Астролябия

      «Несётся кот вслед за лисом, рвётся изо всех сил за рыжим хвостом, слышится лаяние и тявканье ему уже во снах. Но преследует — в надежде догнать, увидев, как вцепился в шкуру лиса птенец. Однако кот стар — вот и не приметил, пригибаясь к земле, как хитрый лис нашёл свою нору да юркнул в неё, красная искра пламени под снежное сверкающее одеяло», — внезапное и непрошенное просветление, навеянное откуда-то свыше.       «Сон — как смерть, — размышлял Акс черствеющим разумом, — как ни крути, в итоге что одно, что другое тебя пересилит».       Ты ли это, погибель?       Акс долго лежал, тратя все оставшиеся силы на то, чтобы выиграть схватку со сном. Веки стягивались под натиском могучего врага, которого, пожалуй, никому не под силу в такие минуты сбросить со своего лица. И даже сила тяготения планеты сопротивлялась ему эффективнее, чем Акс. «Человечество существует сотни тысяч лет, но с этой напастью так и не смогло совладать, какое ничтожество», — бурчал себе под нос он, предвкушая новую встречу со своими неразговорчивыми друзьями в старом месте, где прежде бывал только ребенком.       Будь проклята Ям’Суф, хотя бы потому, что являла собой неизвестной природы причину безумных сновидений… «Какое противное слово — безумный, — Акс закрыл глаза, но пока еще мог подчинить себе ту безудержную струю, разношерстный и совершенно оторванный от реальности фонтан, который пока еще не набрал силу. — Все говорят его почему-то все чаще про что-то, что их необычайно веселит или удивляет. Идиоты, видел бы кто-нибудь в лицо безумие — навсегда отказался бы его произносить».       Акс встречал столько безумных, что в какой-то момент даже решил: «А почему это они безумны» — и тогда стало по-настоящему страшно. Безумие — ужасная зараза. Болезнь, которая превращает обычных людей в безумных, и о которой мало кто в общем-то догадывается, потому что думает, что безумцы — это такие уродливые создания, некогда пребывавшие обычными людьми, с пеной у рта, раз в час смыкающимися широко раскрытыми веками, которые бормочут всевозможный бред, истерически хохочут или рыдают, рвут на себе волосы, раздирают руки до мяса ногтями, и так далее. Но на деле безумие, таящееся над человеческим обществом, в миллион раз проворнее и хитрее скрывается от глаз и мозгов, отделив от себя небольшую часть — тех самых людей-животных — и выставив ее напоказ, якобы на этом оно и иссякло. Но куда большая его форма, неограниченная на деле масса, расползлась по самым потаенным щелям, забралась в такие норы, из которых притворяться может чем-то естественным и присущим тому месту.       Безумие, так или иначе, настигает всех и каждого, в разной степени. Нельзя, пожалуй, сказать, что все люди одинаково безумны, как нельзя утверждать, что у всех людей равные мозги. Аксу суждено было, после того, как он ушел из Циклонии, оставив Афину, столкнуться уже не с общеизвестным безумием, с которым иметь дело приходилось в Термии, а с этим самым «остальным».       Люди-животные — это страшно, хотя лучше говорить «люди, превратившиеся в животных», потому как сами по себе животные ничуть не ужасны, а, напротив, гораздо, гораздо лучше любого из живущих людей. Они не знакомы ни с чем, что может провоцировать зарождение среди них безумие, не знакомы с такими вещами, как жизнь или смерть, и потому, наверное, и были укрыты защитным покрывалом. Но когда люди превращаются в животных — это вдвойне хуже, чем обычные люди, но их вид их как раз и выдает.       Но не выдает он остальную добрую половину из того люда, на который остальная половина привыкла не то что смотреть без задней мысли, а даже в чем-то полагаться или равняться. Помешавшиеся на войнах вожди, которые любыми способами, подбрасыванием трупов своих же людей, разрушением памятников, убийством чужаков развязывающие войны. А если в войне не умирал хоть какой-то предводитель — то вставать на его сторону, чтобы не умереть, приходилось побежденным. Люди озлоблялись, и безумие подкрадывалось, как говорится, на своих гадких лапках. Ласкающие свое воображение мыслями о расправе судьи повергали народ сначала в шок, но затем человек адаптирующийся ко всему привыкал, и к повешению, и к гильотине, и к сожжению в метре от себя, так что мог даже не оборачивать головы. А значит — передавал жестокость через поколения. А значит — когда-нибудь у кого-то из их потомков в мозге что-то переклинит, и он станет жаждущим войны вождем. Безумие всегда рождало большее безумие в будущем, и оно не зависело от времени, являясь постоянным спутником человека. Как знание о собственной жизни и смерти.       Конечно, встречались Аксу и другие безумцы. Те, кто верил в продолжение рода с «чистой кровью», те, кто плодил детей для собственных нужд (хотя просто плодить детей безмерно — уже весьма сомнительно». Но думать о них Акс больше не мог — потому что видел перед собой порхающие, как рыбы в воде, белые глазные яблоки, все обращенные к нему.       — Ну, привет, ребятки, — вздохнул он.       Глаза в ответ ничего, хвала богам, не ответили (кажется, эти «боги» еще долго не отвяжутся от языка Акса). Не хватало только, чтобы они научились разговаривать. Будто мало того, что они показывают всё, что нужно и не нужно.       