Астролябия

      Почему нельзя просто взять и на самом себе использовать то проклятое заклинание самопожертвования? Чед не дышал… Почему-то никто ему не сказал, что работать оно будет только в том случае, если это позволяют мерзкие магические твари! Возомнили себя богами?       Это все их слепая вера… Вернее, даже не вера — а какая-то тупорылая убежденность, что раз они сильны над людскими телами, то сильны и над их жизнями! И это его убежденность, что Вселенная подчиняется каким-то правилам… Нет, она никому не подчиняется. В ней нет места законам. Она — беспощадная, неподвластная никому прокаженная и неразумная обитель всего плохого, что только может быть… Она — бытие, которое приносит всем только страдания под страхом еще больших страданий. Она искоренит любые наивные побуждения, любые попытки почувствовать себя в ней хоть немного в безопасности и спокойствии. Она вырвет с мясом мозги, примется освежевать тело и запрет в пузырь душу, засунет ее в желудок змеи, поедающей саму себя! Кто вздумает предположить, будто он может с уверенностью взойти на борт паровоза и отсиживать в нем задницу, мало беспокоясь о своем движении — тот в миг окажется под колесами, распиленный ими на три куска.       Чед не дышал? Возможно, он на самом деле задыхался от той гадости, которую ему подсунула старуха… От которой задыхался и всю свою жизнь. А может и не жизнь, может, только позднюю ее часть?       Мысли Акса походили на бушующий океан, наполовину скрытый за непроглядным влажным туманом, угрожающе стремительный и переменчивый, готовый любую мощнейшую волну разбить о камень и превратить в рой капель, не имеющих уже никакого значения во время штормового ливня, любое слабейшее колебание морщинистой серой поверхности умчать далеко и наделить великой силой, готовой перевернуть землю, по которой она пройдет, в пустынь, перевернуть каждое встречное препятствие, выбросить его прочь, затянуть в пучину, двигать толщи воды наперекор течениям и перенаправлять эти течения, смещая на сотни километров в сторону. Да, вроде того… А может быть, он и был тем самым корабликом, которого метало по волнам — и оттого в голове творился кавардак.       Наверняка знахарке было абсолютно плевать на риск… Она привыкла видеть смерти и навряд ли различала значимость отдельных жизней. Что же, наверное, и Акс бы пошел на риск с напором, если другого варианта не оставалось. И он также до дурного привкуса повидал смертей, как и знахарка, и, пожалуй, не сомневался, что все жизни человеческие одинаково никчемны, бессмысленны, исчезновения которых, неважно в каких количествах, никогда не привели бы к чему-то вроде сожалений со стороны природы. О людях жалеют исключительно самым эгоистичным и наивным образом люди. От этого он приходил в ярость, не меньшую, чем от трезвонящего гонга на площади, где собирались монахи. И выходило, что жизнь Чеда была важна именно для него — поэтому не кто иной, как он, должен был ее спасти.       Обо всем этом он успел решить, пока знахарка крутилась у изголовья Чеда, нашептывая что-то над его телом. «Что-что, а слова ему не помогут, глупая старуха!» — проворчал Акс. Нужно было встать.       — Не посмей, дуралей! — шикнула на него знахарка.       Её полуслепые, сильно впалые, похожие на пробивающихся из темной норы проблески чьего-то тела, гневно уперлись в парня. В них Акс не мог распознать безумие, как не смог во время первой встречи, но и здоровой голову старухи ни за что не назвал бы. Тряпки, в которые она закутывалась, были словно разодраны когтями и волочились вслед за её умирающей походкой лоскутками. Грязнющие длинные ногти, которыми она звякала по банкам и склянкам, вполне могли бы подойти на эту роль — вдобавок Акс, кажется, заприметил на её предплечьях краснеющие полосы, которые занимали больше места, чем нетронутая дряхлая прозрачная кожа. Склянки — каждая источала вонь, одна кислее другой. Здесь были и с морской солью, и с какими-то склизкими обрубками, и с ракушками, самых разных форм, и с травами, и с грибами. Откуда столько всего?       — Да как же лежать, твою мать? Чед сейчас умрет! — выкрикнул Акс и напряг спину.       В глазах помутнело в тот же миг, и он, издав тяжелый горловой стон, опустился назад, хотя приподнялся лишь на сантиметр. Взгляд, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы изменить ситуацию, разыскал за склянками нарисованные закорючки-символы. Их было едва видно, но Акс хорошо запомнил, чем они отличались от прочих. Они описывали множество каких-то сил, стихий и элементов, принадлежащих нависшим над ними существам. Хотя были и другие твари, карабкающиеся к силам из-под земли. Каждое из них обладало кучей глаз, а вот человек в самой середине был слеп и с обрубками вместо рук и ног.       — Дурень, ты ш помрешь уж точшно через год тохда, — причитала знахарка. — Коль бушь ходить сейчас — мож быть и раньше дух испусштишь. — она ещё что-то неразборчиво пробормотала, шмыгнула и прогундосила. — Шо ш наделала, ай… Отродясь такого не видела, ей богу, как оставили меня тут!.. Точно же помню — так оно и случилося. А ну и правда — демон…       Акс ее не слышал — в голове буянил аврал болезненных мыслей и немыслимой боли. Он стиснул зубы, чтобы не кричать. В нос била вонь — теперь он думал про нее почти столь же много, как о том, что творилось вокруг. Несдерживаемый крик бы совершенно точно предзнаменовал то, что он тронулся умом — по крайней мере, для него. Нагло-неожиданно мозг принялась травить мерзкая мысль — а что, если время Чеда пришло? Поистине мерзкими догадки порой бывают те, которые рождает собственный мозг. «Нет. Ты просто-напросто пытаешься заставить меня лежать и не двигаться… Конечно. Ты так устроен — обеспечивать мне наиболее долгую жизнь… Но я говорю, пошел ты в задницу!»       Это, вообще-то, было похлеще безумных воплей.       Батарея села давным-давно, вышла из строя и работала, выкачивая энергию из своей плоти. Работала на износ, не давая шанса быть впредь восстановленной.       Парень воззрился на единственное, что сейчас сражалось с беспомощность на его стороне — левую руку. Кажись, рогатый маг пытался отобрать у Акса что-то очень ценное, а следом за ним — и старейшина. Нужно было непременно вернуть это. По шее пробежали мурашки от воспоминаний о тех гнусных, отвратительных событиях, кольнуло сразу в плече, ноге и голове единым прострелом напоминания из прошлого. Тогда он практически отчаялся — да что там, готов был отдаться на растерзание волшебной сволочи… Но даже не так — уже после того, как с ней было покончено, он готов был отчаяться в любую секунду. Запретил себе даже думать о руке и том, что она вовсе не там, где положено быть, о том, что без протеза у него не то что до Астролябии, даже до Ям’Суф добраться не выйдет, о том, что как человек он настолько слаб, что достаточно, как и знал рогатый, просто отнять одну детальку, чтобы его сломить. Однако долго бы он так не продержался ни физически, ни психически — если бы не появилось то, на что он сейчас так тупо и злобно смотрел.       