Астролябия

      «Я вот что думаю: если первых людей и правда сотворило что-то вроде Великомогущего, то откуда они узнали, как правильно размножаться? На это потребовалось бы время — но его превосходство не одобрил бы никаких прелюбодейств… Что, если бы первые люди, вместо того чтобы завести ребенка, приручили бы животное? Что, если бы пытались воспитать из него человека? Великомогущий ведь изгнал их из своего рая, так что больше уповать на его советы беспомощные люди не могли. Вдруг поначалу они бы попробовали выточить инструмент не из камня — и воспитать не своего ребенка, а какого-нибудь зверя? Пса или кота, лису или зайца? Ведь они впервые жили и делали это раньше всех, кто мог бы что-то знать об этом — сотворении себе подобных. Человек ведь живет не «животными» инстинктами, а думает головой, и принимает самые простые и практичные решения, не правда ли? Тем более что женщина вовсе не захотела оставаться надолго с мужчиной и привязываться к «планам божьим»… Наверное, было бы больно и тяжело. И никому не было хорошо: что людям, добивающимся человечности от зверя, что зверю, живущему среди непонятно чего желающих чужаков», — долгожданное просветление, за которым следует лишь разочарование и изгнание из мира теплого света общего идола.       Почему? Перед глазами всё плыло и превращалось в волны, бьющие по глазам своими пестрыми гребнями. Они были размыты и непостоянны, но вот их гребни вырисовывались очень четко, ими были самые яркие из имевшихся вещей вокруг парня. Они ломились в него и разламывали, кромсали дверь собой, как топорами.       «Великомогущий любит каждого из нас, любите и вы его, и верьте, что любите и любимы».       Он мог бы открыть глаза — но не освободиться от этого. Акс попытался живо привести себя в порядок пощечиной — звонкая оплеуха только привела к жару на щеке, но никак не помогла бороться с мелькающими перед глазами речными струями и порогами, об которые они закручивались и разбивались. Один за другим монахи из толпы, их хижины, вздыхающие горы и облака, надетые на ядовитые для зрения лучи светила, перемешивались в этом течении.       Они разрывались на две части вместе со всем окружающим, которое тоже то ли быстро делилось надвое, то ли постоянно было разделенным. А может, одна часть, черная, накладывалась на другую — белую, и образовывались крайне странные, но цветные и постоянно изменяющиеся в форме предметы перед глазами. Аксу не удавалось определить, что он видел.       Один его глаз видел ледяную черную сторону, как кровь, медленно растекающуюся во всех направлениях, а другой — яркую белую сторону, закручивающую в смерчи все, на что она распространялась, то есть решительно все. А в следующую секунду все менялось — и в конце концов не представлялось возможным смотреть на одно, не видя другого. То, что исчезало с одной стороны, взрывалось и светилось новыми красками с новой.       Потом всё исчезло, быстро скрытое под покровом полной темноты — оставив после себя только разводы от смытой речной водой картины. Акс наконец вдохнул.       Чья-то рука чувствовалась крепко прижимающейся к его лбу, носу (на что он отвечал болезненными взываниями к мозгу) и глазам. Видно, это она была черным покровом. Парень хотел было убрать её, но тут же представил, как в его глаза снова вселяется безумие реки, уносящей за собой все на свете, и не стал пытаться.       «Остынь. — пробасили сверху. — Твоя жизнь висит на волоске».       Акс готов был поклясться, что сквозь тьму, застилающую взор, в тот же миг стали проступать белые пятна, похожие на пузыри с черными точками. «Я отключаюсь?» Он напряг глаза изо всех сил — так, что капилляры в них наверняка полопались — чтобы не дать этому случиться.       «Почему? Почему не вышло?» Его сердце гоняло кровь по телу с быстрым стуком, казалось, гремевшим где-то вне его тела. Он настолько отчетливо барабанил в ушах, что хорошо различался даже на фоне рева с гор.       Мир не погрузился во тьму. То, что он два года учился делать это по щелчку пальцев и то, что выработал у себя новый рефлекс — при ударе в грудь отбрасывать все мысли и концентрироваться на той точке, что соединяет его с миром тьмы, потому что больше, чем точку, он на самом деле не мог себе представить перемещенной в него.       «Вот и закончилось твое барахтанье во тьме? Надо же, а я так долго ждал… И тебя погубило какое-то заклинание? Или то, что ты так и не понял, что есть тьма».       Парень дышал широко раскрытым ртом, поглощал эти слова. Проходя через уши, они влетали в самое его сердце, минуя мозги. Кусок мяса на операционном столе того, кто над ним, не способный сопротивляться. Однако на сей раз — не осознающий этого, прямо как настоящее животное, заметившее в руках у человека нож, припрятанный за спиной, и пятящееся в угол. Не понимающее точно, чем ему грозит кусок железа, но испытывающее отвращение и страх при виде него.       Он не понимал, что он вообще может сделать, что ему позволено сделать, какие у него есть возможности. Ровно как не понимал, почему все вокруг обратилось в то, во что обратилось, и не понимал, что это было. Его голову, кажется, отсоединили от тела, вынули мозги и поставили на место, быть может, разбросали по тысяче разных миров, а может это его разрезали на тысячу кусочков, в каждом из которых была его часть. Но он был где-то в одном месте, не в силах понять, где именно, и осознать, что он является собой в каком-то из этих миров.       Всё вокруг шевелилось. Парень чувствовал воздух — но не его потоки, не ветер, колыхающий волоски на руках и ногах. Он чувствовал воздух, подобно тому, как ощущал себя заполняемого существом рогатого мага в гостинице — он словно впервые с ним столкнулся. Новорожденный и рождающийся каждую секунду.       Его игла разделилась на частицы и теперь вкрапливалась в ткань, становясь ее частью, а может сжимаясь в единый комок, под давлением чего-то извне, бесконечно маленький и невесомый.       Он не помнил ничего о себе и не мог с точностью себе отдать отчет о том, что жив. Перед ним было что-то, а что-то другое заслонило первое «что-то», перекрыв ему обзор.       «Мировоззрение». «Отец». Почему?..       Воздух, который он вдохнул, заселился внутрь него, и там продолжал свою жизнедеятельность. Весь воздух вокруг мельтешил, копошился и обволакивал всех вокруг. Он был вовсе не пустым, каким его привычно было считать из-за отсутствия запаха, цвета или вкуса. Он был наполнен самим собой, но и при этом — чем-то чужеродным. Парень с таким точно никогда прежде не сталкивался, не знал о нем — но при этом не пребывал в полном неведении. Он все же чувствовал, но чем — ему не было известно. И, кажется, никогда раньше о такого рода чувствах, приглушенных то ли им самим, то ли природой, он не догадывался.       Река протекала вокруг него и билась между стенами — но это была не та река, которую он видел некоторое время назад. Она давила на него, и он чувствовал себя именно тем зверем, заприметившим нож в руке человека. Покамест она вела себя отстраненной и так естественно оторванной от парня, что тот и принял ее за что-то, рожденное его мозгом. Но его мозга сейчас не было при нем. Он был не здесь, а неизвестно где — но река была повсюду. И он был в реке, как и все было в ней испокон веков. Это он и чувствовал.       Бесконечное разнообразие форм и структур, ведущих жизнедеятельность, которая никогда не откроется кому-то, у кого попросту нет возможности её почуять, домыслить. Она вела себя, не обращая внимания на плотность вещей вокруг, вдоль времени, по его течению. Лишь ветер, выдувая реку, оставлял в знак о себе рябь на поверхности.       Глаза были обращены все до единого к нему несколько секунд, но затем разом обернулись — как только стали такими четкими, что можно было их пересчитать. Из их задней части торчали пучки нервных волокон, устремленных куда-то вдаль, наверх. Глаза начали двигаться — их что-то потянуло за эти самые веревки, сплетенные из человечьей ткани — вслед за всем, что двигалось по реке. Они кружились, разбегались, сужались в этом течении, не имеющем ни дна, ни берегов. Вплоть до того, пока не наступила одна лишь тьма.       Он не мог долго пребывать во тьме. Он был слишком уязвим перед ней — он это чувствовал подкоркой, а может чем-то совершенно иным. Тьма была гораздо активнее, чем река, и была острой, словно сплетенной из тысячи лезвий толщиной с иглу. Они все постоянно были направлены так, чтобы, сделай кто-то одно движение или один вдох — и был пронзен ими. На них была нанизана каждая частичка его разума, и они выстраивались каждый раз против движений его тела.       