Астролябия

      «Очень точно подметил один человек, когда описал свой путь вхождения в этот мир. Он неимоверно прост для таких же людей, однако заключается в том, чтобы остаться в один миг совершенно одиноким и отчаянным… Испытать подобное самоощущение предстоит после того, как свершится утрата, что повлечёт за собой избавление от завесы туманной. Что же ждёт того, чьему взору откроются все грани этой пятиконечной звезды?.. Возможно, такого человека никогда и не было. Возможно, он обрёл такое осознание, что перестал быть человеком, словно детёныш, что вырос и лишился извечных величавых надгробий, своих родителей, что помогло ему наконец шагнуть своими собственными силами».       Однако значительно громче раздавался в голове другой голос, с изрядной долей отстраненности и сбивчивочти, но с ещё большей — язвительной усмешки.       — Смешнее некуда, — пробормотал Акс скорее для самого себя, чем для кого-то поблизости.       Его слабые губы, отражающиеся в зеркале, пробивались из зарослей бороды и усов бледно-розовыми полосами, как воспаленный разрез. Они слипались, и слова при этом также слипались во что-то скорее бессвязное, чем членораздельное. Более темные трещинки болели, когда губы сжимались, цепляясь друг за друга хлопьями облезающей кожи.       Их изрядно потрепал ветер, выбрав как последнюю жертву, три дня назад. Виляя меж колючих стволов, он хлестал не только изнемогавшую мокрую спину ветвями, но и, понимая будто, что отрывается на парне в последний раз, добрался снова до горла и нижней части лица, не спрятанного под теплым металлом. Горло и носоглотку жевала простуда — Акс широко раскрыл рот, чтобы вновь взглянуть на ярко-красную кожу там, заключенную среди двух рядов испорченных зубов — она добиралась и до них, надавливая и вызывая желание чесать прямо их корни. Пока еще боль ощущалась — но скоро понадобятся, кажется, еще несколько лет на новые.       За стенами дома раздавалось низкое прерывистое гудение паровых моторов, которые вместе с копотью пробирались сквозь двери и окна на первом этаже. В этой комнате не было окон — лишь прозрачная крыша, лишавшая восходящий в зенит Люс возможности обуглить Акса, а только выдавить из него литры пота. Отвратительный запах, которым пропитался каждый волос на его теле, даже на подбородке, резал нос. На кончике свисала, дрожа от дыхания, капля, следы таких же исполосовали его щеки, виски и лоб, и соль жглась на потресканных губах.       — Верно, — сощурился Акс, — тебе опять придется поделиться со мной своей жизнью. — он растянул губы со всхлипом.       Он отчетливо мог разглядеть каждую деталь своего тела в коричневом куске металла, похожего на зеркало. Здесь только такими и пользовались — чтобы можно было лучше разглядывать морщины. Акс пересчитал все волоски, прораставшие отдельно от густой линии всех остальных на правой щеке. Он подметил, что концы его слипшихся волос, ниспадающих к сгорбленным плечам с затылка, немного посветлели, а между и вокруг глаз образовались постоянные влажные линии.       Но свое лицо он не видел — не мог уловить общую картину, глядя на самого себя в упор. Вместо того — черные глаза, широкие скулы, кривые зубы, обнаженные ухмылкой, маленький нос и еще меньший лоб. Чтобы совсем не потеряться в отражении, во второй комнате-клоне, вылезавшем, как паразитическая опухоль, как сопутствующая ей дико правдоподобная галлюцинация, он прислонил лоб к стеклу и закрыл глаза. Стекло было неожиданно теплым, но постепенно охлаждалось, пощипывая кожу кристалликами льда, проникая в поры. Когда стало невыносимо холодно, отпрянул — и на миг едва не захлебнулся в черных бездонных дырах на месте, где должны были располагаться глаза. И это была не его бездна.       Гудки прекратились — им на замену пришли невнятные металлические голоса из рупоров. Вместе со стуком колес о шпалы до ушей доходил стук осевшего сердца. Ребра резали вздохи, смыкаясь в одной жгучей линии на спине, и дыхание осушалось и звучало как стон. Стук проносился по улицам и отражался от стен, тряслась мебель и звенело соприкасающееся стекло стакана и бутылки по правую руку.       Акса бесили бутылки, бесило то, во что в них превращалась жидкость и для чего использовалась. Воду в них насиловали и мучили, вырывали из всей остальной ее массы, мирового чистого самостоятельного объема.       Он хотел по-настоящему забыть о том, как похоронил их. Правая рука уверенно сжалась на широкой бутылке — но в ней ничего не было. Второй тоже не было — разбилась по дороге.       