Глаза виделись не до конца четкими, их границы теряли резкость, если приглядеться хорошенько. Почему так — Акс плохо понимал, но предполагал, что это вопрос весьма глубокий, и эта их размазанность зачем-то да нужна. Не факт, что нужна ему, правда. Как бы они не перемещались вокруг, зрачки всегда обращались к парню, и неугомонно следили за ним — а он даже пробовал это проверять, резко оборачиваясь и надеясь застать хоть парочку отвернутыми. Он чувствовал невесомые взгляды даже тех, на которые опиралась его подошва, не позволявшие нырнуть в неизвестно куда. В просветах между глазами виднелась только чернота, так что, скорее всего, там попросту ничего не было до тех пор, пока они не решат наконец что-то показать Аксу. При попытке коснуться глаза протянутая рука проходила сквозь него, как будто там ничего и не было, не важно, каково их количество, и иногда при этом возникало отвращение, и пальцы чувствовали некую наполненность вокруг себя, мокрую плотность — но парень догадывался, что это проделки мозга, не желающего отвыкать от привычного поведения вещей.       Мозгу очень хотелось верить, что глаза реальны, и он всячески впрыскивал в конечности те или иные иллюзорные ощущения, фиктивные раздражения нервных окончаний. А может, что-то в тот момент происходило с рукой Акса, например, кто-то плюнул на нее. Но, так или иначе, мозги тут и правда будто бунтовали, хотя прежде всего и являлись виновниками всего бреда, который рушится на несчастного спящего — и это странно. Видать, глаза все-таки были чем-то посторонним в разуме, раз мозг силился слить их воедино со всем происходящим.       Откуда взялись эти бесконечные глазищи? И почему глаза, а не, скажем, уши или помидоры? Хрен его знает. На этом выводы из наблюдений Акса умолкали. Глупый мозг скручивался в трубочку.       Вскоре глаза стали, постепенно набирая скорость в своем беспорядочном движении, напоминавшем движение пылинок в огромных стеклянных бутылях, расставленных вокруг умывальников, мельтешить всё ближе и ближе. Те, что держали на весу Акса, тоже небезопасно подрагивали, и он сильно забеспокоился насчет своего здоровья. Хоть бы одна треклятая клетка мозга шепнула ему, что он не умрет, если грохнется во сне… Но куда там — все эти клетки, как одна, заглушая самих себя, били тревогу.       «Но как же они меня держат, если они неосязаемые?..» — перехватило у Акса дыхание. Видимо, это была озвучена запретная мысль, потому что в следующий миг он провалился вниз.       Чувства были странные. Не будь этого ужасающего осознания собственного падения, ему бы и невдомек, вероятно, было, что он летит прямо в лапы абсолютному ничему, неизведанной бездне в неизведанном черном загадочном мире. От него только быстро отдалялся рой глаз, и то — он не уменьшался в общих размерах, потому что, кажется, на самом деле был бесконечен, а только размывался больше и больше, тускнел и становился частью общей темноты. Куда он несется?       Ответ был получен весьма скоро: он летел навстречу чему-то столь же гигантскому и всеобъемлющему, как рой, с которого он упал. И это было уже каким-то темным, но всё же светлее, чем если смотреть по сторонам, не предлагающим ничего для зацепления взгляда. Что это за чертовщина? Толковать об этом не пришлось: он буквально через секунду влетел что было силы в очередное неизведанное массивное облако, чутка его перелетел, но затем вернулся к нему. Словно он был прицеплен к нему веревкой.       Бесформенная субстанция обтекала его, проникала в рот — и внезапно у Акса заработал рефлекс дыхания, но если быть точнее, он о нем вспомнил, и понял, что теперь не может дышать не усилиями мыслей. «Сраные облака, я хоть что-то в этой вселенной не буду пробовать на вкус?» К счастью, ничего, кроме ставшего рефлекторным отвращения и желания блевать, он не почувствовал — ни склизкости, ни обволакивания, ничего общего с тем, как его тело захватил рогатый маг. Только воспоминания.       Довольно скоро Акс приметил, что реагирует на него газ весьма нехотя, вернее — едва заметно колышется рядом с ним, а в остальном — проходит сквозь, как и глаза. Старые добрые глаза.       «Как не хватает каждоночного самоубийства», — мечтательно припоминал Акс. На самом деле порой было в тысячу раз хуже, чем сейчас — убивать себя хоть и для осознания мозгом было чем-то типа крышесносного встряхивания, со временем все менее ощутимым, но для подсознания — тем еще испытанием. Самым непростым оказывалось своими руками перерезать себе горло чем под руку попадется, когда не было времени на поиски подходящего приспособления. В ход шли разбитые бутылки, более-менее зазубренные железяки, пару раз даже обломки досок. Тогда Акс и подумал, насколько похожи сон со смертью, но это — не главное. Главное — он понял, что это и было его проклятие.       Очередное дурацкое слово, которое сделали приторным, слащавым, атласным — так, что оно аж поблескивало бы в лучах Люса, будь материально, а рот, его говоривший, лоснился после его произнесения. Сальное такое словечко, приросшее к языку медейцев как что-то обиходное и, что наиболее претило Аксу, безобидное.       