Но река увлекала его рубленное тело за собой. Ее течению было нельзя сопротивляться никакими усилиями. Никакой корабль не мог ее пройти — река скрывала в себе куда больше, чем страх смерти, чем страх захлубнуться или не найти судно.       Тьма изгибалась так, как изгибались струи реки. Струи мертвенно холодной воды, закрадывающиеся в морские теплые просторы. Они уплотнялись в ледяную плоть, разбухающую вглубь до тех пор, пока не соприкоснется с твердью, с жизнью — и не начнёт поглощать её, подобно проклятию. Марево из мягкого льда, высасывающего все соки, обращающего в камень касанием, насыщаемое от тёплой и солёной воды — воплощение хищности смерти.       В этой реке плавали огромные глыбы, словно оторванные от статуй, с частями неизвестных разуму существ, такого вида, который никогда бы ни один мозг не смог себе вообразить. Они то и дело тонули, либо же расплывались, вдруг оказываясь просто порошком или краской. На глубину ныряло постоянно нечто, которое невозможно распознать, но оно и создавало воронки. И река то и дело меняла свой цвет и свою плотность в местах, где соприкасалась со светящимися ослепительно, как звезды, сферами. Эти сферы то слеплялись, то разлеплялись, но все были объединены лучами, проносящимися сквозь волны кривыми дугами.       «Твое мировоззрение… Ничуть не лучше.»       Акс увидел, как глаза, отстраняющиеся от него все дальше, расплющивались и скатывались в тонкие нити, а затем пускались вслед за перемещениями речных масс, и там образовывали в воронке огромный, но очень малый по сравнению со всем остальным один глаз.       «Акс! — выкрикнул его имя словно бы неизвестный голос. Но тело не покоилось в бесчувствии, уловив этот звук. Оно встрепенулось почти недвижимо, почти обреченно впустило в продрогшее мясо немного тепла, немного крови. — Акс, какое у тебя мировоззрение?!»       «Я не знаю… — мямлило словно само его существо, звенели его обледеневшие кости и мышцы, размякшие в густую жижу. — А оно у меня есть? Я его не видел!»       «Ха-ха-ха! Его не надо видеть, брат! Его надо чувствовать, и знать, что оно есть! Как сердце!.. Мне кажется, что твое мировоззрение очень доброе и красивое».       «Почему?»       «Ну-у… Наверное, потому что ты любишь добрые и красивые вещи!»       «Почему?..»       «Откуда же мне знать, Акс! Я просто вижу… Да и все видят! Скажи же, тетя?»       «А почему все это видят? А я нет?..»       Он начал все сильнее приближаться к реке, медленно, но верно. Стал различать её очертания, слышать её шум, ощущать холодное прикосновение, рябь, похожую на рыбью чешую, — и резко пришел в себя. Акса кто-то макал лицом в воду, держа за шиворот.       Он неожиданно в том числе для самого себя выкрутился, как змея, рубанул по держащей его руке — та расцепилась — и отскочил назад. Только пятка коснулась земли — он грохнулся на бок, боль резко выхватила у него из-под ног чувство равновесия. Он упал во что-то ледяное и мокрое, но не моментально пронизывающее насквозь и лишающее дара речи, а завладевающее судорожно сжатым телом протяжно, неторопливо и неумолимо. Эйбель говорила: стоит ощутить подобное раз — и безвозвратно станешь тонуть, постепенно забывая об этом и начиная размышлять не о собственном спасении, а о действительно важных вещах.       Акс мог бы и точно утонуть там, если бы не рыба. Ощутив её в руках, скользкую и тонкую, с бугорками словно вырезанных в чешуе слов, он содрогнулся и резко сжал руки, раздавив мелкую голову, похожую на обглоданную кость в жиру.       Акс кое-как поднялся на ноги и с горем пополам встал в защитную стойку, покачиваясь, как надломленная соломинка. Ветер только поднялся. Он потянул носом — и тот доложил о царящем вокруг зловонии, которое источал бы гниющий труп лошади или свиньи. Его мотнуло вправо — ступня, звякнув скобой, зацепилась о камень — и он едва не грохнулся с тем расчетом, чтобы больше не встать.       Сердце так и продолжало нещадно гонять струи крови по венам, и его горячие удары растекались до ушей, висков, затылка, пальцев рук и ног, локтей и колен. Последние словно кто-то в свою очередь перерезал прямо по середине, оставив держаться на одной ниточке сухожилий. Мышцы были надорваны и ныли в унисон позвоночнику. Если бы Акс пробежал двадцать километров с мешком песка за плечами, привязанным к рукам — должно быть, и чувствовал бы себя примерно так.       — Еще такое — и ты точно не выживешь, брат.       Акс с неуверенным оскалом отошел на два шага назад. Сквозь его зубы хотели прорваться множество слов, но он этого не хотел. Как не позволял кулакам говорить заместо себя.       У него накопилось чересчур много вещей, на которые нужно узнать ответ, а Ла’Зуй — первый, кто должен ему ответить. Всё ещё тлелось внутри мрачное, но отнюдь не холодное желание расправиться с ним. Желания вытеснили всё, что было в его идее, и заволокли её плёнкой.       — Где Чед? — спросил он прежде всего. Он не обратил внимания на то, что правая рука снова была на месте.       Обращался он хоть и громко и четко, но навряд ли к человеку напротив. Тот с недоумением его осмотрел с раненых ног до им же поврежденной головы. Ответ витал очень близко, и был отвратительно прозрачен. Эта птичка, проклятая птичка, несущая с кладбища только дурные вести, увидеть которую означает узнать о чьей-то кончине.       Ла’Зуй не трудился подбирать слова или вообще задумываться над ответом — он просто сел напротив, закинул ногу на ногу, положил руки на колени и уставился на Акса. Последний не мог отделаться от мысли, что уже видел это, но когда — не мог вспомнить. Все события, случавшиеся за прошедшие две недели, его мозг решил оставить за ширмой. Только последние, самые последние, которые он проживал в полусне, врезались, разорвав ткань, намертво, как раскаленное клеймо.       Лучше всего сохранились имена и смерти. Он отчетливо видел перед собой, если смыкал веки, захлебывающегося в крови голого старика; убитого двумя пулями Жака; красную и цепляющуюся за вырывающийся из легких воздух Афину; разбросанные по дороге тела головорезов; закрученного смертью в узел монаха. Был среди них образ лежащего в хижине знахарки, растягивающего один вздох на минуту Чеда.       Сероватая кожа на горле и лице растягивалась, дрожью сбрасывая с себя слезы. Они впитывались в бороду, но некоторые опускались ниже, доходя до самой груди. Черные следы исполосовали его лицо в боевую раскраску. Он как мог напрягал мышцы на лице, чтобы не дать им отчаянно дергаться, сжимая лицо в гримасе — но закрыл лицо руками. Акс дал себе пять секунд на то, чтобы выдохнуть, шумно вдохнуть и запереть себя навсегда для этих эмоций.       — Кто ты? — пробормотал он, не давая шанса голосу сорваться. Для себя он уже давно ответил на этот вопрос. Дьявол.       Ла’Зуй с презрением и разочарованием метнул в него взгляд. Затем поднялся на ноги, быстро подошел, замахнулся и рассек рукой воздух — Акс отпрянул достаточно резво, чтобы избежать удара — но тут же вдогонку пнул того по бедру и попал хорошо. Парня отбросило слегка вбок, и он не сумел устоять. Ла’Зуй воздвигся сверху вниз над ним с одутловатым лицом и ухмыльнулся.       Нога у Акса отнималась, но он поднялся, опираясь на другую, вывихнутую. Правая рука уверенно помогла ему и согнулась, готовая к продолжению. Но его не последовало — Ла’Зуй расслабил руки и опустил их болтаться.       Он принялся расстегивать рубаху, пуговицу за пуговицей, обнажая вовсе не монашеское облачение. Какая-то плотная, сильно потертая кожаная кофта. Пуговица — щелк.       — Так давно хотел это сделать… Ты представить себе не можешь, сволочь, как я боролся с желанием просто оторвать тебе голову там, у площади. Но вместо этого пришлось тащить тебя вот сюда — по сути спасать. Хоть бы спасибо сказал, в самом деле, ха-ха. — он отвернулся, закрыв почти весь обзор спиной. — Не спасли тебя ноги, да, Акс? Что с тобой стало?       Акс мог только сжать зубы и прижать к телу руки. Его еще не одолевала ярость, пока столь сильно пропитывали другие чувства — но скора та превознесется над всеми ними и заглотнет парня. Не покидало и чутье, шепчущее голосом ветра, что лучше бы ему попридержать коней.       Ла’Зуй стоял ровно, как скала, вздыхающая, глядя на всё, что творится у ее подножья. Его маленькие глаза так и готовы были исчезнуть вовсе за опухшими толстыми веками и сплетающимися ресницами. Акс скрипнул зубами, почесал бороду и плюнул в сторону. В молчание пробиралось шуршание воды и отдаленный рев, напомнивший о странных делах в деревне. Пуговица — щелк.       — Какого хрена молчишь, ублюдок? — процедил Акс так же тихо, как терлись друг о друга задние ряды зубов. — Ты потерял всё…       Ла’Зуй громко выдохнул и посмотрел на него со злобой раздраженного родителя. Как будто у Акса было время. Пуговица — щелк. Он снял с себя грязноватую рубаху и швырнул, смяв в вонючий ком, в кусты.       — Ты все-таки не понял, что страх убивать нельзя. Только убьешь страх — потихоньку ча… Начнешь умирать сам. Так уже легче, что ж.       Как будто у Акса было время. И что, даже если он прав? Кому было легче?       Прошло не меньше получаса с тех пор, как он вышел из хижины старухи — тогда он в последний раз отчетливо видел Люс. Сейчас оранжевый огненный диск сдвинулся со своего места примерно на расстояние собственного диаметра, так что прошло около получаса. В горах иначе за временем следить и невозможно. За пятнадцать минут, кто знает, что могло случиться в деревне?       Единственное, о чем он точно знал — что невозможно жить столько времени без воздуха. У Чеда не было больше времени — здесь не только интуиция, но и здравый смысл ставил печать, выбивая из головы Акса любую плотную и твердую материю. Его согнутые в полукруг плечи опускали ладони до земли, держась на полукруге позвоночника. Полукруг из поврежденных звеньев втыкался лезвием в поврежденную голову, и растапливал весь лед, остававшийся при спуске с гор. Соленый лед — вещество унизительно слабого разума, подверженного ветрам настроения.       Его шрамы он так возносил, саму их сущность и факт их существования, что принимал за нечто само собой разумеющееся. За что-то непоколебимое, твердое и такое, что оставляло отпечаток один раз, но навечно. Шрамы порождали это чувство — и становились причиной новых, непременно образующихся из беспечности и наивности, которую обосновывает в сознании чертова твердость. Человеку легче всего жить, прощая себе ошибки, с каменным разумом — не считая его текучим. Шрамы, лишь иногда вырисовываясь на коже буграми, выемками на коже, вогнутостями и выпуклостями неправильно сросшихся костей, ямками в порванных мышцах, в отсутствии конечностей, пребывают и убывают постоянно — от окружающих, возвращаясь снова к причине.       Его шрамы, которых он собирался избежать, только доставили беду. Их с Чедом переплетающиеся кольца, бросающие их по очереди, одного за другим, к новым бедам, разломились и затонули. Теперь эта цепь будет ржаветь и гнить под толщей воды, состоящей из шрамов.       — Теперь — твой черед, — проговорил Ла’Зуй. — Я открыт перед тобой, я отказался от всего ради тебя. Теперь ты.       Он не мог разобрать, что за знакомый запах слышал. Эта вонь запомнилась очень хорошо — но почему? Почему она въелась так же хорошо, как смерти, которые видел Акс? Очевидно, это означало, что с запахом пришлось столкнуться во время одной из сотни этих смертей.       Его вновь вырвал из пелены воспоминаний рев. И гнетущее чувство витающих вокруг глаз — нахождения под пристальным наблюдением.       — Идем, увидишь сам, что за бедствия са… Насылает Великомогущий на монахов, — проговорил Ла’Зуй. — Ты безумен, ты ничего не помнишь… Даже меня. Страшно подумать, что с тобой стало.       — Откуда ты?..       — Отец говорил, наверное, именно про это. Про то, что беда следует за тобой…       — Откуда тебе известны слова Отца?.. Ублюдок… Ты что, тоже маг?       — Сейчас — вовсе нет. Отец же ро… Бормотал это всем нам, каждую ночь… Да какого черта я тут распинаюсь!       Он чуть ли не за шкирку схватил парня и подтолкнул ногой по направлению к самому грязному болоту в мире, где сейчас творилось что-то неладное. Акс хотел было поспорить и воспротивиться, но сил не хватило даже на возражения. Не хватало, чтобы заметить того, кто их видел на небольшой дистанции, но не подавал виду.       Акс видел в реке свое страшное отражение, и поспешно избегнул встречи с ним взглядом.       Хрусть! — рядом с его ухом Ла’Зуй разминал пальцы.       Еще за сто метров до ближайшего дома он увидел размазанного по земле монаха. Там все было в кашу — мясо, кости и мозги. Растекающаяся лужа приоткрывала завесу над деревней, о которой Акс, бледный и напуганный, начинал потихоньку догадываться. Впереди лежал перевал, за которым и стояла почти вся деревня, за которым и жили все монахи, верящие, что наказания за их грехи ниспосылает Великомогущий. Тут же с криками и заглушающим их ревом где-то недалеко были бесцеремонно раздавлены не меньше пяти монахов в мгновение ока. Та же судьба почила и монаха в красных штанах, пребывавшего в нечеловеческом умиротворении. И потому он удостоился столь безысходного и глубокого исхода, что обратился в налипший на камени бордовый круг, а ошметки и кровяная пыль впитывались в воздух и проникали во все вокруг. Все, чье красное лицо словно выворачивалось и лопалось от давления, чьи рты рвались от воплей ужаса, а глаза вылезали из глазниц от огня, окончательно сошли с ума при виде той грандиозно-ритуальной смерти. Кто стал закапываться в землю, а кто карабкаться на горы — да только без толку.       Они все метались, собираясь в семейства, что проживут еще несколько часов в лучшем случае, что воссоздались мгновенно в их разуме для борьбы. Объединенные страхом, но глубоко извращенным, искривленным верой в бесконечность жизни. Они собирались для того, чтобы отыскать друг друга и утащить подальше, унести поглубже, спрятать под своим телом… Они не знали, что такая смерть без разбору настигнет всех и без разбору, это вовсе не добровольное отшествие в мир иной под отпевание. Это кровожадное убийство, резня… Ан нет, это слишком по-человечески. Убийство и резня могут быть устроены в Термии (и хотя там разбойники, не взирая ни на что вокруг себя, также объединяются в кучи, массы, они ни за что бы не ринулись заместо кого-то в руки смерти, как не пустили бы кого угодно к своему куску мяса, отбивая его ценой жизней, дешевых и ничтожных). Здесь — раздавление одним шагом, погибель в бедствии.       Акс с сомнением подступал к вершине, с которой он бы все увидел своими глазами. Но прежде глаз уцепился за окрашенный в зеленый снег на склоне горы, примерно в километре над землей. Там, вокруг черной точки, он ясно видел зеленый обод. «Что за хрень?..» — только и успел подумать парень перед тем, как над ним промелькнула огромная черная лапа.       Он, замерев всеми внутренностями на мгновение, провожал взглядом когти размером с его голову, всего лишь на десять сантиметров не дотянувшие до его глаз. Ла’Зуй поспешно оттащил его назад.       — Они не видят ничего, у них нет глаз… Ни ушей, ни носа, ничего. Ха-ха… Просто ужасающе.       Акс все еще позволял себе только дышать и пялиться в точку, не сводя глаз. Так мысли не разбегались с трепетом и бешеным вращением. Ему показалось, будто тот самый монах в красных штанах, каким-то чудом слипшись в нечто жизнеспособное, содрогнувшись в конвульсиях, вдруг побежал куда-то — но заслонило и не дало разглядеть чудище, услышыхавшее шорох ноги в ветках. И еще почудилось, что этот монах пылал, охваченный огнем, и разбрасывал свой адский огонь на ветви садовых деревьев, через которые несся сломя голову.       Невзирая на болевые прострелы, Акс изогнул спину и припал к земле. Пополз к краю дорожки, к кустам, и схоронился в них до поры до времени. Он слышал, как тварь ползала неподалеку, издавая звуки жидких шлепков и чавканья. Ла’Зуй незаметно подкрался к нему слева. Он, не отрываясь, следил за всем вокруг.       Огляделся, сорвал несколько листочков с дерева и подтянулся ближе к вершине. Ему открылась картина на всё, что творилось с деревней.       Людей метало по всей деревне — главным образом потому, что их швыряли как ни попадя, но так сильно, что всё это действо напоминало рассматривание под лупой охоту на мух. Тушки подлетали в воздух и шмякались об землю с мокрым кровавым хрустом, в одночасье становясь лужицей внутренностей.       Парень из-за перевала, из кустов следил за этим, не отрываясь. Почему-то взгляд то и дело концентрировался именно на монахах, но никак не на чудовищах. Чудовища хоть и были в три раза больше любого другого живого существа, но никак не могли четко попасть в поле зрения Акса. Он пытался смотреть прямо на них — но выходило плохо… Глаз то будто срывался, как скользкая ступа с утеса, с их фигур, то будто упирался во что-то. Зрение неминуемо противилось их сущности, как противится плоть тому, что ее ранит. Нормально увидеть их можно было разве что краем глаза.       