В этой комнате было неплохо. Здесь не было щелей, сквозь которые могли пробраться черные смертоносные лапы. По крайней мере, их он не видел.       Сквозь черное стекло с редкими капельками почти не проходил свет, только размытые пятна, преломленные им, ложились на металлическую поверхность однажды вырванной руки. Она была липкой от разлитого темно-красного вина, налипла пыль, которая стояла в воздухе столпом и плавно кружила в луче света с потолка.       Левая рука дрожала и в один момент, будто резонируя, дрожь стала всплеском и рывком. Бутылка полетела в стену, Акс взревел одновременно с дребезгом, сыплющимся на пол, и упал на пол. Он пополз в угол на коленях, неловко развернулся и лег. В нескольких сантиметров от него лежали черные осколки, а стакан остался на столе, раздражая взгляд. Во взгляде двоилось и мылилось все, кроме самых маленьких предметов, на которых с головной болью концентрировался мозг.       — Я не могу встать, у меня, если ты не заметил, позвоночник в гармошку сжали… Даже стоять не могу больше двух минут.       Он покосился на осколки и сгреб их в охапку левой рукой. Оттуда на него глядела тьма искаженных, но детально подобных ему самому существ. Распускалась тьма яйцеподобных бутонов, вылуплялась тьма бескрылых птенцов, вылезая из скорлупы с кровяными сгустками в зубах. Яйцо окрашивалось в красный. Воздух продирался сквозь пленку густой крови к легким. «Нет, так не пойдет».       Он размолол их правой, чтобы было удобнее. Пыль покрыла её, залепила всю поверхность — мерзкая жижа, притягивающая пыль. Глаза фокусировались все слабее, все делалось прозрачным, узким, темным, бесцветным. Так было намного лучше — так он не видел Чеда. Ухмыляющегося, говорящего ему «поднимайся, немощный». Грудь горела в том месте, где ее когда-то защищал своей ладонью Чед — иронично, прямо возле сердца.       Еще легче было, когда он сжимал в руках размолотое стекло, растирал рукой крошку. Чернота въедалась в руку и сливалась с алыми тоненькими струйками. «Отвратительно, — шептал себе Акс. — В один день стать хуже всех тех, кого ненавидел всю жизнь». Он вытирал руку о металлическую. Кровь — тоже чиста, кровью тоже можно омыть грязь и пыль, когда больше нечем.       Ха! Цель, правда? Луч порядка? Нет никакого порядка, нет никакой цели. Цель — то же раздувающееся в гигантскую опухоль желание. Та же беспочвенная вера. Тот же никчемный клочок петли из череды желаний и удовлетворений, обвивающейся вокруг шеи. Та же бутылка, рождающая в своем черном стекле новый, отрезанный от реальности мир.

***

      Металлическая ручка в форме закрученной спирали тупо и глухо ударила в стену и отскочила. Кто-то уронил стакан — и полетели осколки. Хотелось взять и ткнуть в битое стекло эти руки из задницы.       — Одну, чего покрепче, — сходу скрипнуло что-то из горла Акса.       Оно было так сжато, сдавлено, что практически не напоминало на речь. Напоминало тонкий высокий треск трения друг о друга двух шершавых поверхностей, вроде старого дерева. Нет, досок, а не дерева.       «Эти руки», — он опустил голову и неизменно вновь утыкался взглядом в ладони… Ладонь. Уродливый плоский кусок мяса, сцепленный беловатыми костями, начинающимися из мягкого хряща и расходящимися в пять отделенных отростков, обтянутый серой бугристой кожей. С нитями внутри, несущими ощущения к мозгу, как и все остальные части тела. Сколько было всего нарушено в мире этим мясом с костями, пронизанным этими нитями?       Может быть, оно не было виновно, не были виновны руки и ноги — но тогда кто? Кто, если не пальцы, тянутся до недостижимых далей и отталкивают с разных сторон притесняющие их другие пальцы? Кто, если не ноги, несутся поперек мысли и вперед неё, ускоряясь, когда чувствуют вибрации от бега других ног неподалеку?       Может быть, мозги? Те самые, которые знают обо всем этом, но так слабы, что не могут позволить себе вообразить в полной мере? Которые прикидываются человеком затем, чтобы избавить его от разумности, и убеждают своей самой глубокой, бездонной силой, проход к которой завален острыми раскаленными камнями размером куда больше человека? Которые зашли так далеко, вырываясь из лап естества природы, что нечаянно для себя открыли частичку искренности мира, обнажившего все свои иглы против осознанности, и заставили человека выдумывать себе божественные проведения и несуществующие миры, чтобы ненадолго отвлечь от реальности. Убаюкивают, поддерживая полусон, чтобы жить… По крайней мере, жить так, как они могут это осознавать. Такими колыбельными, в которые не верить не выйдет ни у кого, потому как поется в них о том, что человек возвышается каждое мгновение своей жизни к тем высотам, на которых наконец будет счастлив. Забывая упомянуть, что счастлив исключительно мертвый человек — ослепленный тем крошечным фрагментом знания собственной склонности к совершенно бессвязной, бессмысленной, беспричинной гибели.       