Он, побеждая с помощью закрытого рта рвущийся наружу крик, перевернулся на живот и уперся пальцами в пол. Нужно было отжаться — но как лучше, чтобы на месте не помереть? В глазах стремительно пропадали светлые участки, мерцающая чернота подступала со стороны краев к зрачкам. Пульсации тела передавались с волнами крови, и внутренности головы, казалось, намеревались выдавить глаза из глазниц. Через нос и рот он одновременно шумно пропускал воздух, но его все равно не хватало.       Он напрягся, согнув руку — отчего на миг ослеп и оглох, не видя ничего, кроме мерцающих темных узоров, и не слыша ничего, кроме писка напряжения тела. Затем быстро разогнул локоть, так что его подбросило вверх, и чуть не опрокинулся, вовремя отставил руку и оперся на стену. Зато крик больше ничего не сдерживало — и он истошно завопил на полсекунды. От этого даже немного полегчало, стоит признать.       Шаркая ногами и стараясь никак не задействовать спину (которой, в прочем, достаточно было просто существовать, чтобы неистово плавиться от боли, словно каждый позвоночный диск кромсал его плоть, а все нервы оказались оголены и беззащитны), так что двигался еще медленнее, чем старуха. Та только глянула на него, шепнула под нос «батюш-ш-шки» и продолжила вытворять непонятные ритуалы над телом Чеда.       — Что ты делаешь? — пропищал Акс, сдавливая изо всех сил свой голос, чтобы не дать ему вновь превратиться в крик.       Этот монстр точно повергнет его в первородное безумие — не до тебя сейчас, только не до тебя.       Нечаянно заметив свое отражение в какой-то банке, он обнаружил, что превратился в пунцовый распухший шар с опушившей щеки сантиметровой бородой и волосами, иссеченный вздувающимися венами. «Батюшки», — повторил Акс. Его организму это точно не по душе.       — А шо делать-то надобно, — отвечала старуха. — Шо сказал мне, то и делаю. Многие так — инохда не выдерживают и помирают и семью бросают… Как муш мой.       «Я сказал?» Акс дергал глазами и плечом, пока ноги затекли от неудобной позы, которую приходилось сохранять, потому что так хотя бы спина не сильно болела. Он понятия не имел, что, черт подери, можно сделать…       — Что с ним? Что за болезнь? Или какая причина?       Та, поджав губы, молчала. Она держала что-то за спиной. Пожалуй, видок у неё был даже чересчур скорбный, а руки не особо торопились что-то делать. Секунда молчания для Акса протягивалась, как минута, так что он почти сразу же, не дав знахарке времени на долгие старческие раздумия, выпалил:       — Чтоб вас, вы же магией меня вылечили! Как вы это сделали?       Прежде чем самому обдумать сказанное, он огляделся в поисках машины. Было бы очен странно, если она тут поместилась бы — места едва хватало самой старухе со всеми ее спутниками подходящей к концу (а может и нет) спутниками жизни: банкам, бутылям, кувшинам, коробкам и ящикам, наполненным одному Великомогущему, пожалуй, и ведомо, чем. Их будто становилось меньше с каждым днем… Она лечила, если так можно выразиться, Акса и Чеда таким количеством бурды?       Но он был в предостаточном рассудке, чтобы оценить здраво возможности традиционной медицины и подсчитать, сколько бы понадобилось времени, чтобы его нос снова задышал. Видимо, на спину у старухи просто не было достаточно мощи, а нос — другое дело, что там того носа, пусть даже совсем не маленького, как у Акса.       Но как ей могло подобное удаваться? Если только старуха не знала о магии больше, чем кто угодно, живущий на Медее, помимо магов…       — Как вы это сделали? — повторил Акс настойчивее.       Спина в тот же момент взвыла, а он — ей в унисон. Что ж, спина или что там, а добиться информации нужно было в любом случае — так что он опасно пошатнулся, переступил с ноги на ногу, но уцепился за нечто вроде кровати Чеда и устоял. Мгновением позже это обратилось в опорожненный желудок и лужу, пахнущую так дурно, как не пахли дома из дерьма в Термии… Точно так же, как и всё вокруг.       Акс поднял взгляд на старуху и, вероятно, здорово ее ужаснул этим, вышло хоть и непреднамеренно, но действенно — та засуетилась и заговорила:       — Трава блаженная то была, дуралей ты… А шо нос твой — так то травы горные, лечебные… У меня их вон, — она указала на склянки. По-прежнему держала руку за спиной. — Продержался он всего час, а потом и…       «Что?» — опешил парень. Конечно, у неё не было трав, чтобы вернуть из состояния подношения каким-то там богам — ведь лекарство маги подарили врачам каких-то двадцать-тридцать лет назад!       Он зарычал, легонько оттолкнул старуху и наклонился над Чедом, приложившись ухом к его груди и ткнув палец в шею. Пульса не было. Дыхания тоже.       — Когда тащил ты его сюда, не понял шо ли?       Акс сполз на пол и ударился лбом в пол. «Что же… Что же это было? Как же?..»       Нет, не может такого случиться взаправду… Ему еще можно помочь — а лежать нельзя. Нельзя сдаться сейчас, черт его раздери! Он должен, должен был спасти Чеда… Где огонь, где сраный огонь, где он? Где жажда, где непримиримая воля, что вершит судьбы? Она — в его руках. В сердце.       — У вас есть… Лекарства? Что-то хотя бы целебное, блять, хоть травы какие-то? — понемногу переходил на хриплый визг. — Травы, отравы, блять… Отвары ебучие?       Выхода нет — нужно достать лекарства из сумок. Они у старейшины — с ним Ла’Зуй — значит, нужно выкрасть. Ему стало не по себе от мысли, что вот так вновь придется нырнуть во тьму, потому что он уже, можно даже сказать, отвык от подобных «ребяческих» проделок. Да и организм, надо сказать, ощущал себя неплохо без этих подрывающих всю его настроенную систему обеспечения жизни, каждый раз налетающих, как отшельники на деревню. Лучше работал желудок, кишечник, сердце реже сбоило, бросая привычку колотиться как бешеное ни с того ни с сего. Еще бы голодом его не морили — была бы красота… Но красота, как известно, надолго не приживается.       — Сердца магов есть? Вы их прячете, так ведь? Вы можете сюда заманить магов, да? Как до них добраться, ебаный налево?.. Хоть что-нибудь?.. Абаддон? У вас есть блядская хуева волшебная машина исполнения желаний?       Он потрогал его грудь — под рубашкой что-то шуршало. Акс, как убитый молнией, иссохся над проклятым листочком, о котором ни разу прежде не удосужился спросить. Он боялся глядеть в кусок бумаги, оторванный от некогда принадлежавшей ему рукописи, намокший и протертый почти до дыр в некоторых местах. На нем значилось одно-единственное перечеркнутое слово: женщина.       «Почему? Почему она? Какая женщина, Чед?!» — скрипел Акс над ним, уже чувствуя подбиравшуюся горькую тоску. Сквозь листок просвечивалось что-то, написанное на другой стороне, причём не слишком давно. Чернила еще размазывались от прикосновений, и слова теряли всякий смысл. Там был всего лишь зачерканный обрывок предложения, начатый со слов «Остается только посмеяться…» — и следом десять подписей:

Не держи зла на меня или на тех, кого мы повстречали,

постарайся не причинять боль ни им, ни себе,

и не красть ни у кого драгоценное время жизни.