Рогатый маг говорил о проклятиях и, можно сказать, подбросил пищу голодному до обмусоливания разуму Акса. Он совсем позабыл об этих словах — всплывали в памяти куда более яркие образы, одновременно со рвотными позывами и приступами ярости, — но припомнил, хрен знает зачем, прямо вот сейчас — когда задумался о своих прошлых и настоящих потусторонних развлечениях с ненавистном состоянии беспомощной отключки мозга. Прежде ему думалось, будто сны с ним случаются лишь когда он падает в обморок, но сейчас сильно в том сомневался. Причина была в чем-то совершенно ином, а такое впечатление, возможно, было верным, однако не причинным, а лишь проекционным.       Проклятия — это возмездная кара, которой подвергаются совершившие что-то супротив чьей-то воли. Наверняка подобным образом изъясняется значение этого слова в словаре. Что-то в нем правдиво, но чересчур уж эта фраза ублажает пристрастие к мистике: «возмездие», «кара», «воля». Нет в проклятии ни возмездия, ни чьей-то воли. Природа вездесуща и не являет собой что-то такое примитивное, как человеческая воля, как бы ни пытался народ оградить ее частоколом с надписью «неподвластно людскому пониманию». Воля природы — это то, что не существует на деле, а то, как хотел бы видеть каждый человек её: эгоистически претендуя на близость с этой природой, ведь, казалось бы, хоть воля эта и неисповедима, она даже одно название имеет с тем, что можно назвать результатом человеческого опыта и мышления. Полагать, что природа имеет мышление сродни человеку — это, по меньшей мере, было бы заносчиво со стороны любого обладающего этим самым мышлением человека. «Иначе — куча дерьма эти ваши аналогии», — заключил Акс.       Пусть и называется оно проклятием, но представляет собой не что иное как равновесие для этого мира. Оно выглядит, как этакое «ограничение», пожалуй, с виду. Так подумал и Акс, услышав о том, что рогатый маг не мог никого убить своей магией, если только сам от этого бы не умер. Навряд ли дело конкретно в его способностях — речь наверняка идет о сути магии в целом. Магию людям не доводилось изучать даже на процент от того, как они изучают реальный мир — а дела и там крайне скверно продвигаются. И хоть магия и приходит на помощь там, где наука оказывается бессильна — она не её антипод и не что-то оторванное. Если магия способствовала продвижению науки — объясняла то, как и почему работает природа — значит, она близка к науке и буквально сделана из того же. Очень разные для человека проявления одного и того же? Что-то вроде того… Возможно. Как бы Акс ни старался, он проверить этого пока не мог. Но скоро сможет — затем он и держал путь к Астролябии.       И внутренне истязался проклятиями, принимал собственную смерть долгие полгода ежедневно, отрицая её неотвратимость и прочее прилегающее. Ко всему этому приходит человек обычно уже перед лицом самой своей смерти, настоящей и неотвратимой. Смерть Акс, сон Акса, ведущий к смерти, и смерть в том случае, если у него не хватит духу наложить на себя руки — это были точно такие же смерти, но многочисленные. Человек ко всему привыкает вплоть до того, что любое действие начинает претить. Смерть претила Аксу — но он с ней сталкивался так много раз, что практически без колебаний готов был принять в практически любую секунду. Противиться будет только тело. Быть может, даже это и было настоящей сущностью тьмы… Но об этом даже думать настолько маленьким мозгом настолько сложно, что следовало бы отложить на потом. После привычки умирать дело — за целью.       Пожалуй, эволюция и правда зашла в темный, беспроглядный тупик, свернув вдруг в сторону развития сознания, разума. Лучшая форма существования человека — пожалуй, и правда мертвец.       Раз уж жило столько ублюдков на планете, Аксу можно было немного пожить — затем, чтобы разобраться. Что сбило эволюцию, так долго шедшую в правильном направлении, прямо-таки по мощеной дорожке вдоль оазиса, в бесконечную пустошь? Почему человек знает о собственной смерти, но думает о ней лишь для того вывода, что до нее еще далеко, что нужно еще успеть кучу всего сделать, если всё это через сотню лет образует прах и пыль? Какова ценность такой жизни, обрастающей с каждой секундой все большей никчемностью, облепляемой целями, служащими оболочкой для единственной — выживания и забвения тщетности этих попыток?       Знания? Главное знание, обесценивающее все прочие — и есть знание о том, что есть человек, а есть остальные, на которых он вовсе не похож, чужак и изгой, об исчезновении которого никто никогда не узнает. Продолжение жизни в потомстве? Превращение неуловимого сознания, освобожденного от причастности к пространству, во что-то, что будет страдать под стать создателю, в мясо, заключение его в плоть — отвратительно. Развитие? Гордый и полоумный человек никогда не пойдет на такое развитие, которое приобщит его к «неразумным» зверям, живущим в лесу, а все остальное развитие не приведет к таким изменениям, которые избавят его от страданий. Он — паршивые детали, которые не подходят машине-природе, губят её. Человек будто сам отделен от своей природы. И для чего эта природа, будь то магия, наука, что угодно, родила то, что отделяет себя от неё, а не беспечно сосуществует по указке?       