я собираюсь сотворить? Я же могу навредить! Почему они мне навредили, они что, не знают, что я тоже могу навредить? Смотри, сволочь, вот что я с тобой сделаю, помнишь, как ты мне навредил?       И почему это так ласкало уши? Потому что человек — по сути своей живущий на костях полудохлой морали, самим для себя выдуманной? Выглядит так, будто он в один момент решил взять и трахнуть нормальное существование свое в природе, построенное на естественном и, по крайней мере, объяснимом, берущемся из самой сути жизни и необходимом для неё, а из него потом родилось вот это нечто — так называемая мораль. «Как же иронично, что в морали есть слово мор», — без мерцания веселья в глазах поморщился Акс.       Сущий ад начался в его жизни именно из-за мести. Ему поначалу и в голову не приходило, что это так. Только позже он об этом узнал — благодаря Джеку.       Мать не просто умерла в его детстве. Она продала все до единого годы своей прелестной и ценной, по крайней мере, для одного человека, жизни. Чертов Абаддон — он сожрал её заживо. Сожрал её и отрыгнул какое-то гребаное лекарство за несколько сотен тысяч бразов. Сожрал, как сжирал сотни тысяч раз до того. Чертовы маги, которые сжирали людей этой дьявольской машиной…       Мать не просто ушла. Последние несколько месяцев жизни она совершенно отказалась и от уборки, и от душа, да и готовила от силы так, что не рвало от привкуса. Весь дом был завален такими вещами, о каких Акс раньше никогда и не слышал. Выкрученные лампы и пустые баночки с заправкой для них пару раз трескались под ногами матери — но та, кажется, практически не замечала, и даже не убирала с пола кровь и осколки. Тарелки обрастали слоями испорченных остатков еды, прирастали друг к другу и к ложкам, сложенные беспорядочной грудой. Бумажки, порой сантиметровые стопки, сплошным слоем покрывали все, кроме кровати: устилали пол, затмевали небо в окнах, свисали с потолка на паутине. Нарисованные от раза к разу неразборчивее и хаотичнее схемы все затопляли и затопляли комнаты почти по щиколотку. Мать ходила по ним и вглядывалась в безобразные каракули в поту и крови, оставляя на ходу вещи, если те совсем уж разъедали глаза запахом, и никогда уже больше не убирая. Один раз ее нога поехала вперед, заскользив по листу, и мать ударилась об стол рукой настолько сильно, что потеряла сознание. Кажется, ее рука тогда почернела, и зрачки после того дня так и остались мутными и обездвиженными. Она так и осталась лежать целый день, пока Афина не посадила голос от голода, а Акс не отважился найти кого-то на улице, перестав дожидаться отца. Тогда, поднявшись в последний раз, до невозможности бледная и слегка поседевшая, она хлынула и смела все под собой, начав поиски каких-то отдельных своих записей…       …Акс ненавидел их всем нутром, какое у него было. Это его нутро не просто пылало при мысли о том, как прекрасно могла бы потечь его жизнь, не пересекаясь даже ни на шаг со всеми ужасами Термии, оно плавилось как залитое ядом. Он мог бы быть обычным ребенком, в обычной семье, не обязанный переживать всё это. Может быть даже, такой же безмозглый и заслуживающий разве что смачного плевка в лицо, составляющий смысла меньше, чем это пятно на потолке или стопка бумаг. Но с чего вдруг ему думать, что сейчас он хоть немного дороже и нужнее?.. Тем не менее, отец не пропитался никакой яростью к магам, разве что совсем перестал понимать, как разбираться с бумажками. Он долго не решался их тронуть, пока не сжег в бочке на улице, и в остальное не касался ничего в доме, кроме еды. Ему нужен был новый человек, который помогал бы с этим.       К чему бы это могло привести, кроме как к тому, что его самого не нашли через три года? Вряд ли к чему-то еще. Отец просто растворился неизвестно где, и ни Акс, ни тем более Афина понятия не имели, что делать. А еще — как жить в доме и откуда брать деньги. Шестилетняя Афина ни на что абсолютно не годилась. Акс едва смог наскрести денег на еду со сбережений отца, после чего отправился вновь пахать на полях, а вдобавок — возиться со скотом. Его ладони стерлись во второй раз, но уже не планировали заживать. Разбойники, как хищники, словно почуяли кровь — и стали нападать на него уже не по одному, а по несколько человек, и довольно быстро сообразили, что убивать Акса не стоит — а лишь забирать у него деньги, которые он будет им приносить каждый день. Правда, долго они так держаться не смогли — живодерам-ублюдкам сложно было справиться с желанием вспороть кому-то брюхо — и уже через полгода поджидали Акса у дома с единственной кровожадной мыслью в пустых башках.       Тогда он всё же унес изрезанные ноги. Головорезы понятия не имели, что такое сухожилия, и что их следует перерезать в первую очередь, чтобы не дать жертве сбежать — зато Акс знал, на пользу пошло то, что он довольно долго уже присматривал за скотиной, и нередко приходилось её резать… Точно, он постоянно присматривал за чьей-то скотиной, кажется, довольно долго, но точно не один… С кем тогда?       Совсем из головы вылетело. Как и то, почему же им, брошенным детям, не помогли сразу же. Как и то, почему им пришлось бежать в Циклонию… Разве там жил он?       Они с Афиной могли жить дальше только уйдя прочь из семейного дома и продолжая скрываться в закоулках проклятой зловонной Термии. Они шли каждый день по несколько десятком километров в сторону Циклонии, потому как идти в Ям’Суф смысла не было. Ям’Суф всегда представала изгородью, отделяющей пригодный для выживания север Медеи от ее нищих южных земель.       Они шли больше трех недель, потому что останавливались и затаивались внутри заброшенных гнилых сараев всякий раз, когда возникала малейшая угроза для жизни Афины. Афина, вообще говоря, ничуть не способствовала продвижению — как и полагалось ребенку, она лишь ныла, просила есть, потом еще ныла о том, что скучает по родителям, затем о том, как устала идти, и иногда все же засыпала. Акс едва удерживал себя несколько раз на месте, когда это случалось — чтобы не пуститься бежать прочь от мелкой девчонки, которая должна была погубить их обоих. Но всё-таки искренне хотел, чтобы она продолжила жить… По правде говоря, он не мог позволить судьбе это изменить, помня, какой ценой Афине подарили эту жизнь.       