За пазухой у меня лежат твои часы.

Когда будешь в Тоташе, найди куда их всунуть.

Не бойся их разломать…

Не бойся в них покопаться.

Не бойся того, что в них содержится.

Все равно от меня уже ничего не останется — так будут хоть воспоминания.

Главное в них — крохотное сердце, в котором остался мой голос и немного моих мыслей…

      Чед лежал, устремив взгляд куда-то сквозь оборвавшееся время и окончившую счет жизнь, одеревенелые тела и окаменелые мозги, дрожащее дерево и разветвления зелени, воздушные завихрения цветов и влажные бутоны облаков. Он точно глядел куда-то все это время — но настолько глубоко, что никогда не спотыкался обо что-то, живущее в его мире. Прежде его взгляд всего заселяли искорки, трескучие, как мороз, и ледяное пламя. Но теперь — одна лишь бездна, оторваться от которой не нашлось бы сил у Акса, пусть даже бы грудь Чеда вздымалась и вздымалась несколько часов.       — Открой глаза… Открой глаза, блять… Ты… — он прижался лицом к его груди и глухо бормотал в рубаху. — Ты, бледный, грязный, открой… Ты слышишь? Хватит чахнуть, Чед! Времени… Времени нет. Я же без тебя… Как без рук!..       Чед лежал, глядев настолько далеко, что никогда в поле его зрения больше не попал бы Акс.       «Я без тебя не смогу жить», — твердил про себя тот. Кое-как отполз от холодной груди и упал головой на пол, ударяя по нему лбом и кулаками.       Нет. Он должен… Достать часы Чеда… Взять их снова себе… Пронести их через лес и чудовищ к свету.       — Не смей еще травить его этой хуйней! — рыкнул Акс знахарке, кусая солёные губы. — Не смей, поняла? Лучше что-то с ранами сделай… В плече у него две, от волшебных выстрелов, и от ножа в боку… Только не этим дерьмом, чтоб тебя! — тут он через плечо увидел, что она занесла руку — и в ней был нож.       Он так ловко, как только мог, отпрянул и схватил ее. Страуха будто и не сопротивлялась — только испуганно охала. Чед распростерся на полу, раскинув руки.       — Пощади, пощади! Хошь — сердце… Да шо ж тебе злодею сердце мое! — она вдруг осела, больше не держась на ногах. — Все равно погубишь всех… Все равно ш ты всех оставишь, кого мог… Вызволить из ненастья…       Он слегка двинулся на неё лицом, не отводя взгляда. Даже одной руки более чем достаточно, чтобы управиться с одной старухой… Она ведь тоже верила, что жизнь после смерти будет намного слаще, что там её ждёт муж, ждут дети и внуки, не правда ли? У Акса хрустела шея от того, что он, будто дикий кот, вытягивал её вперёд, протягивая растопыренные пальцы… «Как же я хочу свернуть тебе шею», — свистело и хрипело в груди. Старуха, кажется, онемела, и попятилась назад с широко раскрытыми глазами.       Нет. Остановись. Не поддавайся желанию. Перенаправь огонь, возьми над ним контроль.       «Это никак не помогло бы», — твердил себе Акс больше минуты, и еще долгое время после.       Знахарка ничего не ответила, а может и ответила, только Акс не заметил. Что-то про демона, загнанное в угол или оттуда выглянувшее, впервые за десятки лет. Он схватил свою рубаху, нацепил задом наперед и вылетел из двери, громыхнув ей посильнее.       Его трясло от злости. Да, это та самая судьба, которая красовалась на первом месте в его списке мерзких вещей, которая шутила хуже, чем Чед, и была, чтоб ее, неизбежна. Как всегда, у неё хватило фантазии подпортить жизнь так, чтобы это было до смешного нелепо.       Спускаться где-то полкилометра. Плавать в океане снега, разгребая его озябшей рукой и шагая осторожно — вот как следовало бы обходиться с этой белой трясиной, которая не прочь сожрать пару-тройку человек и оставить замороженными скульптурами на веки.       Акс несся, не разбирая ни дороги, ни почвы под ногами. Он видел вдалеке черное пятно, за которым расстилалась долина, и шел прямиком к ней, не собираясь тратить время, которое отсчитывала смерть Чеду, на осторожность и благополучие.       — Постой! Постой! — кричала вдогонку старуха. — Найди внучат моих! Скажи им, шо всё случится вскоре, надо обождать токма. Обождать надо ночку — да наступит утро… Э-э-их… Придет во второй раз спаситель, да воскреснем все мы!       Акс, может, и слышал ее, но занят был совершенно другим.       Старуха еще в сомнениях покрутилась на крыльце, пожевала губы, но не выдержала и крикнула:       — Бежи в гору ток, а не по склону! С ентой горы иначе не спущаются, окромя как передом назад!.. Коль с хвоста одной ты побегишь — тут и проглотит вторая тебя. Э-их!       Первый удар нанес, разумеется, позвоночник.       Эта сволочь, которая портила жизнь всему человеческому роду, не стала дожидаться подходящего момента, чтобы подставить, а прямо-таки сразу отказалась служить телу верой и правдой. Над поясницей, а через минуту уже во всем туловище распрыскивалась кислота, отзывающаяся на повороты, шаги, движения. Даже не так — это были смоченные кислотой стрелы, отравляющие и сжигающие мясо, растворяющие нервы и разжижающие кости, как будто плавя их. Акс хрипел себе под нос, а каждое тяжелое приземление на ноги, твердо упирающееся в нетвердый снег, выбивало из легких сдавленный крик. Из глаз не переставали литься черные слезы, но Акс стряхивал их и вытирал рукавом. Позднее он уже скорее не вытирал их, а мешал с соплями, поэтому оторвал рукав и обмотал вокруг головы так, чтобы было закрыто всё лицо.       Следом он оторвал и второй рукав, яростно развязав его, и обернул его уже выше, так что получились видны одни лишь глаза в щели между перевязками. Получилась маска, которая помогала не застудить горло и бронхи, в первую очередь, а также скрыть исказившееся от жгучих стрел в спине, которые Акс нёс в своем беге. Спускался с горы, проткнутый своим же позвоночником.       