Акс запоздало среагировал на то, что чернота перед ним принялась рассеиваться, формируя что-то необычное. Сначала клубы дыма просто бестолково вращались вокруг него, затем стали замедляться и становиться будто бы тверже. При этом они местами светлели, проступали целые белые пятна, и волокна проявлялись, как сплетающиеся полосы. Еще до того, как картина перед глазами установилась неподвижно, Акс догадался, куда его забросило на этот раз. На него уставилась, неудобно сев на краешек деревянного стула и сложив руки на груди, Афина.       «Вот черт», — шикнул Акс, и неожиданно слова донеслись до его ушей. Афина дернулась и еще пристальнее, словно очнувшись ото сна, на него воззрилась. Её бровь нервно подергивалась, ступня шлепала по голому полу, из-за чего неустойчивый стол покачивался с одной ножки на другую.       — Ты меня бросил одну и ушел со спокойной совестью? — звук исходил не из её рта, а из горящего, как у магов, сердца. Тёплые и густые вибрации складывались в неразборчивые звуки незнакомого языка, которому, тем не менее, удавалось внемлить.       «И правда, в прошлый раз нормально не поговорили», — нахмурившись, Акс подошел к столу и сел за отставленный будто специально для него стул и, к счастью, не провалился.       — Похоже, что так.       — Ты идиот, — просипела Афина и опустила голову. — За что? Я что, настолько много ныла, что нельзя было вынести меня еще хоть немного? Так много ела? Так медленно бегала?       — Нет, бегала ты неплохо… — припоминал Акс. — Хотя я тебя чаще всего на руках носил.       Афина всхлипнула. «Это всё, что ты ответишь, идиот?» — прикрикнул на себя Акс. Все-таки она — его сестра, так ведь? Провела с ним восемь лет жизни, так ведь? И никого, кроме него, не имела, верно? Никто его не спросил, нужна ли ему сестра… Но никто и ее не спрашивал, хочет ли она из миролюбивого бытия выродиться в существование в тухло-дерьмовой Термии… По крайней мере, она имела право знать.       «Но это — не она», — напомнил себе Акс. Перед ним — что угодно, но не сестра. Иллюзия, созданная из газа. Собранный по клочкам диалог из обрывков воспоминаний о том разговоре… Мозг ловко может подделывать почти любой разговор с любым человеком. Вперемешку соединить чью-то фразу с лицом, как угодно ему… Удручало лишь то, что именно его мозг самостоятельно этого хотел — а выходит, и он сам. Вина за то, что так ничего и не рассказал.       — Я знаю, что ты меня не слышишь, Афина…       — В каком это смысле? — вскинула она бровь точно так же, как делал это Акс.       — …Но я всё же расскажу. Думаю, это нужно…       «Мне», — договорил он про себя. И точно.       — Я до четырнадцати лет жил в Термии, насколько ты знаешь. Термия… Да, это ты тоже знаешь, но это та еще дерьмовая община. Люди здесь готовы друг друга на части порвать за еду, а некоторые так и делают. И со многими из них я встречался уже в семь или восемь лет… Я плохо помню — я старался забыть, но с груди и живота шрамы убрать не получилось, так что я много чего помню. — он сглотнул, почесал подбородок. — На самом деле для ребенка Термия — это хуже любого подземного мира… Определенно. Головорезы ищут детей, чтобы избить или даже сожрать, пограничники — чтобы трахнуть их за еду или гроши, которую головорезы и отберут. Ходить по улицам можно только там, где есть толпа… Которая, впрочем, никак не среагировала бы на исчезновение кого-то. Я сталкивался с головорезами и верил, что так и должно быть. Что есть в городе те, кто может по желанию просто брать и делать с другими то, что хочет. И что никто не это не в ответе. Что ж, возможно, такое есть и везде… Но в Термии — про которую никто не вспоминает — это выражено ярче всего. Из неё бежать невероятно трудно, как ты можешь помнить…       — Я помню всё это, Акс, — горько ответила Афина. Её кожа приобрела свечение… Сложно сказать, какого цвета.       — Да, наверное… Но нам все же удалось. Сбежать в Циклонию, где хотя бы нет разбойников, где есть еда, где иногда не несет дерьмом… Где можно какое-то время жить на улице.       — И добывать еду своим телом? — еще горче прошептала девушка, зарывшись в свою широкую куртку. — Саму себя раздавать всем, чтобы выживать?       Акс, будто получив удар под дых, сбился с дыхания и забыл, что хотел сказать. Чтобы оправиться, ему пришлось что-то проблеять и осмотреться, сконцентрировавшись на знакомом бедном доме.       — Я вернулась в Термию, насколько ты знаешь… И я ни за что бы не родила здесь ребенка… Он бы тоже мог оказаться больным, без лекарств нельзя было. Мы… — она сглотнула. — Мы с Жаком собирались подождать, пока он заработает денег… И уехать в Тоташ или куда-нибудь, но подальше с проклятого юга… Он нашел меня знаешь, как? Когда пришел в бордель с проверкой и обнаружил тринадцатилетнюю девочку в одной из комнат! Тогда я решила, что лучше уж буду с ним, чем со всей Циклонией.       Акс не мог поднять взгляд… На образ Афины.       — Я… Знаю. Но у тебя была еда… Ты выжила и была иногда сыта даже… А я проверял, чтобы хозяйка борделя не позволяла кому-либо с тобой плохо обращаться… Хотя понимаю, что она делала только когда я приносил деньги… Я не знаю.       Надолго вступила во главу их неумелых словесных потуг тишина.       — Выходит, ты знал, что со мной? Почему ты не брал меня с собой… Туда, куда ты пропал? Почему оставил в этой чертовой дыре? Почему ты был не со мной, а непонятно с кем? Ты отдал всего себя не мне, единственному близкому человеку?       — Потому мне нельзя было… Джек… — Акс решил, что раз уж он во сне, то можно и назвать это имя. — Он говорил, что я должен выжить, чтобы получать немного денег и находиться под защитой… Но мне нельзя было говорить, что у меня есть ты. Иначе они убили бы тебя, ведь главный рычаг управления для наемника — и есть родственники. Наверное… Я выжил первую неделю, и потом стало легче… Потом появились деньги, которые я и отдавал твоей хозяйке через трех человек, доплачивая при этом еще и им… Все двести бразов уходили на это. Если бы только наши родители не бросили нас в Термии… Или не родили там… Ничего из этого бы не случилось, — Акс сжал кулаки и ударил по столу. — Если бы не было в мире Абаддона… Магов…       — Как всё складно у тебя вышло!.. — с укором возмутилась та. — Обвинять ты можешь кого угодно, Акс. Ты сам обрек себя на одиночество.       — У меня не было выбора! — беспомощно в скинул единственную руку Акс. — Я не знал, что еще можно делать! Я ничего, кроме как драться, не умел! На стройке мне бы просто не платили… Как и везде. За меня некому было бы вступиться, пойми, Афина, и родители не оставили мне выбора! Ты заслуживала жизни… Тогда я думал, что все заслуживают жизни, но не понимал, почему ее отбирают другие люди… И я думал, что обязан сохранить твою… Я не предполагал, что, может быть, лучше было бы просто нам с тобой покончить с собой…       — Что ты такое говоришь, Акс… — испуганно и словно не веря своим ушам пробормотала девушка. — Мы бы умерли… Но только не наложив на себя руки… А борясь с этим — даже у этого твоего Джека. Ты мог бы заниматься чем-то другим, а не этим… Ты был куда распутнее меня.       — Но я так не думал… Не знаю.       — А Чед?.. Это из-за него ты… Не смог спасти меня?       — Нет, это не он. Он тут не при чем, нет…       — Это из-за него ты так изменился? Из-за него убил Жака?..       — Нет, нет… Чед, он всего лишь человек. — Акс задумался, продолжая качаться на стуле. — Чед не мог заставить меня такого делать… Извини. Я думаю, что меня обязывали родство, может быть, время, проведенное с тобой…       Он пытался краем глаза разглядеть, что выражает лицо плачущей Афины.       — Но я был скован этим… И в самый последний момент готов был отдать свою жизнь за твою, но не смог. Это… Да, из-за Чеда. Но он ничего не делал…       — Хочешь сказать… — приостанавливаясь на рыдания, выдавливала слово за словом Афина. Её лицо испускало мягкие лучи. Можно сказать, она светилась от несчастья… Не очень здоровым цветом. — Что ты… Понял… Что твоя жизнь… Теперь такая… Чертовски важная… После моей смерти?.. Что ты мог решать за себя?.. Невзирая на мои страдания, мою острую боль?..       — Нет, что ты, — помрачнел Акс. — Моя жизнь… Она как жизнь какого-то из тех муравьев, что я раздавил нечаянно сапогом… Я даже не уверен, миллион или сотню их я раздавил случайно, не зная об этом…       — Значит, и моя?       Они помолчали ещё какое-то время. Акс никак не мог думать одновременно и об Афине, и о себе… Впрочем, как и всегда.       — Жизнь для меня — худшее проклятие… Знание, что я живу, что все знают, что живут, и что я живу… Но точно так же, как и другие жизни. Поэтому я всего-навсего доберусь до нее, — он с некоторым вожделением представил себе огромный механизм, расположенный посреди садов, на самом севере континента. — Астролябия… Она расскажет, почему всё случилось так. Это будет последнее, что я узнаю в своей жизни.       «Нет, что ты…» Дело вовсе не в Джеке было, что уж скрывать. Дело вовсе не в той проклятой шайке злодеев, не в угрозах и опасностях. Просто тогда ему нужна была не сестра — ему нужна была Матерь… Сейчас, твердя себе под нос, точно заклинание, эту идею о жизни, он мог немного отойти от чувств жалости и вины перед Афиной.       Матушка Эйбель. И что было нужно ей?       — Почему?.. Я ведь… Просто хотела жить! — выплескивала Афина на Акса. — Почему ты не любил меня?!       — Я… Я не знаю. — грех, вина, обида — можно сколько угодно вспоминать слова, означающие это состояние.       «Я должна дать ей выжить! Я любой ценой должна постараться!.. Если это поможет еще и всем… Афина не заслуживает смерти, она должна жить!» — выплескивала Матерь в свое оправдание, наверное, надеясь искупить грех. Словно оно могло так работать.       Отец не молчал в ответ.       «Ты понимаешь, что случится с тобой? Ты всю жизнь отдашь этой машине! Что буду делать я и твои дети? Ты же бросишь нас!» — как только Акс прорычал эти слова, словно гноящийся смердящий клочок слетел с языка отрубленной, подлежащей удалению конечностью. Эти слова — вот что бормотал отец, когда ему исповедалась мать. Воспоминания, что никак не могли его отпустить, что сохранились бессвязным потоком звуков, но не целостной мыслью. Теперь… Они отпустят его? Теперь их призраки уберут свои руки от его души?       Как же он их ненавидит… Сколько же еще в сознании затаилось таких?       