Несмотря на осторожность, с разбойниками Акс сталкивался регулярно — но когда был без Афины, отправлялся в разведку, чтобы узнать, можно ли идти вперед. Они преодолевали по пять-десять улиц за день, и мальчишка выучил их наизусть досконально, буквально каждый камешек и каждую дощечку, торчащую из серых развалюх. Этот поход казался поистине вечным и нескончаемым, ровно как и стычки с головорезами и добавляющиеся с каждым днём раны. Чтобы их обработать, он воровал из домов спирт или что-то, пахнувшее столь же ужасно. Афина чахла от голода на глазах, и Акс редко съедал больше пятой части раздобытой в соседних домах от тех, где он своровал спирт, еды. Продолжись такое их ползание по разинувшей пасть Термии, смокчущей его на протяжении всей жизни, еще хоть неделю, и он бы навряд ли выдержал. Да что там — случись хоть какая-то задержка во время того, как он на последнем издыхании летел прочь, ныряя мимо слепленных из дерьма домов и охранных башен, слыша завывания разбойником и шлепанье их голых каменных пяток по булыжникам, он бы лег на землю и принял смерть в тот же миг.       Но ему предстояло таскаться с Афиной по Циклонии еще немалое время — пока не нашлось место, где сестра могла бы работать за еду. Вероятно, он в итоге просто сбежал бы куда глаза глядят, как можно дальше на юг, не встреться ему Джек — человек, который назывался знакомым его родителей. Вернее сказать, матери — с отцом они едва ли перекидывались парой слов. Но вот с матерью болтали часами, запираясь в ванной. Если бы Акса кто-то спросил, был ли Джек и ему всего лишь знакомым, он бы предпочел убить этого человека на месте…       — Эй, старина, — Чед помахал рукой перед остекленевшими глазами Акса.       Тот вздрогнул и резко выпрямился. Опять уснул. Опять чертовы сны.       — Это не я его убил, — он ткнул в мертвый кошачий глаз — прямо в него, но даже не смог убрать палец, не ощутив ничего необычного. Не он ведь?..       Его разразило трясучим громом и колыхнуло, будто в борт бились волны. Раскачало настолько, что сложно было видеть — оставалось мозгам самим дорисовывать забрызганные морской водой воспоминания, кричащие, как дикие птицы, над самыми ухом, однако всего лишь долю секунды. Он видел в своей руке, грязной и ослабшей, осколок от какой-то чёрной бутылки, затем — знакомую рожу с выбитыми, укутанную в ткань, льющуюся изо рта кровь и брызги от чего-то другого, темно-красного, от каменного забора, до жёлтого фонаря, а затем — оглушающую красную вспышку и расстворившийся в воздухе дом.       Он видел трупы, много трупов. Видел свою смерть до того что, что перестал бояться этого явления в принципе, в конце концов, оно становилось наиболее распространённой картиной для глаз южанина. Глаз южанина, привыкших к жестокости превращения мяса, служащего сознание, в мясо, которое станет едой либо для плотоядных, либо для земли. Но что до собственного безумия, за которым не уследить, до рук, которым чужд голос разума, но не чужда расправа над другими, до глаз, которые источают ненависть и желание увидеть чью-то смерть? Что, если к этому он идёт? Что, если об этом и твердил чёртов Ла’Зуй?       Мертвый монах лежал, будто приростая к полу, к дереву, к почве спиной. Будто его позвоночник должен стать новым деревом, которое, быть может, произрастает из гнили, но тянется ветвями высоко, к воздуху, сквозь непроглядным потолок из сена. Вот они — поля, вот они — посевы. Удобные в службе людям, использующиеся с самого рождения по полной так, чтобы даже после смерти затыкать дыры между бревнами. Но вот деревья — это отнюдь не слабость, не милосердие супротив природы, не немощность, деревья — это уходящяя ввысь воля оставаться таким, каким полагается по завету окружающего мира. Спинной мозг монаха будто должен был стать после смерти живородящей жидкостью для питания роста, но станет ли? Насколько сильно надо углубиться в смертельном падении внутрь своей сущности, чтобы потерять разум и, будучи живым, изгнанным из сада, рваться в него, крича и уверяя себя, что уже готов срастись с его древами? Насколько сильно надо желать, чтобы стать безумным, и насколько безумным надо быть, чтобы желать смертельно отомщения своему прошлому?       — Я… Это не я, честно. Прости… Это — не я, обещаю…       Чед поморщился, недоуменно перемещая беглый взгляд с Акса на мертвого монаха, из глаза которого торчал стесанный ветром перст первого — и так раз десять. Потом наконец его глаза вернулись таки к живущему состоянию и привычно широко раскрылись, поблескивая, как у какого-нибудь зверька, затеявшего рвануть подальше от хозяина и сожрать парочку самых медлительных голубей. У него хоть раз были такие глаза в Термии или Циклонии?       — Идем-ка на улицу, любознательный ты мой, хех.       «Сейчас меня точно вырвет», — Акс закатил глаза и проигнорировал ехидные лисьи взгляды со стороны Чеда. Совсем не малость подташнивало, кроме того, от предвкушения трех грядущих дней праведного труда от зари до зари. Как только их угораздило в этой чертовой дыре так попасться? Чед его без особого труда поднял на ноги, практически взвалил на свою крепкую спину и поплелся прочь из душного домишки.       — Не думаю, что нас скоро хватятся, у них там какой-то переполох с умывальниками… И пожарами. — Чед немного подождал, а потом спросил: — Почему ты, кстати, Со’Мором его назвал?       — Видел я такого… Недавно. Неприятно было…       — Да? И где?       — Убить пытался… Три дня назад…       — Да ну? — озадаченно протянул Чед. — Хех. Вот интересно… Я тоже его видел. Только вот раньше тебя немного… И, как мне казалось, двольно-таки мертвого… А этот, которого мертвым нашли — его родственник, что ли? У них одних такая одежка яркая. Для ритуала солнцеубиения.       — Когда… Мертвый… Убиения?       — А… Это, — еще более озадаченно мямлил Чед. — Ну… В общем, когда мы сюда приперлись, на нас накинулись. Трое каких-то нищих нас заметили и побежали другим рассказывать — а нам и деться-то некуда было… Вот. И толпой тебя сгребли и повесили на костре жарить… Представляешь? Я и пикнуть ничего не успел! Только рука сама за пистолетом потянулась и я как раз пришиб того Со’Мора… Он был самый яркий, самый главный, выше всех стоял… Все сразу поутихли. А потом я побежал и стал тебя стягивать с костра… Только сам не мог. Меня б тоже туда засунули, поди… Хех. Но кое-кто помог.       — Кто?       — Хах. Ла’Зуй, кто ж еще! — хохотнул Чед.       — Что?..       Он изо всех сил поднапрягся, пытаясь вернуть себе ощущение адекватности. Едва ли адекватно было бы, если Ла’Зуй вдруг спас Акса… Потому он приподнял брови и усиленно выдохнул, чтоб показать, что шутка смешная.       Еще долгое время после этого Чед молчал.       Они тащились (из-за Акса, разумеется) по дороге через сады, когда Аксу все-таки немного приоткрылась щелочка в реальность из вуфской пасти жующей боли, и сквозь ее зубы ему удавалось что-то проглядеть. «Яблоки… Я хочу… Яблоко…» — пытался он выдавить, но лишь стонал на выдохе. А в голове тем временем звучал совсем другой голос — завывающий, как ветер: «Дай… Разглядеть… Дай увидеть, что тут… На самом деле…»       Примерно о том же он думал прошлым вечером, возвращаясь в балаган с храпящими монахами после дружеского напутствия Ла’Зуя. Поначалу его любопытство не выпускало мозг из мертвой хватки и не позволяло прикрыться раскрасневшимся векам еще битый час. Оно будто больно его щипало каждый раз, как только поток мыслей ослабевал и переставал течь в размышления о «бедствиях», которые вот-вот постигнут Ям’Суф. Мало что интересного пришло в голову, да еще и старейшина вроде как говорил, что будет какой-то скучный природный катаклизм. Только Ла’Зуй, согласно своей натуре, заразил его вкрадчивой фразой, и скрылся с глаз, довольный. Поганый самозванец.       Ну, а остальные часа два Акс не смыкал ни глаз, ни рта, ведь еще этот урод заразил его агонической болью во всем теле, как будто бы, красногрив ее раздери, распространяющейся по венам — потому что под утро всё превратилось в зубодробящую пытку, из-за которой он, собственно, смог подняться на ноги на пару часов после остальных. Плевать, конечно, он хотел на это… Только вся голова вибрировала и пылала, глаза кто-то выдавливал изнутри, в ушах колотил молотом и пищал, а в затылок заливал расплавленный металл. Этот металл, остывая, красным штырем пронизывал череп до носа и колупал его острием. Еще долго Акс, кажется, не сможет почувствовать ни запахов, ни вкусов, да еще и ни увидеть толком что-то.       — Да-а, неплохо он тебе влепил, этот ублюдок, — прокомментировал деловито Чед в какой-то момент. — Хорошенько так… Как же можно было так с ребенком… Но и ты уже пойми, что придётся выбрать один путь. Ты либо защищаешь кого-то, жертвуя собою, либо спасаешь себя, жертвуя многими жизнями. Либо как мать, что выбирает спасение детей и остальных в обмен на свою жизнь, либо как отец, должен уцелеть и убить других, чтобы спасти детей.       Наверное, он говорил и еще много всего по привычке, но Акс этого не знал. Только вот эта фраза почему-то на несколько минут отложилась в голове — на короткое время боль чуть-чуть потеснилась и позволила в мозг влиться чему-то постороннему, а затем восстановила свой абсолютный контроль.       Потом, еще в какой-то неопределенный момент, когда Акс карабкался к миру реальному откуда-то издалека или, скорее, изглубока, Чед выкинул еще:       — Да наверное нахрен ее, вот, хе-хе… Лучше здесь уже отбыть, чем в Циклонии валяться на койке… Лучше я подохну от чего-то чуть более настоящего. Пускай буду не тем, кто подох от райницы, а хотя бы Чедом… — кажется, половиной слов Чеда были домыслы Акса, однако же не более того. — Этот долбанутый мир — кусок дерьма… Хех, и мы тоже. Лучше травить себя этим миром, настоящим, чем какой-то искусственной хренью, до самого конца. Но вот вино — это пока трогать не стоит, конечно. — в какой-то момент Акс ощутил на себе его взгляд, рассеянный и пустой, как раньше. — Кажись, чем больше ты врезаешься в мир, тем больше он тебя отталкивает… Прямо швыряет куда-то… Чем больше в тебя кто-то наивно врезается, тем сильнее хочется это оттолкнуть… А она только засасывает тебя, чем дольше ты живешь. Но ты точно до конца продержишься. Так ее еще никто не толкал, наверное… Ты ведь хочешь этого.       Кровь, сочащаяся из ран, пеленой завешивала взор. Открытой раны не было, но это так слабо влияло на то, что тело готово было развалиться на части, что и говорить не хотелось. Что могло ему помочь? Пожалуй, только одно — сумасшедшая бабулька с гор.       Надо бы только сначала все-таки намазаться той мазью, что она вручила в прошлый раз. Кажется, глазам стало капельку легче с тех пор — по крайней мере, они не мочились слезами, как раздавленные помидоры. Хотя, быть может, то же самое случилось бы, если Акс позабыл про мазь на всё это время.       — Идем к знахарке, — прохрипел Акс.       Как оказалось, Чед его не услышал — потому как был в пяти метрах, искал работающий кран, чтобы умыться. Монахов здесь уже не было — ровно как и воды в трубах. Стоило Аксу понять, что он покачивается на ветру тростинкой в пустыни, без поддержки, он шлепнулся на землю и даже ничего не почувствовал, когда в задницу и поясницу врезались камни и ветки. Голова полетела, описывая полукруг, следом, и Акс мог догадаться о том, что распростерся на голых булыжниках, затертых монашескими лаптями, только по звуку «тюк», перебившему шум, и тому, что в глаза въелось что-то жгуче яркое.       Возможно, здравой мыслью было бы нырнуть во тьму и там перемещаться, возможно, это было бы легче. По крайней мере, он мог бы что-нибудь видеть. Но вот за свое дыхание ручаться не мог — и если бы повторил тот опасный вдох (а это непременно бы произошло вследствие ужасной слабости), то остался бы в мире тьмы постоянным гостем, таким же примерно дохлым, как тот монах. Если бы не так резко эта идея ему претила.       Со временем становилось всё только холоднее. Температура бодро опускалась, уже через пять минут подъема осень превратилась в настоящую трескучую и белесую зиму. А может и вовсе не пять — поди разбери теперь. Акс разве что ощущал, что пальцы, сжатые в кулак, совсем не хотели двигаться, побелели, как снег, и грозились, что такими темпами не прочь почернеть и отвалиться. Рука просто висела, как обычно, пошатываясь вправо-влево вместе с левой ногой. Постепенно парень допер прижаться к ней хотя бы телом и засунуть её под мышку и, вроде бы, сделал это. Также до него дошло, что неплохо бы спрятаться за Чедом, и он хотел было прижаться к его спине, но ноги запутались, сцепились, и он опрокинулся назад, скатившись несколько метров вниз по склону.       