И Акс видел краем глаза, как десяток этих тварей ногами давили бревна и солому и спрятавшихся под ними глупых монахов. Он слышал крики, вопли сорванных глоток. Они врезались в ухо, а скорее — их забивали, как гвозди, точно как чудовища швыряли людей об землю. Похожие на исполинских оленей, те ревели, буквально гремели, как небеса — и Акс не мог точно сказать, что ты были небеса. Их рев шел отовсюду сразу, и только концентрировался в их телах.       — Что это? — прошептал Акс, прикрыв рот рукой.       Цепь, так долго натягиваемая обоюдными усилиями пока живого Акса и мёртвого Чеда, не была способна долго выдерживать нагрузку. Достаточно было какого-то по счету рывка, чтобы она растянулась, железо достигло предела текучести и растянулось в нить, тут же и стало две нагретых разорванных подковки. И одна из них со скрежетом вылетела и пробила горло Акса. И глотал он, проталкивая слюну сквозь этот ошметок такой крепкой, но хрупкой и неустойчивой для многократных растяжений железки. Которую они с Чедом закаляли, как могли, во тьме и под водопадами.       Как всегда, мозг теряет разумность, когда ему угрожают расправой. И такова его настоящая природа, умысел. Возможно, поэтому и не удавалось увидеть прямо чудовищ — его мозг просто защищался от этого, защищался от гибели. Будто есть в том прок.       Неужели зря Акс раз за разом убивал себя? Каждую ночь целых два года он только и занимался тем, что запоминал, как можно убить человека, практикуясь непосредственно на себе, а затем каждый день проверял правдивость этого? Как ему избавиться от тех приставленных к нему туч из игл, избегая дождя? Не быть унесенным в реку вслед за дождем?       Правда в том, что он всегда был куском мяса, как и каждый, без права стать чем-то иным. Лишь с правом выбрать того, кто будет стоять над ним с занесенным тесаком или иглой и нитью.       — Ну, что ж, хах… Хотел бы я знать. — пожал огромными плечами Ла’Зуй.       Они двинулись вверх и вниз, загородив и открыв Аксу обзор. Не мог такой огромный ублюдок вымахать в этой замшелой деревне, где люди жрут раз в два дня хуже, чем термийцы.       По ушам вновь ударил рев. Акс рефлекторно дернулся назад, зажмурившись. Его нервы будто оголили, и теперь любой страх, любое внешнее действие, которое могло его раздуть внутри, не просто затрагивало их, оно прямо-таки зажимало эти ниточки в кулаки и дергало за них.       Они хватали их черными лапами, покрытыми длинной шерстью, и убивали уже там, раздавливая, как мешки с помоями. На земле оставались протяжные полосы крови, как проклятые заклинания, ложащиеся на деревню. Пыль на дорогах прибивала эта краснота, цепляясь за камни и густыми ручейками спускаясь по разные стороны от перевала к ручью, от которого приплелся, подтаскиваемый чужой рукой, Акс.       У них, кажется, росли рога отовсюду, откуда только можно. И это стало первым тревожным звоночком, проблеявшим над тупоумием парня, однако ни к чему не приведшим. Нужные мысли завихрились, начали мотаться по кругу, и никакого развития не получили. Не получилось древа разветвляющегося разума, только вырастающая из самой себя палка.       Палка о двух концах никому не нравилась — но Акс никак не мог взять в толк, отчего. Любая палка — о двух концах. Если она — ветвь дерева, то и дерево имеет корни. Человека окружает всё, у чего два конца суть главное свойство, хоть оно и вызывает непонятное раздражение. Но вот если у чего-то нет конца, так как он расположен в начале, и нет начала, потому что оно является концом, становится уже не по себе. К таким вещам мозг человека не привык вовсе… Но такие вещи есть. И Акс почему-то был уверен, что мир таков, в конечном итоге, и есть. Человеческий мозг не в силах отследить всю его цикличность, однако мог разбить на отрезочки, которые и видел теми самыми палками.       Акс не мог отследить цикличность, но был почему-то уверен, что монахи и застряли в самом настоящем круге. Только выходила вот у него палка. В начале её стояли маги, у истоков истории этого мерзкого горного народца, после того, как они зашвырнули их сюда, а вот в конце — кажется, чудовища. Как можно было это объединить в круг, парень решительно не представлял.       Кто-то воскликнул: «Смерч!» — указывая прямо на одну из тварей. «Ураган» — вторил ему другой. Непривычно жабам видеть что-то помимо мух да прочих жаб. Со склонов скатывался, сначала лениво, но постепенно обретая кровожадность и хищническую натуру, пласт похожего на облако снега. Скоро эти облака, спустившись на землю с небес, вывернут наизнанку все вокруг.       — Да-а… Эти твари такие, — пробормотал Ла’Зуй. — Видят то, на что мозгов ха… Хватает. Для них это — смертоносные лавины и ураган.       «Да ты шутишь?» Акс посмотрел на него, чтобы убедиться в серьезности слов. Будто по лицу Ла’Зуя возможно это понять. Но прежде он, кажется, не лгал, так что основания доверять были. Почему не покидало ощущение, что за ними следили? Это было даже не ощущение, что-то более стойкое и упругое — будто не особо-то и скрываемое.       Голова начинала нездоровым образом потрескивать от напряжения, что рождалось от чрезмерного количества мыслей. Точнее даже — от всей той каши, невероятно объемной, в которую они превращались из-за неосмысленности и несвязанности.       Довести их до ума он так и не смог. В метре перед ним зубами в землю вонзился раздавленный и разбитый ребенок. Кровь прыснула в глаза. Ничего разглядеть на его лице не удалось по той причине, что лицо было раскрошено вдребезги огромной лапой твари. Различить невозможно было ни нос, ни глаза — всё было сплошным окровавленным фаршем.       Акс протер глаза, с трудом сдерживая рвоту. Теперь он точно был уверен, что лежать здесь больше ни за что бы не остался. Но вставать было бы таким тяжким трудом, что он никак не мог решиться и на это.       Твари продолжали издеваться над поселением как могли. Самой загадочной для Акса оставалась не имеющая реального значения загвоздка. Был ли он у них — разум? И если был, то какой? Ради чего они уничтожали людей, что их к этому побуждало?       «Всё началось с магов. Всё началось много лет назад.» Пожалуй, на них всё и может и закончиться. Эти волшебные сволочи, как со временем понял Акс, едва ли где-то, хоть в какой-то малейшей хрени не замешаны.       Он смотрел на то, как одна из тварей ползет на гору, к светящемуся зеленым домику знахарки, и все меньше хотел двигаться. Ведь если бы всё закончилось здесь — что-то разве изменилось? Для Ям’Суф, для народа или Вселенной? Для кого могло измениться — тот мертв. А одна одинокая рука не будет ощутимой потерей для иглы, пронзающей полотно из раза в раз миллионами других рук. Эта игла не будет ощутимой никогда и нигде, кроме как в непосредственной близости для другой иглы, каковых уже не было в мире, окружающем Акса.       — Скоро они убьют всех. Никто не выживет, — пробасил над ухом Ла’Зуй.       Акс не отвечал. Должно быть, тот проследил вслед за его взглядом, и, направив туда свой, совместил кое-какие вещи. Он еще немного помолчал, пока Акс раздумывал, как бы его поскорее спихнуть к чудовищам, а затем продолжил:       — Старейшина знал, что будет так, — и ухмыльнулся. — Без понятия, откуда… Но он где-то хотел убить меня и тебя, потому что за… Знал, что из-за нас это случится. А я сказал ему, что покинет их наконец-то «демон», пускай радуются. Он хотел схорониться в чьей-то могиле, я поджёг его там…       «Все — гнили в воде, а он один — сгорел». Вместе со своими погремушками.       — …Но потом вытащил. Он куда-то убежал.       О, магия… Магия? Акс медленно обернулся к нему, напряженный так сильно, что шея слышно скрипела. Его лицо застыло в гримасе кованой железной маской, посмертно надетой на циклонийского монарха. Ла’Зуй нахмурился, оказавшись впритык к нему.       «Чтоб тебя, гребаный Чед!» Железо, сцепившееся с кожей, принялось медленно плавиться под повторным напором огня, бушующего столпа пламени, проходящего через все тело и возносящееся невидимым вопящим зовом к небесам, сжимающегося и вытекающего через самый чистый орган — глаза. Акс так сильно сжал зубы, что, наверное, не сможет разжать их еще очень долго — до тех самых пор, пока их сдавливает вся та гора мыслей, надавившая на голову. Та гора понимания, догадок, которая сочилась болью, которая выжимала из организма всё через соленые капельки, спускающиеся из глаз до самой груди, спрятанной за старой пропитанной потом рубахой. Капельки воды.       Он подорвался на ноги, как дикий зверь, и наступил на спину Ла’Зуя, наклонился и вцепился ему в шею механизированной ладонью. Дыхание пробивалось через узкие стенки горла под давлением, делающим голову пунцовой, а вены раздутыми из-за количества крови, которое начинало качать сердце.       — Слушай сюда, ты, вонючий, неказистый кусок дерьма, — хрипел он, — только попробуй меня остановить.       «Не всех. Они не убьют всех!» — твердил себе Акс. И кто, все же, за ними следит, черт подери?       Чудовище, взобравшееся на гору, громило ветхую хижину двумя передними лапами. Парень глядел туда, не переставая проклинать Чеда и не отрываясь до тех самых пор, пока от домишки ничего не осталось. «Раздери меня, почему!» — воскликнул он вслух.       Вдруг Аксу снова привиделась — как он решил поначалу — вода. Он хотел уже было лечь и обессиленно отдаться этим галлюцинациям, как вдруг понял, что это был за ручей, бегущий из стороны сада. Там, за деревьями, била ввысь струя горной воды, сверкающей всеми мерзкими красками Ям’Суф, но не притрагиваясь к ним… Они разломали умывальники?       Дальше его ноги и руки двигались сами, выбирая маршрут, где его не заметят чудовища, среди кустов, деревьев и растекающихся трупов. Пару раз он подскользнулся — но не падал, а пробежал какое-то время бежать на четвереньках. Он проносился, пробивая ступни острыми камнями и вывороченными досками. Надо ли говорить, что на них он не уделял ни секунды своего времени. Как и на разорванное звено, подковку, упершуюся острыми горячими концами в его глотку.       Его руки скоро вымазались в чужую кровь по локти, а ноги полностью окрасились в бордовый, от обуви до пояса. К лицу присыхала кровь. Кровь повсюду, но где-то она внутри тел, а где-то — вне их. В уголки глаз забивались красные щиплющие слезы. Смерть здесь была по-настоящему хищной и звериной, но далеко не безумной.       Он мог бы закрыть глаза — и спокойно двигаться дальше. Это было так странно, но меж позвонками пробегало холодное и колючее ощущение отчаяния. Акс точно не пребывал в лапах отчаяния сейчас — от них он держался так же далеко, как от длинных когтей смерти, покрытых шерстью из насаженных на острия человеческих душ, тянущейся за ним из того далека, которое никогда никто не видел. А кто останавливался, чтобы взглянуть, а может просто выбивался из сил и полз медленнее, чем эта никогда не замедляющаяся тьма, разграничивающее мир несчастного с миром упокоения, тот был пронзен когтем или щупальцем, и пополнял черное покрывало отростка тьмы.       Представить, что в мире тьмы они запросто поменяются местами, представить, что из этого мира вся картина обернется наизнанку.       Представить, что линза, пришитая к глазу человека, искривлена, затерта, запылена, выплавлена из материи такой, чтобы пропускать видимый луч только под углом. Что она — из черного каменного стекла, неравномерного, слоистого и мутного.       А может, линза и была тем, что человека удерживало в этом мире — как-то, что своим существованием помогало подтвердить ему свое бытие, свое существование. И это было важнее всего — до того рокового момента, пока обладатель линзы убежден в существовании линзы. Природа вела таким путем, чтобы раскрывать несовершенства человека для него самого, приоткрывать завесы веры и рассеивать туман, застилающий мозги, узнавая даже о его пределах.       Представить, что линза не существовала никогда, не существовал мир изнанки и обычный мир.       Черная линза, заключающая тьму, защищающая от света — это искривление. Мозг не любит искривления, он лучше всего мирится с прямолинейными вещами, прямолинейными закономерностями, с симметрией, непременно встречающейся ему в мире, с дуализмом и тем, что всё можно обратить в числа, а в числах можно найти закономерность. И он постоянно строит закономерности, переходя от линейности к кривизне, но сохраняя мысль о том, что кривизну он разбивает на прямые отрезки, что он проводит аналогию с ровными законами, постоянно от них отталкивается. То, что искривлено, для него чуждо и неестественно. Человек любит прямоугольники, любит призмы — ровные, предоставляющие прямую информацию.       Представить, что мозг просто превращает искаженную информацию в математическую модель, в которой работают линейные правила, производные от них, доведенные до пределов, восходящие к бесконечно запутанным, но все же основанные на линейных. Он мог убрать совершенно всё вокруг себя, превратить в максимально простое ничто зрение, слух, осязание и всё остальное, но все равно продолжил бы строить картины, помещая в них себя. Он мог бы уничтожить все источники информации — и спокойно двигаться дальше. И этим был ограничен в самом основании — привязкой к своему существованию, тем, что он был линеен и прост до тех пор, пока знал, что он есть в мире. Он мыслил — выходит, существовал. Но представить, что не существовал… Это было невозможно вообразить иначе, как факт.       От этого меж позвонками кололись острые ножки крадущихся сомнений. Лапы отчаяния были далеко — но насколько далеко от истинного его? Как близко смерть могла к нему подобраться и искривить его линзу? Его темную линзу, выплавленную из материи, с металлической оправой из игл, остуженную в воде. Искоренит ли смерть простоту его мозга как таковую, вместе с его существованием? Закончится ли всё прекращением бытия, и длинное черное щупальце, тянущееся из бесконечности и отовсюду сразу, стягивающее собой мир в конечный кусок полотна посреди отсутствия всего, и если да, то для кого? Не будет ли память других об умершем доказательством его существования?.. Бр-р, нет, вот это уже слишком. Мозг просто будет достраивать привычную картину, не в силах избежать включения в нее всего, что когда-то создавал.       Чед остановился, чтобы встретиться с этим. Афина встретилась с этим. Все встретились с этим — но Акс не был готов. Он был готов к личной встрече, но не к тому, что по ту сторону встретятся все они и без него.       Он мог бы закрыть глаза — и все еще видел, как задумчивый, смуглый Чед смотрит сквозь него, мебель и пол — пока его руки творили чудеса с бомбой или сигарой. Как он, встрепенувшись, приходит в себя и ухмыляется двадцатью подпорченными зубами, потрескавшимися губами. Его кости ни за что бы не выдержали обрушения потолка. Но он видел его живым.       «Ты же знаешь, что мне нужен был ты… Что я нуждался в тебе, Чед. В одном единственном человеке из всех живущих, которому я мог бы поделиться своей душой. Сколько бы меня не ненавидели, сколько бы боли не причиняли — я бы все смог пережить с таким человеком, как ты!»       Длинные лапы рвали людей на части в десятках метров от его. Несколько позвоночников каждую секунду хрустели, сминаемые в ком, сотни ребер превращались в половинки с мерзким чмокающим плещущим десятикратным хлопком, как стручки пшеницы. Вопли сходили на нет, выгорали в стон, затем хрип, а затем, после смачного шлепка, в бульканье и шипение красными пузырями. Акс видел однажды, как под врезался, притянутый рывком смертельной гравитации, в землю человек. Смерть для человека представляло все вокруг, даже то, что привычно давало ему жизнь: тяготение, растения, воздух и вода. Пассивную смерть. И он был смертью для них тоже — агрессивную, хищную, и для него, следовательно, тоже должна быть уготована смерть. Его зубы воткнулись в плотную грунтовую дорогу, и челюсть, выбитая изо рта, выдвинулась вперед — а из глазниц брызнула кровавая белизна вперед на пол метра. От удара ступни вывернуло в обратную сторону, и они глядели на Акса оттуда, где недавно еще упирались в пол, брыкались в оконной раме и цеплялись за стены дома, теряли ногти и кожу, оставляя их там, во время падения. Уши, рты, носы сминались в кашицу кожи и хрящей. Люди были такими беззащитными мешочками с кровью и мясом, поднимаясь на высоту, что непременным помилованием было не давать им крылья со стороны природы.       Хищная смерть скручивала мясо, перемешивая с протыкающими его костями, и превращала в смятые пятна на поверхности гор.       Виляя меж раздавленных домов, Акс уже приближался к последнему из них — к которому чудовища еще не должны были добраться. Он на это надеялся. Ноги раздувались под штанами, вспоминая былые времена. У человека есть только два преимущества над всеми, и одно из них — далеко и быстро бегать. Ноги спасали человека, должны спасти и на этот раз — если не они, то больше нечему.       Он разрубил окно двадцатого по счету дома, влетел в него, краем глаза заметил вжавшихся в угол бледных детей, и следующим шагом вылетел через дверь. Не всем суждено быть спасенными сегодня. Впереди оставалось еще десять домов, и то, что они были все до единого раздавлены, настораживало.       