Чудом он не споткнулся на горке и не покатился кубарем. Хотя нет, все же один раз споткнулся, однако удержался, как воткнувшийся в землю нож, за сугробом. На снег брызнула кровь — но он тогда не понял, откуда. Продолжил грести ногами и руками и стремглав лететь вниз… И продолжал еще, поди, очень и очень долго — потому что тело его, несносное, жалкое, хилое тело начало замерзать, распухать и воспаляться, истлевая заживо, превращаясь в некротический, заполненные гноем мешок с костями. Его нога ходила туда-сюда в суставе, как мыло в руках; спина смялась, как бумажный лист в кулаке; кожа белела и синела, не получая ни грамма тепла изнутри. Почему-то его сердце распыляло всю свою силу совершенно не в том направлении, куда нужно. И, кажется, сам Акс тратил последние силы куда-то не туда, потому что не видел ни конца ни края склону… Если бы только еще увериться, что двигался он по-прежнему со склона.       В конце концов, он решил просто упасть и катиться туда, куда его поведёт гора… Но, разумеется, не мог так держаться дольше десяти минут. Всё перед глазами слилось в настолько неразрывную и блеклую кашу, что следовало бы их просто закрыть… Но как только веки смыкались, в черноте проступали странные бесформенные комки непонятного строения и происхождения, маячили и мешали сосредоточиться — постепенно отращивали восемь лап, одну за другой, и уползали куда-то за поле зрения, куда-то на обратную сторону глаза. Он лишь пытался прогнать их, отогнать, то размахивая рукой перед носом, то потигиваясь ею за ними, но схватить никого, само собой, не мог. Он обессилел и оставался лежать в снегу, готовый быть разжеванный проклятыми змеиными горами, перемолонный их утесами, раздавленный ущельями, растоптанный и стертый в труху камнепадом. Он лишился рассудка на некоторое время, одолеваемый аморфными черными тварями перед глазами.       Но очнулся довольно скоропостижно, словно от удара головой о землю. Всё пошло кругом, но удалось заметить, как тлеющим угольком потух свет внутри протеза. Акс приподнял голову — и внезапно понял, что неведомым образом очутился в двух шагах от первого дома деревни — дома кузнецов, где жила Шарлотта. Вскочил на ноги и бросился туда.       Как специально, стоило оказаться на тверди — и под ступней внезапно возникла крутая выемка, и больная, едва распрощавшаяся со своим вывихом нога неудобно в неё провалилась, перегнулась в неестественном положении и взвыла, а вслед за ней — полумертвый Акс. Он сотряс своим падением землю и обреченно откинул голову назад, закрыв глаза. Его туша изжила свое.       «Как я не заметил, что там райница?» — сдерживая кашляющие рыдания, которые выдавливала из него боль на пару с отчаянием, спрашивал он сам себя. Знахарка была права — он не уделял достаточно внимания своим и так ограниченным возможностям уберечь и себя, и друга, за что поплатились они оба.       Он дрожал, начиная ощущать пробирающий его уже пять минут холод — как паук, замуровывающий муху в кокон, хладнокровный убийца, рожденный в горах, прибирал его к рукам. Акс дрожал, и ему не помогало свернуться в калач, сжать между плеч колени и дышать на ладони — это были детские попытки побороть такую прозаичную и взрослую вещь, как холод.       «Доигрался», — сказал бы некто, очень близкий к его прошлому, некто по имени Джек.       Надо же так жестоко обмануться, так забыться, чтоб буквально лгать себе в лицо, забивать ложью всю голову. Доигрался.       Лжец. «Лучше бы я сдох еще тогда», — твердил он про себя, но не чувствовал в этих словах никакой значимости. Можно было до посинения желать себе сгнить где-нибудь недалеко под забором, окоченеть в снегу или захлебнуться в ручье, пожирая провонявшую трупами землю. Но во всем этом не было ни грамма толку, ни грамма весу — эти проклятия ничего не делали. И, может, не будет теперь никого, до чьей души эти его проклятия достанут. Или, может, никогда и не было такого человека? Может, ощущение, что его самоненависть для кого-то что-то значит, было призрачной фикцией?       Кажется, его вот-вот погребет под массой лавины — скатывающихся с вершин, куда никто обычно не сует нос, гряд отчаяния, растерянности и страха.       Доигрался, совершенно забыв обо всём, что ждёт впереди, после всего — о по-настоящему ключевых и главенствующих делах. Затерялся среди случайного и необъяснимо хаотичного происходящего; среди глупостей, взбитых в заслонившую взор пену, где каждый пузырь — порочный глаз адской путаницы.       Доигрался — вздумал поиграть в пятнашки с удачей, нет, с самой судьбой. Вздумал то давить ей на жалость, то обманывать, то брать на слабо, как малолетний безмозглый еблан! С той судьбой, у которой еще никто не выигрывал — и почему-то решил, что может это сделать. Решил, что раз прознал это о судьбе, то сможет и совладать с ней. Распорядиться своей жизнью, как вздумается, раз она так мало значила — и этим сделать лучше для всех. И, наверное, так и было для большинства людей, с которыми он когда-то встречался, они все были бы рады, закопай кто-то бездыханное тело Акса в землю. Природа бы ничего не заметила, умри он, умри сотня или миллион человек — природа давно отреклась от людей, а они сами это восприняли как щедрый дар. Как и Акс — решил, что у него есть хоть и не этот, но другой дар — дар понять это.       Никакого дара не было. Никакого выбора у него не было. Он беспомощен больше для этой Вселенной, чем муравей или клетка. Он не составлял часть единого организма и не был его незаменимой деталью, обеспечивающей исправность всего механизма — он был в стороне, тем, что можно было бы использовать. Но не в таком виде, как сейчас — пока люди задаются этими вопросами и дают ответы, удобные им самим, даже в глубине души не подозревая, лишенные этой возможности, что им не суждено получить ответы. Они не были созданы затем, чтобы узнать ответы — их Судьба вела их лишь к Смерти, которая и не требовала никаких ответов, лишь существования. Как и любой человек, Акс был проклят способностью задавать вопросы в пустоту исключительно с тем, чтобы получать от пустоты молчание в ответ.       — Прости! У тебя кровь, вытри вот! — отчаянно кто-то настаивал, но Акс почти не слышал этого… — Ой, ты перевязан уже…       А пока — его жизнь будет сжигать его. Сжигать, пока не превратит в прах и пепел, витающий среди других обреченных. И плоть будет гореть, и сознание будет плавиться. Ему будет больно, он будет биться в агонии — потому как на другое не способен.       Акс вздрогнул, сначала слабо, но затем картинка перед глазами, будто на секунду ставшая черной, преобразилась в яркую и цветастую, отчего он прямо-таки подскочил на месте. Лоб его долбанулся обо что-то твердое и острое — что-то в тот же миг издало жалобное «ай». Акс кинулся в первое безопасное место, которое нашел, почти на четырех ногах, пока в глазах мерцало и дрожало всё вокруг — в темный угол. Еще бы чуть-чуть, и он сел на четвереньки и зашипел, как слепой котенок, или брызгался ядом, как красногрив.       Тоненький голосок закричал: «Су’Лог!» — и послышались тяжелые быстрые шаги. В ужасно жаркое и полутемное помещение, напоминавшее пещеру с разведенным неподалеку костром, вошел тот, кто их издавал. Он гаркнул: «Что произошло?» — и слова эхом раздались в комнате, отражаясь от стенок и ударяя в уши многократно.       Да, во тьме она была совсем не похожей на эту. Акс быстро напомнил себе, кто он и куда идет, и припомнил слова старухи знахарки. Он посильнее втянул носом горячий воздух — и почуял зловоние пота и серы, окончательно убедившись в том, что попал в дом Шарлотты.       «О черт», — пробормотал Акс себе под нос и зашелся кашлем, который колол дыхательные пути сотней игл. Эти же иглы проникали дальше, распространяясь по всему телу. Или это были стрелы, окунутые в кислоту? Чего только не выдумает надломленный физической болью мозг.       «О черт, какие игры? Какие наказания?» — жмурился от света и воспоминаний Акс. Он хотел поколотить себя по голове за то, что думал о том. Как близко подобралось безумие к его сердцу.       Су’Лог остановился и подозрительно посмотрел на Акса.       — Кто ты? И зачем обижаешь девочку, если она ухаживала за тобой и спасла от холодной смерти?       Акс немного разобрался в обстановке. Прежде всего, на нем была по-прежнему надета его маска. Шарлотта стояла с мокрой тряпкой в руках, потирая ушибленный подбородок и обиженно глядя на виновника своего синяка. А в руке держала металлический угольник с окровавленным наконечником. Наверное, она только-только собиралась приложить ему ко лбу повязку, но не успела снять маску. К счастью.       — Я не могу сказать. Мне нужно попасть к старейшине. — он потрогал лоб, но, удивительно, не размазал сгустки сукровицы по лбу. Он даже не ощутил заживающих ран. — Прошу вас… Помогите мне!       Он говорил тихо, особенно под конец. Скорее не выговаривал слова, а отхаркивал их, потресканные и пережеванные. Хорошо, что он попал в этот дом. Его сбитый с толку мозг и поврежденная спина сбили заданный курс и направили в самый край — туда, где был самый крутой спуск. Если бы он оказался в другом доме — то был бы обречен…       Шарлотта осторожно спросила:       — Как вам помочь?       Акс прерывисто вдохнул, поблагодарив всех, кого можно, в этом и ином мире, кто причастен к рождению этой девочки. Шарлотта глядела на его жалкое тело не слишком доверчиво, даже подозрительно, но с одним из тех чувств, которые невозможно скрыть. Любопытство было той самой страстью, которой являлись также и ненависть, и искреннее наслаждение своим удовлетворением, и искреннее, идущее из самых первородных, звериных, а оттого и единственно настоящих чувств, желание убивать. Она пряталась за спиной своего отца, и выглядывала одним большим глазом, нервно переминаясь с ноги на ногу. Из руки в руку Су’Лог перекладывал большой гаечный ключ.       — Погоди-ка, Шарлотта. Прежде вот что: зачем тебе к старейшине. И кто ты, все-таки, такой?       Акс только хотел вгрызться ему в горло за этот неторопливый тон и совершенно неуместные вопросы. Но не мог — не перед Шарлоттой и не с таким позвоночником. Поэтому он только опустился с затекших ступней на колени, осторожно и медленно, убеждаясь, что когда-то ему воздастся.       — Я — один из недавно появившихся здесь монахов, — проворчал он, как приговор, фразу, которая могла его запросто выпереть из дома взашей. — И мой друг умирает, а мне нужна помощь! Полагаю, искренность сейчас была бы кстати.       Монах нахмурил толстые брови. Шарлотта опустила глаза.       — Вы — плохие люди, — сурово уронил Су’Лог. — Таким мы не рады.       Акс стоял на коленях. О, кто бы знал, как хотелось ему подорваться и врезать кузнецу. Как у него чесались кулаки впечататься в крепкую поганую челюсть, виски, сжимающие глупый мозг. Схватить его за ворот и прижать к стене — он представлял это, и не поднимал головы, чтобы не выдать оскал.       Ему нужна была помощь. Но сколько нужно будет ради этого унижаться? И, главное, сколько ждать?       — Он ум-мирает… — очень робко прошептала девочка.       Она точно боялась говорить хоть что-то. Но была единственной надеждой Акса, единственным шансом для Чеда — а значит, шанс упустить нельзя. Он подполз к монаху и выдавил:       — Умоляю… Покамест мы разговариваем, мой друг умрет… А без него я не могу уйти. Если хотите — схватите меня, но после того, как я помогу ему. Прошу, времени крайне мало… Он задыхается от отравы уже пятнадцать минут!       Су’Лог строго глядел на него несколько секунд.       — Хорошо. Мы схватим тебя после этого. И отправим на поля — чтобы вы работали столько, чтобы отплатить нам за спасение ваших жизней.       