Дышать было всё тяжелее, пусть он вдыхал уже полной грудью, оставив надежды уберечься от воспаления легких. Основная часть сил уходила именно на это — чтобы насыщать организм разреженным холодным воздухом, и малость — на то, чтобы идти. Чед, скорее всего, тащил его на себе, как мешок, ноги совсем не напрягались.       С другой стороны, вырисовалось даже какое-то преимущество текущей прогулки с катанием в негу. На лице, непрерывно выделяющем пот, примерзли сосульки, как маленькие козьи рожки торчащие из глаз, усов, бороды и висков, а брови и ресницы срослись в единую ледышку, которую приходилось векам ломать, чтобы сомкнуться. Из-за того, что из глаз не вытекала больше слизь, моргал он нечасто — наморгался на всю жизнь, пожалуй. В красных ноздрях всё промерзло и, кажется, из них свисали тоже сосульки, которые, правда, таяли и стекали на губы привкусом крови и соплей. Но голове стало значительно легче, мороз и леденящие жилы рывки воздушных кольев, втыкающихся в шею и поясницу, ослабил давление подо лбом. Как будто раздувшийся пузырь с кислотой начал застывать и сужаться внутри его башки, а металлические штопоры перестали ввинчиваться в глаза, нос и горло… Хотя все-таки только в глаза и горло.       Под ногами мелькали ступеньки, одна за одной. Удивительно ровные ступеньки, словно кто-то их нарочно вымерял. Кого вообще среди всего творящегося пиздеца могла заботить ебаная высота ебучих ступенек, казалось бы? Акс, опробовав первую из них, дальше уже переставлял ноги механически, только перечисляя про себя каждый шажок.       Чед поднял его и взвалил на плечи, теперь уже держа не по руки, а за ноги. Акс обхватил его плечи вместо шеи, чтобы не начать душить. Его мозги совсем уж разошлись и протрезвели, каким-то чудом еще шире распахнув пасть чудовища, и он даже прошипел:       — Зачем ты вообще пришел? Ты же на полях должен быть.       — Ла’Зуй мне намекнул, что тебя стоило бы проведать. Да я и сам собирался, только что-то не подумал, что ты не придешь на поле… А ночью когда приходил к тебе, ты вроде как просто спал — и я решил, что лучше уж не будить тебя вовсе, чтоб силы остались хоть ноги перебирать, вот…       — А что было после того, как меня ранили?       — Ты так гордо это произносишь, хе-хе. Камнем тебе рожу расквасили, а не подстрелили, — гыгыкнул Чед, и потер ладони, тщетно пытаясь их согреть. — Ты грохнулся с камня, я сразу же подскочил к тебе и хотел схватить и убежать… Но сначала набросились монахи, кто с чем мог — хотели тебя прям с потрохами сожрать, мудачье. Я кому-то пихнул в живот, кому-то зуб выбил… Но гады лезли и лезли. Кричали, мол, как смел ты убить. Но не все, конечно, — быстро добавил он, — дети, женщины, некоторые мужчины даже в стороне остались и растеряно глазели. Жалкое зрелище…       — Побыстрее, а то я точно кого-то убью… — простонал Акс.       — А разве ещё не достаточно?       Бас Чеда гудел, завихряясь в ушной раковине, и отзывался эхом в голове. А такого звона трескающийся по швам череп долго бы не вынес. От его дыхания, от его движений и взгляда исходил жар, раздуваемый крыльями ветра только сильнее. Острые перья, охваченные этим пламенем, летели в Акса, и сбивались в медленно догорающий пепел. Птица-ураган с огненными крыльями билась за жизнь, чтобы найти в себе силы восстать после гибели. Но, что странно, его тело было ледяным, а снег, укутавший верхнюю часть тела, вовсе не таял.       Только Акс подумал об этом — как в лодыжку въелась болевая вспышка, и нога подкосилась. Ступня неведомым образом зацепилась за ступеньку… С чего бы вдруг вообще, и за что? — горестно восклицал Акс, падая медленно и с размахом. Кое-как Чед его поднял, отряхнул от снега и разворошил. Но мозги таки поплыли куда-то совсем не туда.       Кто вообще придумал делать одну, одну ступеньку выше других? Когда переступаешь уже сотню одинаковых ступенек — что вообще может заставить тебя споткнуться, кроме беспричинно неровной опоры? Можно, конечно, обессилеть и не смочь выполнить что-нибудь мудрёное, что-нибудь ловкое, что-нибудь рискованное или ответственное…       Нет, это не случайность — это чересчур подозрительно! Всю дорогу усыплять бдительность, внушая доверие к пути, а тут бац! — и земля ушла из-под ног. Это ловушка, а ловушка — это намеренность.       Он мельком глянул на ту ступеньку. Она выглядела совершенно обычной, ровно настолько же старой, грязной и аккуратной, как остальные. И дальше ведь, готов был он поспорить, лежала еще сотня номральных ступеней… На этой мысли Акс чуть не навернулся вновь, потому что впереди его ждала не ступенька, а целая скала по сравнению с предыдущими. И за этой махиной, само собой, еще какое-то время тянулась совершенно пологая тропинка, плавно переходящая то в груду камней, мелко разбросанных в болотном месиве; то в плутающую лесенку, выдолбленную в глыбе. И приходилось нехило напрягать голову, чтобы никуда не провалиться, никуда не скатиться и нигде не застрять.       Наконец, Чеду удалось выровнять дыхание, поправив Акса на спине, и продолжить.       — Ну что, сначала старейшина их призвал, но без толку… Меня повалили, лупасили, к счастью, руками. А то ума хватило бы — и меня камнями бы разукрасили. А так — только фингалы, хе… Фух, как тяжело дышать тут!.. Только Ла’Зуй подошел, оттащил их и взял тебя за шкирку, а мне рыкнул сидеть на месте. Ну я, понятное дело, зарядил ему по ноге, он грохнулся на землю… Вместе с тобой, к сожалению, — Чед крякнул, перевел дыхание — но я тебя подхватил — и наутек. Только недолго бежал, где-то на болоте меня нагнали монахи и чуть не утопили, сволочи… Ла’Зуй и старейшина не особо хотели, кажись, их прерывать, но все-таки они ж святоши. Остановили их, вытащили меня, когда я уже потерял сознание… А потом весь вечер мутузили чем могли, выпытывали, откуда мы взяли сердце… — он приостановился и отдохнул. — Поджелудочной чую, что это Ла’Зуй устроил. Хотя старейшина прям только о сердце и болтал — без умолку. Ну я им хрен что сказал, конечно… Только сказал, что лучше бы им меня не трогать — а то не все же маги бросились на нас, как верные песики. И сказал, что тебя им уж точно лучше не трогать, а то ты много чего умеешь, и поосторожнее бы им с тобой… Правда, они тебя только крепче связали, хе-хе… Но не будили — после меня, сказали, поговорят с тобой. Так что поговорили, а меня уже тогда отпустили… Я ждал-ждал, но решил пойти… Знаешь, тогда насчет Ла’Зуя… Я не пошутил, в самом деле. Он и правда отогнал толпу, чтоб тебя не порвали на куски и не сожрали там. Ну и я, конечно, тоже помог! Я тебя в одиночку стащил с огня!..       — Чед… — Акс предчувствовал свое скорейшее отключение от реальности, но все тянул, сомневаясь, стоит ли говорить сейчас. С другой стороны, он не находил причин не делать этого, да и чем скорее и больше информации он передаст — тем лучше… Он едва не добавил «будет Чеду, в случае чего», но не позволил себе. — Мы можем выбраться почти сразу… Я узнал, что проход точно есть… Но нужно сердце мага. Он… Он за домом Шарлотты, пройти от ручья полкилометра — и увидишь… Шарлотта, точно… Точно… Точно, что же точно?.. Что же я хотел… Ты же, ты… Ты же меня так смертельно достал этим спасательством!.. Ты меня до белого каления им довёл, и что теперь мне делать с ним? С этим чувством?! Как мне с ним дойти до… Астролябии?       Чед уставился на него с такой… Странной улыбкой, которую Аксу он ни разу не освещал прежде. Он прямо-таки засиял, широко раскрыв рот, обнажив почти все зубы — а не криво ухмыльнулся, как всегда. Абсурдно неуклюжая и непривычная физиономия, затем — отдаляющиеся уверенно теплые слова: «Конечно, Акс, ты всё увидишь», волной прильнувшее ощущение прикосновения и нахлынувший зной. Размытые от влаги глаза, сдавленные горечью.       — Чед, откуда… Откуда у тебя было сердце?.. Что ты мне передал… — из последних сил бормотал он.       — Что? — нахмурился тот, не давая угасать огоньку в зрачках. Он освещал путь, но своим собственным зрением, а не пульсирующей энергией сердца. Своей собственной волей. — У меня не было сердца, Акс. Они все были у тебя… И тебе… Никто ничего не передавал, не оставлял… Ни для твоих ушей, ни для глаз, — добавил он тише. Воздуха у него не хватало даже чтобы закончить слово. — Акс, ты же… Нарочно взял с собой… Те три сердца, да?       — Да, я… Так захотел.       — Ты уверен?       — Я помню то чувство.       — Помнишь… Но знаешь, что значило? Чувства… Ты их понимаешь? Я помню, как ты спросил меня, чего я хочу, когда я был с другой стороны. Прости, что мне приходится требовать этого от тебя, но я… Хочу знать правду. Прости, что я не до конца скрываю эту эту тёмную твоей жизни. И не смогу отвадить тебя от неё… Другим путём. Только заново вскрыть швы, и заново всё это начать… Сейчас. Поэтому я хочу знать, Акс: ты не думал, разве это… Не самый простой путь?.. Путь по кругу, без оглядки, без разбору… На нем ты хотел потерять всех близких… Перестать думать о чем-либо… Ты взял с собой три ненастоящих… Чужих сердца заместо своего?.. Думал, ими можно заменить чье-то настоящее?.. Думал оживить их, убивая своё настоящее сердце?!       Акс слабо соображал. Слова до него доходили очень долго и неполноценно. Ощущалась, похоже, в них некая тоска и разочарование.       — Знай же, что у тебя… Этого ни за что не выйдет. — бормотал, едва выдавливая по слову, Чед. Кажется, он задыхался. — Ты будешь жить, Акс. Знаю, что ты меня сейчас плохо понимаешь — оно и к лучшему… Ты будешь жить… С сердцем человека, которое… Не сможешь умертвить… И твоя душа не сможет его умертвить…       Акс слышал скорбь и тревогу, но не был в состоянии понять их природу. Скорбь — сердцем, а тревогу — головой.       — Ебаный ж, ты, блять… Извини. Не смог до конца держаться… Хотя у меня хорошо получался почти безэмоциональный и мало что понимающий верный… Друг? Хотя нет, с тобой просто невозможно было притворяться, что я что-то не догоняю. Какой же ты, блять, бесячий и наивный, думаешь, что знаешь больше всех! А сам-то о себе знаешь — хуй, да ни хуя. И сейчас, когда с тебя сбили все твои мысли, и ты наконец стал самим собой… Лежишь, как ребенок, и нихуя не понимаешь! — поток недосягаемых слов лился на него, будто бы для пытки. — Почему нельзя было хоть немного побыть таким? Хоть немного подольше, чтобы не мучиться ни тебе, ни кому-то еще?.. Ты такой наивный внутри, такой глупый, что никогда этого не понимал, или даже специально не хотел понимать! Нельзя было хотя бы не мучить меня?.. Я ведь не могу этого не высказать, и ты будешь всю жизнь еще страдать… Я ведь пиздец как зол из-за тебя! И, к сожалению, знаю, что от этого тебе будет больней всего. Я просто больше не могу держать злость в своем сердце, иначе оно пропадёт зазря. Ты… Тоже пропадешь, если твое останется таким же черным… Злым. Да, знай, что у тебя ни за что не выйдет жить злым.       Акс едва вынес из этого парочку слов. Как тяжело, оказывается, воспринимать столь тяжёлое, похожее на глыбы, падающие с неба, выплески чистого потока сознания. На сочетания гласных и согласных звуков, из звонкости и глухости, протяжённости и прерывистости, мозги уже никак не реагировали. Но вот интонации и дыхание возбуждали практически бесцветные, но выпуклые и рельефные влечения. Это неосмысливаемое нечто повелевало телом, приказывая дальше оставаться тут, с Чедом. Поэтому из последних сил Акс, сконцентрировав оставшуюся энергию на кончике языка и губах, пробормотал:       — Ты… Злишься?       Ровно в тот же миг раздался выплеск смеха, столь же устало-несчастного, сколь и весёлого. Живого смеха, какого Акс не слышал даже от самого себя много лет. Но что же тут весёлого?       Что-то коснулось опухших трещин его губ и тут же, словно по неосторожности, языка. Что-то приятное и тревожащее одновременно — ровно такое же неясное, двусмысленное, как тот смех.       На этом сознание Акса не выдержало и отключилось… Или, напротив, пробудилось? Он понял, что приоткрыл глаза на миг — миг, после которого все исчезло.       Всё погрузилось во тьму, и он в каком-то роде что-то видел, но не мог ничего разобрать, только знал, что меняются цвета и формы. Даже что-то слышал, но всё сливалось с гулом и ревом крови. И было противно от осознания того, что соприкосновение с тьмой происходит в очередной раз. Он проснулся окончательно или это был сон во сне?       