Его чуть не раздавила часть еще одной развалюхи, прилетевшая сверху — и чуть не свалился с ног, но не позволил себе этого. К горлу подступили рыдания, которые он силился не распрыскивать на ходу, не выплескивать сейчас, задерживая себя… Ох, как это было нелегко. Это, видать, обломки того домика, где приходилось жить Чеду — и он четко увидел перечеркнутый и полустертый знак, который не мог оставить кто-то другой. Единственный крест с жирной точкой на конце, который Чед нарисовал за все это время. Единственный знак, который он подал — и тот остался незамеченным слетевшим с катушек другом, единственным, на чью помощь можно было рассчитывать. Акс всхлипнул всем телом и ринулся дальше, где-то совсем не в глубине души желая, чтобы следующий обломок размозжил его голову.       С другого края возвышалось черное мохнатое чудовище, потрясая рогами, и Акс впервые смог его нормально разглядеть, хотя бы силуэт. У него не было головы — только лапы. Значит, оно не жрало людей — оно и понятно, сдирать их с дороги — не лучший способ насытиться.       Он разрубил правой рукой еще одно бревно, перекрывавшее путь, сиганул через другое — и оказался на прямом пути к цели. Одновременно с ним так же решило и чудовище, которое Акс разглядывал.       Шарлотта пряталась за обломками — Акс заметил её рыжую голову, выглядывающую из-за порванного листа железа. Проблема возникала в том случае, если жив был и отец — придется как-то вытаскивать девчонку, оставляя при этом кузнеца. Куда уж паршивее.       Тварь следовала за ним по пятам. Её черные ноги настигали неминуемым бедствием как Акса, так и Шарлотту. Но все же парень был намного ближе, так что, выдыхая воздух с воплем под себя, метровыми шагами несся к девчонке. Он видел крайне скверно, а слышал и того хуже — наверное, такой ценой заглушалась физическая боль. Всего через пару шагов он почувствовал тяжесть в руках с порванными мышечными тканями, еще через пару — что скоба перестала особо помогать ему, и теперь только замедляла. Пока его ярости хватало на то, чтобы двигаться… О, чертов позвоночник — как можно было так не вовремя сломаться?       Последние метры он уже не мог бежать и потому бросился на землю в прыжке, сдирая металл с правой руки и кожу с ребер и бедер. Нехватка воздуха ощущалась так остро, словно он захлебывался под водой — и она намного страшнее боли… И правда. Только раньше об этом он не задумывался. Но рука могла и потерпеть. И он мог, уж тем более.       Такими темпами Акс бы отважился и Чеда с того света вернуть, о чем он с ликованием твердил себе под нос. У него еще были силы — глубоко внутри. Если понадобится, он мог бы загореться и вспыхнуть ими так ярко, что сам бы ослеп и оглох — но даже слепота и глухота не сломили бы его безграничную решимость. Он бы с рвением всадил нож себе в глазницы и иглы в уши, он бы отрезал себе нос, пальцы, язык… Только бы это помогло. Нет. Никаких «только бы» — никаких надежд. Он все получит, если возьмется за дело своими руками, пускай и от хватки этой сгорит дотла все вокруг. Пускай пламя его сердца перекинется на все ответвления жизни, пускай охватит крону и вознесется до неба. Пускай испепелятся в сажу обратятся черные корни, и черную землю усеет белый пепел.       Ведь только так будет честно, не правда ли? Его сердце билось со скрежетом, источая энергию. Из-за него почти не слышно было ничего вокруг, так что, приблизившись почти вплотную к цели, Акс вынужден был затаить дыхание.       Шарлотта… Так поступать было правильно, да? Все верно, Чед?..       — Су’Лог… — увядала трель покинутого силами голоса. Её глаза сверлили голову и тело отца без особого страха или горечи — напротив, её глаза были идеально чистыми, как плотно ночного неба, пронизанное сверканием звёзд. Глаза переливались хрупким цветом любопытства, отдалившись от всего творившегося в округе ужаса за прозрачной скорлупой.       Металлическая хватка взялась за дело — за руку Шарлотты. Та вскрикнула, но закрыла рот своими же руками. Акс про себя выругался — рядом сидел придавленный и тяжело дышащий отец, напоминавший лицом помидор. Из его глаз, носа и рта лилась темная-темная кровь — и стекала на плечо Шарлотте. Акс прикусил губу.       У него самого отняли родителей. Мог ли он поступить так же? Он спросил себя об этом прямо и не увиливая. Мозги в такие секунды освобождались от привычек — помимо всего прочего, от привычки обсуждать с самим собой какие-то вопросы. В такие минуты мозгу требовались лишь вопросы и факты на входе, чтобы на выходе он мог предоставить ответ.       «Акс больше не выдержит двоих», — в такт громыхающим шагам чудовища, в такт своему внутреннему двигателю рявкнул он. Он настолько смиренно сфокусировался, что казалось, будто врос всем телом в лёд, а головой болтался в мерзлой воде.       Пора брать справедливость в свои руки. Пора снова вооружиться собственной головой и собственными руками для того, чтобы стремиться к своей правде. Пора наконец вотворить свою правду в эту блядскую жизнь.       — Идем. — бросил он Шарлотте, слегка потянув за плечо. Та словно очнулась ото сна. Одновременно раздался хруст со стороны умирающего отца.       Шарлотта в ужасе глядела то на него, то на отца, и её глаза помутнели от собирающихся слез… О черт, как же долго! Выбора у Акса не было. Он подполз к ней, перекрутился, сел на корточки — положил руку ей на лоб. Шарлотта зажмурилась и заплакала, прося о пощаде и пятясь к стене, пока не уперлась в нее. Темно-синие глаза погружались в слезы. «Глупая… Ты еще такая глупая», — пробормотал Акс. И резко вытянул руку. Поднялся на ноги. Шарлотта закатила глаза, голова её упала на грудь, лишенная контроля над обмякшим телом. Из большого кармана, ударяя друг друга звяканьем, на камни высыпались ключи, металлические дуги и мешочек с чистыми, прозачными увеличительными стеклышками и зеркалами.       Отец что-то промямлил, когда Акс вытащил у него из-под головы плечо дочери — что-то неразборчиво-кровавое. Он явно злился, потому что жижа пенилась у рта, а из горла вылетали громкие звуки. «Она не умрёт», — бросил ему Акс через плечо. На второе плечо он взвалил Шарлотту, поднял осколок какого-то жёлтого металлического листа и понесся прочь, едва унося ноги из-под лап чудовища, из-под которых кузнецу выбраться было не суждено.       Ветер мёл-мёл, как сумасшедший, да сметал с дороги всё, что держалось не ахти как или лежало кособоко. Он утаскивал из-под ног все, за что можно зацепиться. Его поземистые перья то вальяжно порхали, то стремительно рассекали воздух, рассыпаясь в угольки от касания кожи, пробирая до костей обжигающими искрами. Белые снежинки таяли, оседая белым пеплом на брови, ресницы и волосы — их тонкие фигурные крылышки становились слезами. Акс пылал огнём, сжигая и уничтожая всё вокруг вот уже в который раз — в надежде обрести свободу.       Откуда-то сверху со звоном прилетели несколько оторванных звеньев цепи. Это они валились вместе с остальным хламом из сминаемого черным чудищем дома с металлическими стенами и крышей. Кусок цепи хорошенько огрел Акса по голове, но не сбил с ног. Однако то был лишь первый удар.       Он ковылял, как мог, но точно отдал бы концы, если продолжил бы двигаться в таком темпе. На тьму, разгоняющую его и так бушующую кровь, рассчитывать не приходилось — кажется, она и так вот-вот порвала бы все его вены и сердце заодно, как порох.       Тогда-то и случилось то, чего вряд ли можно было ожидать человеку хоть сколько-то рациональному, здравомыслящему, да и просто пожившему чуть на этой земле.       С ревом, разывающим перепонки, и сдувающим с тверди кожу с мясом, возникло чудовище. Оно материализовалось аккурат над головой Акса, вертикально над его башкой — и так, чтобы, подняв лицо к небу, он подставил его непроглядной тьме, кишащей какими-то до ужаса знакомыми пятнышками. Тварь трясла своим телом — и стряхивала их. Пролетела пара немых мгновений — и те пятнышки, черные пузырьки, кромешные волдыри, прогрызенные в пространстве присоски тьмы, стали приближаться.       Сперло дыхание, а сердце перегорело, будто лампочка. Он хотел зажмуриться, но проку от того не было: эти твари выбрались из-за его глаз и вышли наружу. Бесформенные, чернее ночи, с неясными силуэтами — эти пятна тьмы, подобно кляксе на листе бумаги, возникли из ниоткуда. Акс мог только, раскрыв рот и спрятав взгляд, дышать ледяным воздухом их тел.       