Всё вокруг начало интенсивно накаляться и трястись. Тряслась желтая стена. Каждая отдельная дощечка вибрировала наподобие струн, быстрее и быстрее раскачиваясь взад-вперед. Дрожали вазы, но без сопутствующего глухого звона глины, только трещины их покрывали сплошной тенью разрушения. Как и картины, которые вместо того, чтобы падать, стучали о стены и тоже бились на осколки; как и комод, и тумба, и вся посуда — всё расходилось по швам, с треском обваливалось и сыпалось клочками, пропадая куда-то.       И по коже Афины, как чёрные вены, разошлись трещины. Они все кромсали и кромсали полотно болезненно яркой кожи, пока та не стала осыпаться мелкими острыми частичками, похожими на хвою.       Акс посмотрел на руку — и понял, что сам трескается, разделяется на несколько больших кусков, которые затем разделяются на более мелкие, и так далее — поначалу кожа, следом мышцы, а там и кости… Хотя он продолжал видеть всё и без глаз.       Он рушился вниз — под пол, затем еще ниже — а куда? Куда? Куда?!       Бесконечный полет, в бесконечность которого беспрекословно веришь. В неизбежную смертность самого себя, в обязательную кончину — до того мига, который не кажется мигом вовсе, а такой же нескончаемой продолжительностью, когда сердце едва не разделяется напополам одним молниеносным надрывом, а перед глазами, да и вообще где-либо всё исчезает. Но не просто исчезает — а без одолжения представить хоть что-то взамен этого, без одолжения сил на то, чтобы понять хоть что-то, а также без сомнения быть уверенным в чем-либо. В том, что ты падаешь в пропасть, в том, что достигнешь конца, в том, что ты вообще падаешь, в том, что умрешь и что выживешь, в том, что ты живешь вообще… Наверное, один из тех моментов, таких кратких, когда любой человек теряет разум и превращается в совершенное ничто — потому как не мыслит совершенно и не воспринимает совершенно. А спустя этот миг… Открывает глаза и встает с кровати или пола, как ни в чем не бывало — и только тогда понимает, какой же глупой была его молниеносная одержимость сомнениями, каким глупым был весь его сон.       Конечно, Афина никогда бы так не говорила. Он и не слышал ее голос по сути. Это он говорил ее устами сам с собой — потому что так было легче. Конечно, картины должны были упасть, а стены — треснуть пополам, это он понял еще даже во сне. Конечно, ему следовало также заметить и то, что Чед часто морщился в Термии, касаясь своего плеча, и странно глядел на него, когда Аксу вздумывалось жаловаться, — верно?.. Но он не мог, введенный в это мерзкое состояние полусна, когда понятия не имеешь о том, что попал в сон, а может и имеешь, но то — какие-то лишь сознательно-затерянные подозрения. Что же, он не мог этого прежде — но не теперь.       Теперь все точно получится, теперь их сможет остановить одна только смерть. Скорее всего, не найдётся такой Афины, такой женщины или такого мужчины из прошлого, который сможет вогнать в такие глубокие и отвратительно близкие к безумию, к потаенному желанию, отрицающему всяческую дальновидность и остроту ума, как это делала она — память и жажда мести. Почему-то у Акса никак не выходило, как у прочих людей, скрашивать и высветлять воспоминания неосознанно, почему-то его мозги на такое не были способны самостоятельно… Не зря спрашивал вот из раза в раз тот же Джек: «Акс, ты помнишь?», ожидая непонятно какого ответа. Не зря Чед спрашивал с надеждой, не гложет ли гнев его. Все было не зря!       Теперь они всё преодолеют, теперь им точно удастся добраться до Тоташа… А что, если двоим? Добраться, в смысле, и остаться там? Акс взлетал все выше и выше, разбивая крыльями слои воздуха, слои мыслей, предрассудков, рассудительности. А что, если отречься от корней насовсем? Отбросить тьму?.. Ведь свет — известно что такое, это — истина. А вот тьма — что есть она?       Что, если оставить только его и Чеда, в Тоташе, в стране, где у всех все хорошо? Там, где им удастся жить без каких-то оглядок? Могло ведь случиться все хоть раз по-хорошему?       Мог ли он положиться на будущее, ненадолго выкинуть из головы прошлое?.. Да нет, это вряд ли. Что будущее, что прошлое — все одно. Если твою корову украли — то ты будешь мстить, держа в голове прошлые обиды… Но в то же время и желать воплотить свою расправу, добиться своей справедливости в будущем. Такие уж дела.       Ни для единого человека нет никакой разницы в том, на что ему полагаться: грядущее либо минувшее. Слишком они иллюзорны, чтобы можно было поверить в их существование. Скорее уж сознанию привычно отделять себя от окружающего бедствия, разделяя существование полоской на две части: то, что случилось, и то, чего еще не произошло. И самому сознанию приходится ютиться именно что внутри самой полоски. Так намного легче убеждать себя в том, что не составляет особого труда и контролировать все вокруг себя… И вот это — очередное хрупкое самовнушение. Вряд ли человек вообще может крепко поверить во что-то, кроме того, что сам он есть на свете, и что этот свет есть вокруг него. Все прочее — лишь надежды.       Так почему бы и ему не попробовать понадеяться? Провести ладонью по небу, зачерпнуть и испить несколько его частиц, орошив душу хрупким, не в пример наивным и прозрачным светом? Может, преломленный через пальцы свет и станет его душой?       