Его дремоту разогнало крепкое месиво запахов, вспыхнувшее тёплые языки пламени и скоропостижное их угасание; рука Чеда с вытаращенными пальцами, направленная против этой вспышки темноты, и его будто заслоняющая весь свет спина.       — Чед… Надо выби… — пробормотал он, ища помощи, но остановился с тем, что испытал такое отборное, концентрированное тошнотворное осознание, что вылетающие жалкие, трясущиеся, эгоистично-молитвенные слова перешли в рвоту — и их заместила вся грязь, вся слизь, вся смешанная с желчью гниль, какая была в нём. И когда всё вышло — осталось только одно: сожаление, но не вгрызающееся отчаянными корнями, не сковывающее руки и ноги тоскливыми оковами, а какое-то единственно правильное, как казалось тогда, чувство, единственное, которое следует испытывать подобному Аксу человеку. — Чед, как твоя рука?..       Во рту было сухо и холодно до тех самых пор, пока туда не попала какое-то жидкое горячее вещество. Он мгновенно распахнул глаза, стряхнув рой капель горячего пота, и сжал рот. Над ухом кто-то не договорил: «Глоток любовной жижи беорна…»       Чед дремал в углу. «Что за?..» Справа крутилась вокруг древнейшая из всех, что встречал Акс, бабка с ковшиком в руке, похожей на ветку.       Её глазки, едва различимые под наплывом прозрачной кожи, злобно на него уставились. Мозги еще секунду обрабатывали фразу, которую кряхтела знахарка, пока не пришли к страшной истине.       — Не смей выплюнуть! — заверещала старуха и зажала своими тонкими сморщенными пальцами рот Акса.       Тому ничего больше не оставалось, кроме как выблевать всё себе же в рот. Он несчастно и подавленно исподлобья глянул на знахарку — та сурово кивнула. Он приказал себе отречься от всего, что держало его в этом мире и смириться с его мерзостью, после чего глотнул. Пришлось изрядно попотеть, чтобы его не вырвало еще раз.       — Как не вовремя ты очшнулся, ей богу, брат мой. Э-эх, да какой же брат мне ты. Дурной, да и только.       Знахарка отстранилась, умастила худощавую тушку на ковер и продолжила толочь в тарелке какую-то траву.       Акс через боль опустил глаза и увидел, что весь его нос — в крови, на нем — мешочек со льдом. «И это чудо-лечение, за которым Чед тащил меня на гору?», — замогильно пробормотал он. Старуха, к счастью, на то и старуха, чтобы подобное не слышать. Она преспокойно и даже как-то в умиротворенной рутинности продолжала свое дело. Парень готов был взвыть — он точно не за этим сюда тащился.       Он попробовал встать с пола, но с трудом двигался.       — Тьфу-тьфу, не ворошался бы ты, дуралей, — прошипела знахарка, не отрывая взгляда от тарелки.       Она крошила засушенные листья не толкушкой, а длиннющим желтым ногтем — это Акс знал еще с прошлого раза. Затем приготовленный порошок пересыпала в банку, да так, чтобы ни единой крошечки не оставалось — а если что-то прилипало к тарелке, то слюнявила палец и собирала это, потом стряхивая в банку. Затем наполняла её какой-то ужасной на вид жидкостью, перемешивала, добавляла снега, добавляла еще несколько ингредиентов, похожих на кашу. По крайней мере, так было в прошлый раз.       Хижина была точь в точь такой же, как у монахов, за исключением богатой коллекции банок, которыми было заставлено все пространство, и ярких ковров, закрывавших все стены, пол, и где-то даже сами банки. На таком же ковре, жестком и колючем, лежал Акс, и сдерживался, чтобы не почесаться сразу везде. Разноцветные краски тканей прикрывали дерево почти везде, куда падал взгляд, за исключением окон — за ними всё бело. В стекло залезали зеленоватые огоньки, которыми отливали самые разные сосуды из того же стекла. Будто по стеклу распространялась звенящими вибрациями и эхом голосов какая-то связь.       — Кто-то тебе башку потряс, — продолжила она, — да еще и грохнулся ты так оземь, шо спину перекрутил хорошенько, этак надо было тебе с самого высокого упасть… С этим я ниш-шо не помогу — сам как-нибудь оклемаешься, ей богу. Травы в таких делах не сильны. А сердце…       Она спрятала какую-то железку в ящик, дернулась, словно испугалась чего-то, и обернула палец в тряпку. Себе под нос она пробормотала ещё что-то про дьявола, но парень не исключал, что ему послышалось. В конце концов, его голове пришлось туго, и полагаться на неё следовало меньше, чем когда-то.       — Да уж, заметил, — процедил Акс. — Что с Чедом? Он живой?       — Луш-ше бы тебе пролежать дней десять, а то и двадцать, как велено… Внизу же всё равно затащ-щат на треклятые поля, ей богу затащ-щат, — подозрительно вдруг уставилась старуха в сторону, где, очевидно, находятся поля.       — Не могу. Дня три, не больше, — ответил парень. — Что с Чедом, говорю?!       — Ну, тогда и спина твоя больше трех лет не продержится, — пожала плечами знахарка. — Как сказал тот… Сказал Великомогущий, говорю.       «А мне столько и не нужно», — крутилась в голове мысль. Хорошо хоть, что думать и говорить он мог не как умственно отсталый.       — Но нос я тебе вылешу, эт можно, — старуха вновь пожала плечами и приподняла брови, как будто про себя уговаривая себя на это. Она уселась на корточки и принялась разглядывать свои пальцы.       Акс ничего решил не отвечать. Зачем они тащились на проклятую гору? Если бы он просто лежал на полу в долбаном домике — а делать больше ничего бы не смог, невзирая ни на какие тычки старейшины или Ла’Зуя — то было бы в сто раз лучше. Но нет же — нужно было потащить свой зад, которому вообще грозило навечное упокоение, в гору, мать её! К долбаной старухе, которая ничего и сделать-то толком не может! Еще и на Чеде, которому вообще надо было в ноги кланяться и именно его везде на себе возить… Как же чертовски обидно. Как же чертовски бесит. Как же сильно он сожалел, что натворил такого.       Акс, наверное покраснел от злобы, дребезжащей внутри, потому что старуха строго на него взглянула и проговорила:       — Да погодь ты бесноваться, дуралей. Какой ш прыткий ты, ей богу — переломался весь, а еще и рвешься с лечения. С другом твоим хорошо всё… Рука его, правда, воспалилась, но это ничего — это поправим мы! — она осторожно поправила белое одеяло, которым Чед был укрыт. — Помирать не собирается… — прошептала под конец.       