Ему в лицо падали, визжа и скрипя, перебирая лапами, тысячи пауков. Они были достаточно крупными, чтобы, ударяясь об его плечи или о землю, разбиваться и распадаться на куски. Их останки продолжали дрыгать конечностями, тонкими длинными отростками, и прикасаться к его коже. Тысячи их перемешанных в кашу тельцев, лап и голов с бессмертными глазами-дырками падали на Акса и задерживались на нем, цепляясь за волосы и одежду, истекая какой-то черной слизью и обмазывая его, начиная с пят, липкой паутиной. Они падали так же быстро и умирали столь же стремительно и мерзко, как монахи.       Шарлотта была в отключке, но Акс ощущал, будто бы та наблюдала, как они вдвоем вязнут и тонут в море пауков. Впрочем, это ему мерещилось — а значит, волновать не должно, наверное. Вот только тело отторгало любой его молебный позыв, как нечто чужое, словно это другой человек хотел от него каких-то движений.       Повсюду рвало людей на части, разбивая о камни. Они бежали из собственных жилищ, чтобы не быть убитыми разъяренными бревнами и досками. Деревья и поля, реку и тропы засыпали останки пауков, дождь из них бил все мощнее и тяжелее. Уже целые комья из слепленных тварей устилали землю по всей округе. Акс качался, облепленный их плотью, и глядел наверх, будто покинув свою собственную плоть.       «Что же это? Что это такое? Что за хуйня? Что это за ебучий пиздец?» — такие мысли изрядно подтачивали любые проблески разума в хаосе его помутненного сознания. В этой скоропостижно гибнущей жизни царил неописуемый, невыразимый ад — и отражался он в Аксе, словно в струйке речного течения.       Мысленно Акс похоронил себя в этой воде. Могила для них двоих с Чедом — она останется тут навсегда, единственная сделанная из людей, не сплавленных вниз по реке.       Его больше нет? Но как же он… «Как же я?»       Ведь это неправильно? Это ведь хуже, чем… Чем что угодно вообще? Почему так должно было случиться, почему не могло произойти всё иначе? Почему всё, совершенно всё — такое неприступное и непреодолимое?       Ведь он прочитал записку и запомнил каждое слово в ней! Ведь он сотню раз еще готов был исполнить что угодно, что спасло бы их… Ведь он все готов был принять и полюбить.       Благо, его одеревеневшее туловище, медленно теряющееся среди паучьего дождя, заметили.       Навстречу Аксу, из последних сил цепляющемуся за разум, выбежал неизвестный человек. Он, кажется, тоже был монахом — по крайней мере, напялил на себя рубаху и штаны. Но вот сапоги… Акс посмотрел еще раз, моргнул, и решил, что спятил — но, чтоб его, это были его сапоги. Сапоги, которые лежали во второй сумке… Неизвестный подбежал к нему, выхватил девчонку, посмотрев на неё с неистовством — чем пробудил ответную ненависть в Аксе. Тогда только в него закрались сомнения.       Почти за шкирку этот человек, перехватив поудобнее Шарлотту, погнал и Акса к ручью. Парень не понимал совершенно ничего — но продолжал идти и не падал, пожалуй, только благодаря этой помощи. Он не заметил, как они минули все дома, обогнув справа, добрались до журчащей воды и пошли около нее по направлению к лесу.       Акс думал, что это его пульс привычным образом закладывал уши, застилал пеленой глаза и дымкой ложился всё вокруг. Но сейчас он туже всего распирал спину — и до парня дошло, что ритмично били в землю лапы чудовища, и его тень загораживала Люс.       Их путь лежал к лесу. «Нас съедят», — проквакал Акс сквозь губы, не желающие размыкаться. В ответ человек, тащивший его уже, как оказалось, под руку, только хохотнул. А может, и еще что-то сказал — парень плохо соображал. На ум пришла мысль, что еще никогда он не пребывал в неразумном состоянии так долго, как в треклятом Ям’Суф.       Скоро блеснул сквозь черноту колючек черный металл, и в Акса вгрызлись красные глаза. Но Ла’Зуй, оказавшийся одного с ним роста, улыбнулся, отразив в очках это красное свечение, и схватил Акса за его протез. Треск ткани рвущейся рубашки пробудил Акса — он взглянул наверх, и только приготовился встретиться с железными клыками, как Ла’Зуй гаркнул:       — Туда!       Он указывал металлическим перстом на вырастающий из леса такой же колючий трехметровый холм, только куда более размытый и темный. Настолько темный, что даже среди скудно освещенной горной долины, лишившейся последних лучей Люса, эта тварь выглядела вырожденно и устрашающе броско. От ее едва различимых головы, туловища и лап едва виднелись отблески механических глаз, воззрившихся на неё, но явно сбитых с толку. Глаза же людей сами прилипали к черноте, пытаясь выловить что-то, похожее на силуэт, но видели скорее плоды воображения, нежели действительность.       Акс, даже осознавая всё это, не мог оторвать глаз от твари — за что и полатился. Он сумел лишь истошно вскрикнуть, когда земля дернулась из-под ног, и всё опрокинулось вверх тормашками. На долю секунды, подвиснув в воздухе, Акс вдруг потерял из виду темное лохматое чудовище — будто то и вовсе испарилось. «Какого хуя?» — задался мозг вопросом, моментально переросшим в необъятный, стягивающий морду с головы страх. Его всосало внутрь Люса, тут же расплющило и поволокло куда-то на край сознания.       Сердце сжалось так сильно, что Акса вышвырнуло во тьму. Хоть и на такой же миг — но его было достаточно, чтобы почти умереть, оставшись без единой частички воздуха. Наверное, конец и настал бы, если б не дёрнуло его, хер пойми с чего, обратить крупицу внимания на то, что маячило где-то как раз на краю поля зрения — совсем близко. Настолько, что можно было почувствовать его дыхание… И оно коснулось щеки, покрыв ее коркой льда. Словно воздух, которое оно выдыхало, был переохлажденным испарением воды.       Дрожа так, что перед глазами всё тряслось, Акс повернул голову к источнику этого дыхания, бормоча про себя беспорядочные цифры.       Он смотрел в непонятное лицо. Оно смотрело в него так, словно и заставляло видеть себя. Перевёрнутая челюсть с закрученными в обратную сторону ушами без каналов, с растущим наоборот носом без ноздрей, с уходящим в горло языком, с ветвящимися нервными отростками заместо зубов. Оно было так близко, что, вообще-то, могло бы сойти и за самого Акса. Пальцы, загнутые назад, обхватывали кулаки Акса, а ноги переплетались с его ногами. Оно дышало — и вода, разбиваясь в кристаллы, выдавливала воздух из легких Акса. Туловище обрастало венозными и артериальными корнями вокруг сердца — его, Акса, сердца, — и укрывало от холода, тем самым питаясь его теплом. Плетение золотой нити удерживало всё на месте. И ее глаза были его глазами — и они источали свет, единственный свет во всей тьме, изобличающий остальное.       Только тогда удалось чётко различить то, что скрывалось под шерстяным покровом тварей. Это были сердца, бьющиеся как-то неправильно и уродливо, впитывающие свет вокруг. И то, что нарастало вокруг этих сердец, постоянно менялось, постоянно мельтешило и дёргалось и липло к сердцу. И в ту же секунду железные чудища ринулись вперёд единой склокой. Акс же остался лежать вверх ногами, разбитый вдребезги, как ледяное изваяние.       Железные чудища немного пораскинули встроенными механизмами, заскрипели пружинами и налетели всей стаей на черную тварь. Облепляли ее, вгрызаясь клыками, впиваясь когтями — и мельтешили так шустро, что практически слились в одну массу. Взвинчивающуюся к небу мешанину из смерти и страха, зверства и страданий, красного огня и черно-золотой тверди. Твари, скомкавшись на черной плоти, как на фундаменте, устремились к небу, раскаляясь и сияя всё ярче, обреченные однажды рухнуть. Однажды, когда человечье любопытство вновь зайдет слишком далеко — и попытается обособиться от своей среды.       Акс крепко приложился головой — и внутри нее теперь бушевало такое мракобесие… Словно кто-то запечатлел всё происходящее в картинах, буквально каждое мгновение, да еще и с точки зрения каждого, кого он хоть немного знал в лицо, а от них — каждого, кого они, в свою очередь, знали в лицо, и так — до бесконечности… Этот кипящий чан теперь пытался перелить смердящую жижу в его маленькую черепную коробку.       Будто его намеревались сделать всеведующим и всевидящим божеством… Будто Джек, что есть существо выше и шире; существо, властное решать, когда расплачиваться за грехи, а когда испытывать вину. Существо, властное не подчиняться людским ожиданиям, а только своему всеобъемлющему видению. Джек, что есть боль… Джек, которого Акс убил.       Шлёп! Звонкий хлопок по мокрой щеке. Это точно была его щека? Давно у него есть щёки, и давно они так ощущаются — своими? Такие горячие, влажные и мягкие… Они прилипли к его голове… А с чего это, кстати, голова, висящая на его шее, стала его собственной? А с чего шея и туловище, руки и ноги — принадлежат ему? С протезом всё понятно — ведь он его купил… А вот остальное? Почему он должен чувствовать всё, что случается с этим телом?       