Старуха возвышалась над ним, бросая прямые взгляды, привычно веселые и такие же громкие, как возгласы, необычайно грустно и утомленно.       Может, стоит поверить хоть раз не душе, а своему разуму? Тому, что только обманом всю жизнь и занимается. Тому, что, возможно, столь же осознанно поступает по отношению к нему, что и сам Акс по отношению к разуму?       — Что случилось? — нахмурился он в ответ. Пахло странно.       — Друх твой шо-то не шевелится… Я тут внучкину травушку подожгла.       Он умолк на мгновение, поняв, что весь свет, который еще недавно якобы наполнял его легкие, расстворился в черноте. А может, никогда и не имелось у жизни для него никакого «света».       Вот, к чему приводят вера и надежда.       Аксу показалось, что он снова попал в ту же бездну — но на этот раз она длилась точно не миг. Как могло все так резко ухудшиться? Воспаление оказалось гораздо серьезнее? Он так и не отошел от рогатого? А может… Может, Чеду и правда пришло время? Те года, которые он практически подарил Аксу — сколько оставалось помимо них?       Он подорвался с кровати и тут же упал на пол. Старуха подняла его, оказавшись на удивление сильной. Спину прокалывало сотней шипов, как если бы каждый миллиметр нерва, заключенного в защитный строй позвонков, оголили или, более того, защемили меж этих косточек, как будто этот ряд, выстроенный в шеренгу, разбила артиллерия — и их куски врезались в защищаемые нити осколками и резали их. Пахло по-прежнему скверно — видно, от старухи.       — Надо б похлядеть его, — пробормотала знахарка. — А то помер…       — Спаси! — выпалил Акс, проталкивая слова сквозь сжатую глотку — но не удержался и завопил. Надо спасти Чеда! Но… Как?       Как, черт подери? Он не мог?       В хижину ворвался кто-то. Акс хищно отпрыгнул, ощущая угрозу всем нутром, с единственной мыслью — «Лишь бы не этот ублюдок!». Разумеется, в дверях стоял он — уродец Ла’Зуй. «Что ты здесь делаешь, ублюдок?» Тут же его пробрало и парализовало от взгляда, который он всеми силами пытался игнорировать — направленного, как прежде, прямо в лоб, но означавшего совсем не тупую ненависть в ответ на ненависть.       Огромный, Ла’Зуй не помещался в двери — так то приходилось наклоняться. Его глазищи сверкали зелеными звездами, подобравшимися на смертельно опасное расстояние — тем более если знать, какая за ними скрывается душа. Два острых, как ножи, взгляда вцепились в глотку и заткнули ее надолго — выглядывая из-под стены… Такие же показались из-под пола. Нельзя было и шелохнуться — пока они пялились в упор, но при этом можно было ощутить их сбоку. Точно такие же злобные оккультные глаза, глаза тотемной жути — как взгляд пускающей слюни на твою связанную тушу собаки, который Аксу приходилось видеть раньше, но никак не со стороны того, на кого натравили животное.       Они подкрадывались, подползали под полом, со спины — не позволяя смотреть, не позволяя двигаться, а только надеяться на то, чтобы остаться незамеченным или помилованным. Но звезд становилось чересчур много — они летели с ночного неба, выявляясь среди разноцветных, но теперь потерявших все свои цвета ковров и тряпок, и просвечивались, показывая, что явились по чью-то душу. Старуха куда-то исчезла — а вместе с ней и вся защита, на которую едва ли можно было рассчитывать.       Стало настолько темно, чтобы видны были только зеленые точки, постепенно превращающиеся в круги. Зрение размывалось — и превращало всё в размытые, нечеткие очертания. Они соединялись в ряды, похожие на червей, зеленых червей посреди черных мохнатых стен — будто тех не существовало. «Вот ты где», — раздалось наконец отовсюду.       «Чед! Чед!.. Спаси…» — вопил Акс в голове. Но Чед только сидел, бессильно бросив руки на ноги, с закрытыми глазами — но лицом не своим, а лицом, которое Акс едва умудрился узнать. Лицом отца, что было видно лишь пару раз, когда сходились звезды и настроение у него было достаточно хорошее для игр. Черви начали кружиться, ковры — превращаться в какие-то щупальца и двигаться. Получился водоворот, на который Акс уже не обращал никакого внимания, но почувствовал свободу в голосовых связках — и закричал. Провалился куда-то, повис где-то.        Почувствовал влагу на своих щеках. Акс крепко зажмурился, затем в уши ударили причитания знахарки, в нос — запах очередного зелья этой сумасшедшей. Открыв глаза, он застал хлопотную обстановку, быть частью которой ему вовсе не хотелось. Она как раз вылезала из какого-то погреба, который скрывался под самым большим и толстым ковром. Что за погреб? Интересно, насколько глубокий? Знахарка тихонечко, стоная, вылезла из него, скрипя лестничными ступеньками, и бабахнула крышкой. Тут же заметила, что Акс проснулся:       — И шо ш ты очи открыл? — прокряхтела она, как обычно, почти криком. — Я ш только намазала тебя снадобьем.       Акс не отреагировал никак. Он был насквозь мокрый и пронзенный стыдом. Что за мерзкий сон… Сон во сне. Его уносило куда-то, откуда люди обычно не откликаются на зов.       Тогда знахарка пнула его ногу прямо по пятке. Акс вскрикнул, выругался, и почти заорал:       — Ты чего? — Капельки пота выстрелили с губ и улетели далеко. Он весь был покрыт, как утренней росой, холодной соленой жидкостью поверх очень жирной кожи.       — О, так живой ты шоль? Ну хвала хосподу, гроб колотить не придется. А то эти ироды без гробов да без могил хоронят — всех в реку швыряють да в лес относять.       Разве у реки не было могил? Акса пробрало от настолько внезапно поступившей информации о настолько диком ритуале. Хотя навряд ли это был ритуал — скорее вынужденные меры… Да какая к черту разница сейчас? Он с трудом закрыл ладонью лицо и позволил себе одно судорожное содрогание — предварительную стадию истерического рыдания — но лишь ее. Как же он ненавидел сон… И с каких пор они вообще стали так его донимать? Пот с бровей и ресниц стекал в глаза — так что пришлось проморгаться. Весь в каком-то дерьме.       — Дуралей, взял да друга своего чуть не разбудил… И зачшем тебе глазья вылечила, эх?       Акс удивленно поморгал еще и понял, что веки и правда не стягиваются в стручок от боли, а через глаза не простреливает чернеющая боль, если поглядеть вправо или влево. «Неужто и правда своей травой что-то мне там исправила?» — поразился он и молча лежал, двигая глазами в разные стороны и наслаждаясь четкости всего вокруг, минуты две. Потом он вспомнил, что старуха сказала и про Чеда что-то. Но его он нигде не видел.       — Спасибо за глаза… А где Чед? — припомнил он сон.       — Лежит вон, — укоризненно сузив смеорщенные впалые глаза, ответила старуха. — Шо делать с ним мне?       Выходит, он переместился из угла, где лежал, согнувшись в три погибели, на койку… Что-то в этом парню не нравилось. С хрустом, вдвое громче чем Акс, она разогнула колени, распрямила ноги, а сама сгорбилась — так что осталась примерно той же высоты, что и была, сидя на корточках. Медлительными шаркающими шажками она двинулась к Чеду, по пути приговаривая:       — Лишь бы не поплохело от травушки-то моей…       — От какой такой травы, старуха? — нервно спросил Акс.       — А ты носом шмыгни, да почуешь, дуралей! У чшеловечка не так много глазьев, шоб носом не дышать!       Акс внезапно задумался над этим и даже согласился. «Забыла, наверное, сумасшедшая, что нос сло…» — он рефлекторно потянул воздух носом, и у него вышло. «Что за дела?» — ошеломленно пытался осознать Акс, что произошло.       В голову давно позабытым зарядом пальнуло воспоминание. Каждый раз, когда матушка Эйбель приходила домой, она пахла о-разному, причем совсем не так, как она могла бы пахнуть по утрам, лишь изредка повторяясь в запахе. Это был вовсе не приятный запах, но едва ли мальчишкой он обращал на это внимание, пока слушал и думал об Астролябии. «Черт, да что изменилось-то?» — скривил он губы. Но пока что догадка до него только по-пластунски ползла, маячила где-то на задворках, где обычно подобные мысли так и помирали, засыхали, как будто лишенные воды выставленные на улицу цветы. Бутон трепетал, не зная, скукожиться ему и кануть в забвение, или же, напротив, найти в себе силы расцвести и издать мощный аромат.       — За два дня еле вылечила носопырку твою, хорошо же тебе кто-то! — ехидно прокряхтела знахарка. — Кто тебе токма лоб-то расшиб…       Пока Акс пытался опомниться, уложить в голове те факты, что, с одной стороны, его нос здоров, а с другой — он валялся не вставая два дня, старуха наконец добралась до Чеда. Пока он ворочался — на веки что-то стекло со лба. И наконец он смог услышать этот запах — вонь крови, свежей, злостно вынутой из вен. «И правда, откуда?»       Все люди в мире пахнут по-разному. Это могло бы быть так полезно — иметь прекрасное обоняние, но природа и этим обделила человека. Слепой половину жизни, со слабым носом и слухом — таким, что даже не в силах узнать об опасности, предостерегающей за несколько метров, скрытая от глаз. Всё оно, без сомнения, заканчивается в мозгах, но те могли бы впитывать намного больше информации и прекрасно с этим справляться, вырисовывая картину, похожую на истину. К чему такие лишения, вынуждающие мозги так много домысливать? К чему человеку мозги, которые заставляют его постоянно пребывать в сомнениях и быть не то что уверенным в собственном незнании, а даже не подозревающим о нем? Вынудившие его однажды научиться мыслить и, следовательно, понять, что он существует и погибнет? Недоразумение.       Мать пахла каждый раз по-разному. Разными людьми… А в последний раз — именно так, как сейчас. Цветок взмахнул лепестками и птицей вспорхнул, выплескивая едкий и приторный запах. Дребезжащие догадки, которые расцветали, даруя знания, но не даруя смелость рассудить, хорошо или плохо то, что они выстояли против забвения. Акс ощущал его. Он ощущал, что к нему летит на крыльях понимание. Мать Эйбель, которая приходила вусмерть уставшая, с красными глазами и дрожащими руками каждый день, источая запахи других людей… Ну и глупости. Даже если так — что изменится? Что, черт его подери, изменится?       — Шо-то не нравится мне он… Так и не дышит, — громко гаркнула знахарка и засуетилась. — Ох, беда-беда, огорчение… — внезапно стих ее голос. — Как же ж так, жив ведь должон быть… — она три раза постучала по доске.       Внутри разбухло до такой степени, что буйством зелени забивало свет, забивало все — а снизу, у корней, начинало подгнивать. «Будьте вы прокляты, монахи! Будьте вы наказаны за все, что сделали!» — Акс и сам задыхался.