Парень истерически рассмеялся, хотя хотел скорее зарычать или что-то вроде того, но новость была слишком недурной. Что ж, мозг, очевидно, еще не пришел в себя. «Спасибо тебе, знахарка», — пробормотал он и закрыл глаза. Вышло максимально по-дурацки, но он, наверное, и правда летел ко всем чертям с катушек. Лежать ему предстояло, видно, еще долго.       Как и Чеду. Тот молчал, в точности как отец, и не подавал никаких намёков на то, что собирается что-то говорить. Надо подождать — лучше ничего уже не придумать, горький опыт это мог сотню раз подтвердить. Хоть раз подождать.       — Ты бы поспал луш-ше. Как гарится, покамест глаза не сомкнешь — добра не найдешь, а знашт и вздремнуть не мешало. Это внучка моя…       — Умнее слов не слышал.       — Ой как напоминаеш-шь ты мне кой-кого. — задумчиво пробормотала старуха, не дав Аксу даже представить себе сон. — Ток вспомнить-то я никак не вспомню, память то уш совсем плоха! Эт я детям своим говорила, шоб они не горевали с того, шо отец их помер. Спите, говорила… Сегодня будет уже позади. А про завтра ничаво и знать не надо… Это я внучку́.       Акс не открывал рот и молчал еще пару секунд — пока не пришло в голову:       — Откуда вы здесь?       Старуха нахмурилась пуще прежнего, зароптала, забубнила, присела на какой-то пенек и уставилась на него. У нее морщин было не меньше, чем у старейшины, а волосы с бороды словно переместили на макушку — такой же бедный ручеек белизны, ниспадающий на плечи. Все женщины в деревне носили или платки поверх волос или закутывали головы в рубахи — не дай не приведи Великомогущий, увидит кто, вот позор-то будет. Очередные глупые театры, устроенные людьми, притворяющимися, что никакого театра нет.       — Как все, пришла вслед за Великомогущим…       — Нет. — остановил ее Акс, почувствовав ответное головокружение. — Старейшина рассказал мне, что якобы маги когда-то взяли и прогнали их сюда с Баабалла. Или напустили на них кого-то… Стой… — Акс поморщился. Что-то он совсем запутался. — В общем, что он ненавидит магов и все, что они делают, да и людей, которые верят магам…       — Маги, Баабалл… Вот как вы их называете… Сделали мнохо зла людям нашим, — пробубнила старуха. — Мужчина с женщиной, а женщина отвернулась от всех…       — Стой, я знаю эту историю! Какого зла? Это правда — то, что сказал он?       — Они много убивали, понасылали проклятия… Но рассказать об этом мы никому не можум. Но, глядишь, забудут об этом люды, помрет старый — да пустят их… И всё — по новой.       — Вряд ли у них выйдет. Даже, скорее всего, совершенно точно не выйдет. Охраняют вас не въебаться какие злые псы, если тебе и правда отшибло… Настолько злые и здоровые, будто им все на свете кости запретили жрать. Или не кормили ни разу при жизни, а после смерти сделали сторожевыми шавками… Только и услышишь, как зубы щелкнут — а головы уже не будет на плечах… Разве что, кажись, магические сердца их припугивают… — его эта мысль так пробрала, что теперь и язвить тормознутой бабульке расхотелось. — Знает такие? Видели их?!       — И точшно! — гаркнула вдруг старуха. И вдруг схватилась за лицо двумя руками, словно пытаясь сжать его, и охнула. — Как ш, знаю… Знаю ш… Собаки те — не волш-шебные… Проклятые тока разве… Но сделали их совсем не маги. Про магов никто не знал, кроме меня, да старейшины… Да еще и дочурки моей. Дочурка моя, хорошая моя… — вдруг впала в какой-то транс она.       — Так как вы хотели, чтобы впустили их? Магов? — закатил глаза Акс, наверное, что одни белки виднелись. Но вспышка боли промеж глаз, схожая с раздиранием ео лица железным когтем, заставила угомонить бушующую кровь. — У вас есть сердца магов? Или у кого-то они есть? Зачем они нужны, блять?       — Спасла я свою внучку, дуралей! Конешно знаю я, што в сердцах дело! Внученька моя-то… Она их сделает — псов етих, шоб защищали они нас! Она у меня умелица будет та ешо… Только вот не думала я… — она вдруг осеклась, возвела глаза к небу. — Когда родит ее дочь моя, выгонят нас на гору… За слова мои, шо спасительницей святой будет моя внучка, шо светлый разум ее нас всех спасает. Со внучатами жить станем тут, подальшее от всех. Я-то помню, шо да как надобно сделать, шоб спасти всех, вытащить из проклятых этих земель. Нельзя им жить здеся, погибнут… Достанут их те дураки… Скажут еще — шо несешь ты, старая? А я отвечу: помню я, как внучка спасла нас всех, как она наказала строго-настрого нам выжить. Прикидываются, наверно, злодеи. Я-то дольше всех них живу, я-то помню все, и как от магов спасались мы…       — Подождите! — перебил Акс. — То есть не демоны вас здесь заключили?.. Маги? — Его уже порядком раздражала эта так и норовившая вырваться из-под контроля беседа.       — Демоны… — она принялась шататься взад-вперед, пока вдруг не вскочила на ноги и не охнула еще тяжелее прежнего, схватившись за саму себя. — То просто магов так мы прозвали, что явились истребить нас супротив воли…       — Что?..       — Как же звали его, вспомнить не могу! Ты хлянь-ка, память какая никудышная! — старуха буйствовала не на шутку. — Прозвали ее дьяволом, ироды… А внучок оттого деру дать хотел отсюдава, да однажды и сбежали они, да поминай как звали. — она наконец уселась. — Так и осталась я одна здесь, совсем одинешенька. — грохнулась вдруг вместо стула на пол и забубнила что-то про демонов.       Акс тяжко вздохнул и догадался, что вряд ли еще чего-то добьется от нее, так что закрыл глаза и попытался уснуть. Вместо этого моментально дал знать о себе позвоночник, пускающий корни вглубь этой горы. Чем хуже земля — тем лучше это древо приживалось. Цветы, готовые уступить свое место прекрасного и нежного оперения, потихоньку срывал здешний ветер — который не даст ни единому плоду вырасти, да ниспадут все фрукты, от мала до велика, ко гнили мерзлой. Таковы были южные деревья, окруженные надлимливающим дыханием и хладом, корни подтачивающим. Таким деревьям точно не было надобности выживать среди прочих, богатых на урожай, и лепестков, что прикрывают устрашающие низы. Корни, похожие на тощие кривве кисти человеческих рук, на переплетающиеся пальцы. Нет-нет, да появлялись такие стволы в болотах, что проявляли и обнажали свои голодающие перста из-под трясины, изо всех сил вытягивая их из грязи и давая себе утонуть, но только крепче вязли оттого.       