Шлёп!       — Э-э-э, братец, ау-у! А-у! — с нарастающей громкостью кричал монах. — Чтоб тебя, сейчас останешься тут один! — Акс дернулся. — Со своей девчонкой и… — он вздрогнул от ударного грохота за спиной, но не отводил взгляда от глаз Акса, продолжая махать перед носом. — И вот этим… Что бы это ни было.       Железные твари слились в единое, тянущееся к тучам, и разражались молниями. Акс поглядел ниже — под мышкой у монаха все еще болталась без сознания Шарлотта. Ее рыжая голова с высоким чистым лбом, приоткрытыми веками и раскрытым ртом подарили небольшое облегчение и пару безболезненных глотков воздуха. Пора бежать.       Теперь их было всего трое… Куда делись остальные? За ними следовал еще кто-то… Кто это был? Какой-то светлый силуэт.       Он небрежно усадил Шарлотту у дерева, так, что та даже завалилась на бок. Аксу помог облокотиться на это же дерево. Оставил девчонку без отца, ровно так же, как поступил его отец когда-то с Афиной — но при всем при том, что понимал ужас своего поведения. Дикая, совершенно дикая и безумная особенность мозга — воспроизводить непременно то, что впечатлило его пуще прочего за последнее время. Проглотить совершенное над ним действо — как ложку яда — осознать это и выблевать здесь же, задевая кого-то этим ядом. Почему, о боги, его участь быть таким неуклюжим телом? Почему все страдают от того, что он пытается проглотить яд?       — Они их разгрызут, — пробасил прежним голосом тот, на кого парень не хотел даже смотреть, чтобы ненароком не воспламенить свою голову. Его северный плащ был вымазан во что-то коричневое, с толикой усилий подтертое, но лишь размазанное по коже.       — Ла’Зуй… Ты?.. — Аксу вновь мерещилось, будто они бредут (при всей опасности!) как-то неправильно, а все чудища двигаются задом наперёд, и деревья встают с земли и вонзаются в высь, против неба, заостренными шпилями.       — Глаза разуй, брат! — рассмеялся тот, плотоядно на него уставившись. — Хватит уже этого мак… Маскарада. Как мог ты таких бед доставить Моа?       Его тело требовало рваться вперёд. Хотя нет, это была не телесная воля — а чего-то внутреннего, напрочь укрепившегося в сознании (пожалуй, еще и крепко примотанного золотой нитью к его сердцу). Хотя, также, это и не было никакой «волей» — а примитивной, порожденной угрозой реакцией… И пускай сердце больше не штурмовало грудь, как разъяренный зверь, и пускай волна его рёва не заставляла душу убегать в пятки, а огонь из пасти не будоражил поджилки сильным влечением. И пускай Акс не понимал, почему, но тело, к которому его сознание было приложено, болело так, словно его рвали на части чудища с красными глазами — и больше ни о чем думать он не мог. Что же это такое?       — Надо спешить. — злился кто-то другой. — Ни одна тварь за нами не погонится, пока он с нами.       Акс не понимал, почему и зачем всё это происходит. Или, может, не хотел понимать? После того, что сделал Джек, он не мог уже разобраться, когда что-то происходит напрасно, а когда — намеренно.       Как же теперь почувствовать хоть что-то, похожее на правду? Но, по правде, он хотел лишь разобраться, как всё вернуть — и всё его естество к этому стремилось. Кто же мог это всё исправить?..       — Только эта девчонка… — ляпнул уже Ла’Зуй.       — Она выживет… Не смей, — выдохнул Акс на последнем издыхании. — Должен спасти…       Ни за что. Шарлотта ни за что не погибнет.       Чед… Он должен его спасти?.. Шарлотта может его спасти?       Да, Шарлотта должна выжить.       Ноздри неустанно забивал влажное и липкое зловоние гниющего мяса, добавившийся вдруг к машинному запаху. Он словно оказался вновь на скотобойне, но теперь — единственной освежеванной тушей, подвешенной за ноги, перемотанной проволокой. И хотя сугробы лежали ляпухами тут и там у деревьев, прикрывая уходящие вглубь щупальца и паутины корней, духота оставляла на них пятна тления.       Его мир перед глазами то и дело передавливало скрежетом каких-то помехов, на секунду переворачивающих всё с ног на голову. Окончательно слетев с калибровки, сбоил в агонии мозг: что ему делать, а что только изображать; что замечать, а чему не придавать значения; что есть хорошо, а что, блять, не слишком… И где во всём этом сам Акс, его пожелания и повиновения, его собственные пауки в голове, его личное лицо. Почему он говорит, думает, действует по отношению к себе так, будто он — чужой человек, со скрытой ото всех душой? Ппочему вся боль, что он чувствовал, бьётся о его тело как о преграду, но не достигает сердца?       — Должен выжить и ты, — сказал кто-то другой, не знакомый Аксу. — От мёртвого тела никакого толку не будет, а нам нужна правда. Правда не от злого бога, а от тьмы, что его изобличает.       — Хватит говорить с этим недоумком, посмотри на нас, хоть на секунду! Зачем ты относил в расселину свой пояс? Он же поддерживал твою спину! — доносился все тот же высокий дребезжащий тенор. — У нас осталось еще одно сердце!.. Мы его починим… Эта девчонка ведь может его починить?!       — Моа, то сердце — Че… — пытался возразить тот, кто некогда представлялся Ла’Зуем.       — Мне плевать на этого урода! Из-за него умирает Ёчиа!       — Пояс мой выкинул за ненадобностью… — медленно отвечал ему другой голос. — Я… Я видел, что скоро умру… И то, как умру. Мне не нужен больше тот пояс. Мне не нужно ничье сердце. Я хочу просто надеть ярмо на шею, перековать его из своих рук, потому что бессилен. Не назидай девочку своими       — Мы тебя спасем! Как…       — Нет, не удастся спасти меня. И нельзя, чтобы я спасся… Я не смогу даже помочь вам, как Ёчиа… — он, кажется, срывался на рыдания. — У меня нет сердца. Наш… Наш старый враг хотел заставить меня видеть все это, оставаясь беспомощным без его благословения. Что же, у него вышло. Но, Моа, — он запнулся, — Я не буду ничего рассказывать. Я верю, что вы спасаетесь только благодаря этому. В пророческих словах, навеянных нашим чёрным светилом, есть лишь погибель. Мы застряли в зеркале, в самой его среде, и только этот человек может проникнуть на обратную сторону!       — Ты не можешь так поступить… Ложь ни к чему не приведет! — возразил, кажется, Ла’Зуй.       — Нет… Нет толку от того, чтобы словами выражать свои опасения — я это уяснил. Это и будет настоящая ложь. А вот правда в том, чтобы этот несчастный человек выжил, и тогда я верю в счастье всем нам. Прошу, не пытайтесь понять, почему вуф бросается на вас — тогда вы только обманетесь и не успеете унести ноги… Положитесь не на свои чувства, а на нашу с вами общую боль и скорбь, и утолите её, а не морите голодом — иначе сожрут нас живьем.       Тогда Акс окончательно выпал из реальности… Небо вдруг посветлело и посинело, смыв багровые тона с облаков. Черноту Люса разъел мерзкий желтоватый цвет. Теперь к нему не тянуло, наоборот — отталкивало. И лишь когда лица всех, кто окружал его, лишились языков с щупальцами, усыпанными присосками, пустых дыр на месте глазных яблок, стекающих в рот мозгов и миллионов личинок по всему телу, перепончатых крыльев и чешуи на руках, голых костей и паучьих лап вместо ног, он заметил, что что-то было не в порядке вплоть до нынешнего момента.       Спины их укутывали зелёные листья яблонь и вишен, бело-нежные плоды, сладко-свежие лепестки, как крылья птицы, взмывающие в воздух, когда взмахивали перста смерти, и её глаза застилало цветение, сплетаясь неожиданно не саваном, но ширмой, за которой не видать пока ещё живых тел. Здесь смерть была столь же беспристрастной, сколь и вывернутой наружу в неописуемой форме, напоминающей скорее не естественную, а какую-то обернутую вспять, да заглатывающей своей же зубастой пастью собственный хвост. Здесь жизнь была столь же тупой, забитой, вырубленной под корень, сколь и яростной, и будоражаще бессонной, и необъятно сложной; как бесконечно ветвящееся дерево, врастающее в почву.       Хотя Акс ни за что не согласился бы, что у смерти есть хоть что-то, делающее её ближе к живому — ведь, в конце концов, придуманная человеческим сознанием фигура смерти, формы всех высших созданий, они возникали только благодаря сковывающим железным прутьям, а если смерть это не нечто безграничное, тогда больше нечему быть таковым. Колени бились о наст, тот хрустел с сочностью и ломался без малейшего сопротивления, открывая мягкое и нежное, но холоднющее нутро. Под ступни же заправлялись хвойные ковры, вдоль самых притоптанных из которых и лежал путь.