С большим умением взбесить его мог бы только Ла’Зуй. У того выходило одним лишь своим присутствием, а Су’Логу все-таки приходилось открывать рот и важно сдвигать брови.       — У меня поврежден позвоночник… И нога. Я не могу идти… Если вы поможете мне дойти…       — Если нас увидят, я навсегда стану изгоем… Еще большим, — прервал его монах.       «Ах ты ж мразь гребаная», — вспыхнул парень. Он умудрялся удерживать свои десять клетей, сковывающих бурление, вырывающееся в мышцы и нервы и приводящее их в действие через махание кулаками и руками, но этот ублюдок не боялся перекусывать прутья кусачками, вряд ли задумываясь о том, что количество их подходило к концу.       — П-пожалуйста, Су’Лог, давай спасем человека… Мы же не дадим умереть тому дяде? — лепетала девчонка.       Акс даже не замечал, как она всеми силами пыталась уцепиться за спасение жизни Чеда. В нем бушевала оглушающая злоба… Злоба, застилающая глаза пеленой, забивающая нос… Акс вновь потерял нюх. Он уцепился за эту мысль — и притормозил падение в воронку, скручивающую его в безумный узел.       — Прошу, во имя Великомогущего, который смотрит на нас всех и желает увидеть доброту в нас… Помогите мне добраться туда!       Монах молчал. Шарлотта со страхом глядела на него, избегая опускать глаза, и молчала.       «С ним ничего не выйдет» Акс стукнул по полу, выкрикнул и напряг ноги. Бедра дрожали, икры дрожали, колени не могли установиться и постоянно раздвигались-сдвигались, он не мог держаться на ногах. Придется ползти… Но ему нужно было хоть что-то, что может помочь, хотя бы его вторая рука.       Он уперся коленями в пол, вонзил ногти в дерево и поволок себя к выходу. Перед самым его носом на пол с треском грохнулась железяка, в десяти сантиметрах от головы. Акс бешено оглянулся — но отец с дочерью уже ушли, первый тяжело хромал, а вторая его поддерживала под руку. Парень так же резво повернул голову к железяке, не веря своим глазам. Это была скоба.       Он, распираемый изнутри давлением, как почва под вулканом, и добиваемый жаром, чувствовал себя новой жабой в этом треклятом болоте. Но нацепил скобу — и дело осталось за малым.       Теперь — две нерабочие ноги вместо одной — поистине прогресс!       Непреодолимо сильно хотелось просто орать до посинения, пока само всё не решится — как досадно, что никому больше этого не хотелось.       Акс толкнул незапертую дверь и переполз через порог, благодаря чему заработал не только синяки, но и одышку. Два метра — и одышка. Поистине прогресс.       Держась за стену, обламывая ногти, он сумел встать на две ноги, согнувшись в три погибели, но сравнительно твердо. Зашаркал лаптями по кривой дороге с торчащими скорее во вред ей камнями. Железо вцепилось в ногу так жестко, что и правда не давало ей согнуться в ступне. Люс бил по макушке жаром, по глазам острым светом — и Акс проседал под ним. Ветер мотал его из стороны в сторону, как стебель пшеницы, но остужал тело, пускай грубыми порывами, которые когда-то застудили его глаза и горло.       Он успел досчитать до шестидесяти три раза, пока добрался до дома Ла’Зуя, и если это была четверть пути, то он не знал, как ему удастся вообще добраться до лачуги знахарки. «На кой хрен она забралась на километр в гору?» В ответ ему только спина заныла от напряжения, предвещая судорогу. А стоило ее немного расслабить — в неё вгрызлась боль.       Перед глазами вновь всё начало покачиваться и вилять из стороны в сторону, как три дня назад. Акс был достаточно умен, чтобы сообразить, что так он не дотянет даже до дома старейшины.       Шаг, шаг, еще… Больше шагов не было. Он застыл на месте, качнулся назад — тяжело оступился и полетел на землю. Отбил копчик и ненадолго связь между легкими и горлом оборвалась. Трахею залепила глинистая жижа шока… Даже не хотелось называть его болевым — иначе все свои ощущения Акс охарактеризовать не мог.       Его подхватило в который раз отчаяние — и понесло далеко-далеко… Но Акс слишком поздно заподозрил, что несет его не только отчаяние. Его подхватили чьи-то руки, вполне материальные и сильные — очевидно, девичьи.       Акс пребывал в том состоянии, когда сказать что-то тяжелее, нежели попытаться сделать что-то самому. Его настолько обуревало облегчение, стоило о котором подумать, как оно тут же заменялось на страх, и этот смерч не давал ему шанса что-то предпринять, из раза в раз заставляя намерения врасплох.       Однообразные дома мелькали перед наливающимися кровью и слезами глазами, заставляя голову кружиться. Ноги его волоклись по земле и, ровно как те камни, о которые он спотыкался, скорее мешались, чем способствовали продвижению.       Хоть домов и было — кот наплакал — Акс все же негодовал. Ему, калеке, даже квартал проползти — сверх сил.       Нельзя было поддаваться организму. Нельзя поддаваться своему телу — нужно его контролировать. Иначе всё пойдет прахом. Он всеми силами вцепился в остаточные здравые мысли, растворяющиеся в общей потере разумности, и как развеваемый по ветру песок. Ему нужна была ладошка. На ладошке остались прилипшие песчинки.       — Шарлотта… — прошептал он, склонив голову к её уху.       Та дернулась, но ничего не ответила. Она, должно быть, жутко боялась. Здесь, в обычном мире, её руки оказались не такими сильными, как во тьме.       Акс сорвал с себя тряпки-рукава, обмотанные вокруг головы, и попутно ушиб до крови рассеченный лоб. Дышать, кстати, от этого стало заметно легче.       Девочка дрожала и шмыгала носом, но держалась в тысячу раз лучше, чем Акс. Он не мог сдерживать слова, хотя и знал, что ни к чему хорошему его отравленные эмоциями желания, которые порождают речь, как отрыжку, привести не могут. Но парень был жалок.       — Шарлотта, — повторил Акс. — убеги отсюда… Здесь тебе не место, Шарлотта. Твой яркий, сильный ум здесь завянет, превратится в жидкую и никчемную жижу… — он восстановил дыхание и сглотнул. — Тебя сдерживает здесь почти вся прожитая тобою жизнь, я знаю… Но я видел, как ты творишь… То, как ты это делаешь, делает тебя счастливой и дает тебе смысл… Твои творения имеют смысл, в отличие от всего, что ты видишь здесь каждый день… Им нельзя позволить умереть в нашем и так мертвом мире…       «О боги, какую околесицу изрыгает мой рот», — покачал головой Акс. Он не надеялся, что Шарлотта обратит внимание на его слова… Возможно, он даже вселил в неё чувство борьбы с его словами — и только усугубил её положение. Злой человек, пришедший в ее дом с ножом и недобрыми намерениями, говорит ей, что лучше сделать? Разумеется, она будет отрицать каждое его слово.       Так бы поступил нормальный человек.       Ему вдруг стало казаться, будто потянуло гарью — запахом жестоких разрушений, и чем-то более знакомым и мерзким. Кажется, эта вонь принадлежала вполне себе организменной части окружения — от нее так и веяло смертью.       — Почему вы так говорите? — продребезжала своим высоким и чистым голоском девчонка, поглядев на него исподлобья с искренней грустью. — Я же… Стала такой здесь. Когда вы привели меня сюда. Разве за горами рождаются не такие злые люди, как вы? Они не… Убивают таких, как мы?       Акс нервно сглотнул. Шарлотта смущенно потупилась, но тут же с большей силой вгляделась в его глаза — будто ища там тайны, которые ответили бы на ее вопросы. Следом снова украдкой глянула на место, где должна была располагаться рука.       Аксу мерещились огни вокруг. Пламя искрилось, трещало, пенилось, заглатывая дерево. Мертвое дерево, сырое, но безжизненное — потому горело оно долго и муторно. Откуда здесь пожары?.. Они расходились в стороны от реки, они мелькали меж домов и прямо в них — но никому не было дела… Вернее сказать, никого почему-то не было.       — Вовсе нет, Шарлотта… Я, быть может, и правда злой… Но не все люди такие, как я… Меня таким сделала… — он запнулся, вдруг подумав, что на этот вопрос он не ответит с легкостью. — Меня таким сделало… Трудное детство.       «Одиночество».       — Я не хочу причинять вред тем, кто меня не хочет трогать — ты пойми. Может быть, я и думаю о ком-то плохо… Но я контролирую свое тело.       — Даже когда вы ударили Ла’Зуя? И… Когда все вспыхнуло? Когда умерла Но’Патрия?.. Хотя, наверное, вы тут уже не при чем…       Это воняла кровь. Только от нее в голове всплывает страшная мелодия, сложенная из умирающих стонов, воплей — словом, всего, с чего мозг делает вывод о гибели. Всего, чего мозг страшится, как огня.       — Тогда я действительно хотел ударить его, это правда — потому что он представляет для меня угрозу… Но это вовсе не важно по сравнению с тем, ради чего я это все делаю… И ради чего ты все делаешь? Но, поверь мне, я ни за что не стал бы кого-то убивать…       Шарлотта не отвечала. Они всё шли, Акс все пытался подобрать слова, но выходило скверно. Было тяжело дышать из-за гари и копоти, облепляющей горло, а глаза выедал дым. Но они шли туда, где, наверное, хранилось лекарство… Никаких наверное, чтоб его! Точно было лекарство, которое точно поможет Чеду!       — Ты можешь дать миру то, чего ему меньше всего хватает, Шарлотта… — он застопорился. Он безнадежно проиграл этот разговор. Все, что он сумел выдавить из своих мозгов, это позорное воспоминание: — Послушай… Возьми воду и ороши свой дом. Столько, чтобы хватило на целый дом. Это такая есть привычка на счастье… Из умывальников проведи, ну, думаю, ты сама знаешь… И забудь, что я наговорил.       Она в последний раз воззрилась на него большими, удивленно вопрошающими глазами. Затем до носа Акса донесся запах трудившихся на полях, а до ушей — ропот толпы. Шарлотта аж тихо взвизгнула, как только до её ушей донеслось то же самое.       — Беги, Шарлотта, — прошипел ей Акс.       — Обещаете, что… В-выживут все остальные? И м-мой Су’Лог?       — Я… Я постараюсь. А теперь — беги!       Та не стала спорить и резво умчалась прочь. Акс остался один перед растекающимся по всей площади болотом, кишащем квакающими жабами во главе с самой старой и гнусной. А позади неё стоял, как ни в чем не бывало, Ла’Зуй и делал лицо настолько непроницаемым, насколько мог. Но Акс-то знал, что под лицом мага, под его отвратительной волосатой кожей таится непроглядная тьма, бурлящая черная жижа с пузырями скрытой злости и ненависти.       Ла’Зуй быстрее всех заметил его — и громко пробасил:       — Нельзя дать ему уйти, старейшина. Он… Он — надежда. Последний путь наш.       И тут же сорвался с цепи под причитания старейшины. Тот, выглядя куда более скверно, чем в последний раз, наверное, не смел и подумать оспорить. Его кожу, как прислоненную к тщательно разогретой печи, выскабливал Люс докрасна. Его голову с кровоподтеками, дрожащую заметно даже отсюда, клонил в сторону ветер. Все поначалу растерянно глядели по сторонам, но затем, хоть и с большим трудом, но приметили, как ползет к забору подыхающий Акса и надеется спасти подыхающего Чеда.       «Когда же ты уже сдохнешь, кусок дерьма?», — прошептал Акс. «Что он может сделать, в конце концов? — покачиваясь на ветру, как непрочная трость, злобно продолжал он. — Я же ничего никому не сделал!» Пятна гематом на лице и теле щипали от пота, выступившего из кожи как роса. Глазам, обращенным против Люса и еще более яркого снега, было больно. Горло не пересыхало — и только поэтому не умирало от боли. Ла’Зуя окружали десятки злобных монахов, как десятки канонерок галеон, и устремляли все свое мерзко-враждебное естество против двух людей, стоящих в воротах их места.       Старейшина что-то сипло рявкнул — и разбудил полусонную свору сволочей. Они улюлюкали и подгоняли Ла’Зуя.       «Пора избавить нашу страну от этого червя!»       «Уберите этого гада с глаз Великомогущего!»       «За то, что мы их оставили в нашей священной стране, нас ждет кара!»       «Наконец-то не станет этой гнили в Ям’Суф!»       Акс слышал еще тысячу подобных слов, опустив взгляд. Его левая рука медленно сжалась в дрожащий кулак, и напрягалась так сильно, что хрустнула два раза и принялась жалобно стонать. На эту руку надежды не было — но что оставалось? «Как вы затрахали, конченые полоумные уроды, как вам хватает наглости вообще что-то говорить другим?..» Одышка высвободила его легкие из железной хватки — да и о ноющем во всех возможных местах теле как-то вышло позабыть.       Они были в точности такими же отвратительными, как головорезы. В точности как опухоль.       Они придумали себе идола, чтобы оправдывать грехи — но заботились о них ровно столько же, сколько и головорезы. Им следовало бы сдохнуть всем до одного… Но Акс не стал бы тратить на это время и совесть.       — Дети мои! То, что умерли ваши все близкие — вина этого человека! — теперь Акс мог разобрать невразумительные потуги старейшины. — То, что наша земля опустела, это его вина!       В мгновение, когда переполняет ярость, мозг благорассудно решает игнорировать, у какой руки что ломит и какая задница трещит от того, что копчик разваливается. Ярость — единственное состояние, которое не обманывает, выдавая за что-то неимоверное и важное, и дарит уверенность и силы делать. Даже не делать, а именно упрямо и немедленно действовать, не задумываясь о том, что может мешать — и добиваться своего. Решений правильных не существует — так что с любыми последствиями есть нужда в последствие бороться или мириться. Природа — это действие. Ярость — это природа человека.       Ла’Зуй приближался — но Акс его не видел вплоть до момента, пока не почувствовал в метре от себя его шаг. Взгляд мимолетно скользнул вверх, чтобы убедиться, что голова у того по-прежнему на месте, — и в дело вступил кулак. Акс слегка прогнулся назад, отодвинув плечо — и запустил удар прямо в здоровенную выбритую челюсть, наслаждаясь звуком столкновения той с верхней. Иногда на него все же можно было положиться. Ла’Зуй что-то простонал, выдавив застрявший в горле и оборвавшийся звук — ему буквально преградили путь сомкнувшиеся со скоростью, им не свойственной, зубы. Он накренился и упал назад, как какая-нибудь статуя. Жаль только, на осколки гипса не разлетелся.       Ла’Зуй издал низкое «ублюдок» и, меж тем, долго разлёживаться на сырой земле не стал — и поднялся на ноги через секунду. Хоть плечи его и вздулись, а шея покрылась венами, руки были опущены. Покореженное лицо глядело сверху вниз на Акса с ожесточенной ненавистью — на камни под ногами капала кровь, вытекая из уголка плотно сжатых губ.       — Хах, — без тени веселья процедил сквозь треснувшие зубы монах, глядя со знакомой тягой к расправе. — Когда уже ты придешь в себя? — у него за спиной что-то болталось, держась на широченных плечах, и металлически звякало.       Акс пропустил эти слова мимо ушей, потому что в первую очередь ему не было дела до дерьма, которое порождал рот Ла’Зуя, а во-вторых чересчур отвлекся от всех мелочей, которые сейчас отвлекли бы его от главного. «Теперь нет нужды оставлять его в живых. Монахи мне этого не простят. Меня убьют, если я не убью… Но нужно лишь одну жизнь, самую ценную и самую паршивую», — уверенно растолковал Акс себе. Похоже, выбора у него и впрямь не оставалось. Он ступил назад, не имея четкого представления о том, как убить монаха — но оно ему не требовалось. Хоть и предпочитал он приканчивать всю гадость, встававшую на пути, максимально формально и отстраненно, в угоду времени и нежеланию сталкиваться с прошлым, но случалось и так, что Бунделя или Скальпеля под рукой не оказывалось. Ровно как сейчас. Случилось и так, что Чед не прикрывал спину — следовательно, путь всего один, который уже сработал против огромного и высокого врага.       — Окстись! — раздалось откуда-то еще. — Он же ненормальный, посмотри! Пойдем, нам больше нечего здесь искать!       «Уйти? А Чед? Чед сможет уйти?» — спрашивал себя Акс. По животу стекало что-то обжигающее, оставляло кровавые язвы в снегу подле голых ступней. Скользило под одежду, не желая оставаться там, где положено. Стоило один раз прорваться оболочке — и сама она просто так не восстановится. Кровь не удержать, если только не прижечь рану огнём.       — Нет, постой! Акс! — воззвал Ла’Зуй к нему. — Ты должен пойти с нами! Уже поздно…       — Оставь его! — подбежал какой-то светловолосый парень, сильно тоньше монаха… И он, хоть был разодет в рубаху с огромными штанами и лаптями, вовсе не вызывал ассоциации с местными. — Он такой же, как Джек! И здесь ничего нет, пора выбираться!       — Но… — растерянно промямлил Ла’Зуй. — Тогда всё зря?..       Однако этих сожалений Акс уже не прочувствовал. Он, как вкопанный, навострив уши, бегая глазами, пытался вспомнить себя. Но в голове — лишь это имя.       Джек.       С чего он назвал его?.. Нет-нет, лучше забыть. Забыть, как и его обладателя, никогда не говорившего, откуда он приходил на скотобойню, откуда берет людей для заказов, есть ли у него вообще кто-то из близких помимо Акса… Взгляд скользнул по сторонам. Колья, лежащий недалеко камень размером с голову, крутой спуск вниз, к реке, где была еще куча всякой всячины, способной отправить к праотцам. «К праотцам…», — повторил, как завороженный, Акс, но снова потушил искру, готовую вот-вот разжечь пламя воспоминаний. И к лучшему — это пламя вспыхнуло бы таким столпом, что сожгло бы дотла все другие мысли. Парень вдохнул воздух и — пока Ла’Зуй проследил за этим и внезапно широко распахнул глаза — хлопнул по пятнышку, сотканному из шрамов аккурат посередине грудной клетки. Но вместо того, чтобы ощутить убийственный холод, он едва не умер от разрывающего барабанные перепонки рёва — он рвался откуда-то с гор.