Аксу чудилось, что все призраки, что поселились в его гостинице, напряжены и разъярены чем-то. Что словно они утомились от постоянных снов и хотели выбраться оттуда, где засыпали с каждым разом только легче и крепче. Скольких ещё вместит эта рухлядь? Сколько ещё протянет, не надламливая деревце, гибнущее в парах тёплой от неостывших трупов топи?       Аксу не было ведомо, что те образы, кои посетят его разум в сей же миг, хоть и давно позабыты бесплодными скиталицами, но лишь ожидают своего очередного часа на ветвях этих неправильных яблонь, чтобы вновь стать цветами. Это те образы, что заполнили собой одну милую женщину, столь же хорошо знакомую его мозгам, сколь и тщательно оттуда выведенную. Кто-то говорил ему, что матери нужны ребёнку лишь до тех пор, пока тот выкармливается в её утробе, будто паразит, а затем уже не больно важно, кем ему быть опекаемым, ведь если не рассоединить их два тела, то одно из них, так или иначе, в каком-то смысле погибнет, или же придёт другой человек, которому мать будет настолько же близка, если не больше. Акс видел свою мать, Эйбель, медленно плывущую вдоль улицы странного города, где совершенно все дома уходили куда-то вглубь, в темноту, и переплетались, как дикие фруктовые деревья. Ее плечи плавно погружались все ниже и ниже ко дну — и следом искаженным шлейфом тянулась вереница цветов и фигур. Этот шлейф был как постоянно преображающаяся, но заключенная в строгую форму падающего света череда чьих-то событий, как закрашенная с помощью чьих-то красок прорва узнаваемых оболочек.       Матушка Эйбель, казалось, преследовала все время Акса: тот шёл хоть и впереди, но повернутый к ее лицу. Лица, впрочем, он не мог разглядеть, как и деталей содержания тянущихся картин, за исключением той единственной, что все написаны на золоте. Матушка Эйбель постоянно что-то источала из головы и живота, но пока Аксу также не удавалось разглядеть все это тщательно. Только некоторое время спустя он понял, что рассматривает все сквозь собственные ладони.       Это намёк? Это знак, данный во имя благосклонности и праведности? Это символ, уравновесивший наконец жертвы?       Всё, что источала матушка Эйбель из головы, сбивающим с толку образом расправляло крылышки и порхало вверх. Это были белые, похожие на снежинки осколки, наполниашиеся жизнью. Сама её голова стала белой и шарообразной, настоящей жемчужиной. Из жемчужины в один момент родилось что-то, похожее на человека, и Акс с удивлением узнал в нем свою сестру. Крошечную Афину обдавали волны белых бабочек и долетели до Акса. Из живота же Эйбель, изувеченного страшным продольным разрезом, сочилась кровь, вкус которой постепенно стал ощущаться во рту. Из этой крови Акс обрёл тело, как и нечто позади, нависшее над ним, и заслонившее Люс. Его облепляли, кидаясь на кровь, сотни бабочек-осколков.       Только теперь он смог оторвать почти приросшие к щекам и лбу фаланги пальцев. Только теперь он смог расправить руки, притронуться ими к корням-коленям, а затем вознести к небу. Только теперь он узрел удивительно молодое и человеческое лицо своей матери, распадающееся на облака бабочек.       Он выдрал из лица свои руки — и доселе пустые глазницы Эйбель заполнили чёрные слёзы, постепенно сгустившись в белоснежную ткань глазных яблок с тёмными зрачками. Точь в точь как те, что он привык видеть в своих проклятых призрачных снах.       Эйбель исчезла в круговороте тьмы, оставив от себя лишь тень. Потом чужие тени, сходившие с картин, принялись множиться и сгущаться. Свою же Акс никак разглядеть не мог.       Аксу никак не удавалось оглянуться, обернуться или плыть прямо. Он шёл ко дну. Из-за того, что Люс разогревал голый затылок, ему было хорошо видно все, отчего он отдалялся — но вдруг почувствовал, что в него что-то вселилось, пронзило насквозь — и вышло вперёд, не показывая лица. Нечто без чёткой формы, иногда прозрачное, иногда неосязаемое. Тогда Акс почувствовал ладони на своих плечах — из-за которых не мог обернуться — и вселяемый ими страх. Они тянули его наверх, к палящим лучам. Что-то коснулось его ещё не сформировавшгося до конца сердца, проделав дыру в груди, и прикосновением заставило гореть. Со всех сторон надвигались песни, убаюкивающие, а затем проводящие обряд посвящения в число приближенных к богам. Его стало бросать то в жар, то в холод, и трясти до одышки — пока над ухом раздавались слова обо всем том, что нависало над ним за спиной. До тех пор, пока не послышалось шуршание ветвей и стук ударов макушки о тяжёлые зелёные яблоки, и все вокруг не начило краситься в слои кисло-сладкого из-за раздавленных вишен. Акс тонул, но теперь не в воде, а в этих запахах и вкусах, и рвался наверх, от всего этого, но ноги уходили по колено в опавшую листву, а кроны заслоняли небо. Люс уходил за горизонт, посверкав и ослепительно жарко, и тускло-бардово, и морозно-недосягаемо. Акс выговорил мокрыми солёными губами дрожащее «мама», схватившись за живот, чтобы через миг задаваться вопросами, почему это сказал, почему плакал и почему старуха вдруг откликнулась:       — Э-их, так и звала меня внучка, покамест здесь была… Покамест не ушла на помошч брату своему, шоб тот не угробился… А потом явилися… Чи нет ешшо… — она запнулась. — Помню я, потому шо бегала за ними за гору…       Перед его глазами вновь — захлебывающиеся святыни, их молитвы да колыбельные, от которых мускулы живота слабеют и сжимаются внутрь. На кой черт они явились?       — Чего? О ком ты говоришь? — он приготовился ко сну. Поглядел на себя напоследок. Расстегнутая рубаха и задранные штаны; истерзанные голени, бугристые от шрамов, исполосанные ступни, мертвые и наполовину сломанные черные ногти, кривые пальцы, плоская стопа, покореженные колени; блестящая и практически гладкая, без волос, кожа на груди, слепленная как будто из заплаток. Один разрез на груди точно вдоль грудины. Живот, ошметками кое-как наползающий друг на друга. Кое-где выпирающие кривые ребра.       — Да шо ш ты кричишь-то на меня, а, дуралей? Потише ты, друга совсем не жалеешь? Как ж ему очухаться-то, коль ты его… Ай. — она махнула рукой. — Всем ты досадил. Хорошо еще, шо я схорониться успела…       Что-то никак в голове не всплывет, откуда тот продольный разрез.