А может, судьба? Которая прикидывается строгим путем, но на деле по-настоящему хаотична, может быть, как ничто другое в мире? Которая, быть может, поэтому и не существует, а существует как раз совершенное ничто, но наполненное максимально возможным количеством информации. Только в мозгах всё взаимосвязано так, чтобы можно было построить логические цепи и держаться за них десятки, гребаные десятки лет.       Гребаные десятки лет. До конца жизни. Кто-то решает выпустить их самостоятельно, а у кого-то разжимаются руки. Куски мяса, не способные на постоянство.       Акс глянул на свою руку еще раз, посмотрел в сторону — и зажмурился от того, что в глаз попал блик. Металлическая вспышка оставила в зрачке красное пятно, которое проявлялось при моргании. Левая рука почесала подбородок, утопая пальцами в отросших волосах.       Они стояли в самом углу ярко-красной таверны, и парень не припоминал, чтобы тот был таким ярким. Лампы прямо жгли взгляд, хотя света давали меньше, чем следовало бы обычным. Глаза всех здесь были засвечены этим светом — красные и совершенно стеклянные, но не такие стеклянные, как стакан, а такие, как запотевший стакан, замаранный потными руками и зараженной дизентерией слюной. Хотя, людей все же было довольно немного по сравнению с обыкновением для таких мест.       Скрипела дверь, маленькая у стойки, которая плотно не закрывалась и болталась на петлях — та, которую открывал Лефо, чтобы впустить Акса и Чеда неделю назад. И день назад — только для одного из них. Перед ним — семь опустошенных стаканов.       Ему не за что было оправдываться. Он сделал, что мог, из последних сил — но не так, чтобы переборщить и все испортить. «Так почему?», — все еще мутный взгляд, будто разъедаемый этим светом, поплыл и скосился к носу. Всё снова начинало двоиться. На красные стены заползала чернота, подкрадываясь с краев к середине, но расшатывая больше всего при этом последнюю.       В его сумках лежали лекарства, которые он еще не использовал, Скальпель и Бундель, а также прочая мелочь. Не хотелось даже вспоминать, что. Кто-то справа от угла, в который Акс забился, гаркнул на Лефо — мол, тот медлит с выпивкой. Кто-то справа от угла, в который Акс забился, гаркнул на Лефо — мол, тот медлит с выпивкой. Кто-то зыркнул на Акса отнюдь не добро, наверное, в двадцатый раз за десять минут. Кто-то недолюбливал прихожан.       «И правда, ты медлишь». Он ждал истории? Не было истории и не будет. Нет никакой четко выстроенной истории — только хаос. И в хаосе распылилась очередная жизнь, вместе с сотней других, и породила еще больший хаос: бутон энергии раскрылся и вновь схлопнулся. Был человек — и нет его. Нет ни вчера, ни сегодня. Нет «вчера», нет и «сегодня». Уже ничего нет в переполненной голове.       Акс прижался к стене щекой, но та не была холодной и гладкой, как дерево. Перед глазами так же всё двоилось. И Лефо был одновременно для его глаз и человеком обычного мира, с глазами, ртом и ушами, и человеком, продирающимся сквозь тьму — с наросшими на голову десятками лиц. Как и все вокруг. Будто он глядел на этот кусочек мира из-за стены, и одним глазом видел стену, а другим — то, что за ней.       — Будь осторожен, — проворчал Лефо, так и не дождавшись от Акса ни слова. Он достал было свою сраную тетрадку, но убрал ее, видимо, поняв, что гостя лучше не злить лишний раз.       «С кем?» — сглотнул Акс. Такой глупый совет — что захотелось смеяться. Рот рассек нож вдоль щек — и губы и правда исказились в ухмылку. «Теперь-то мне не за кого беспокоиться! А за собой — пригляжу!». Он уткнулся в рукава его шубы, чтобы спрятать лицо.       Здесь было совсем не так противно желто, но все равно весьма раздражительно для глаза. Парень потер ушибленный об это же дерево, которое было здесь повсюду, локоть. Треклятое дерево, треклятые доски. Гроб со светом, который когда-нибудь превратится в обычный гроб, а затем в труху. Черное пятно расплылось среди нечувствительной кожи, когда он задрал рукава, на локте кожа походила на засохший лист или, может быть, кусочек слепленной земли. Почвы. Почва подбиралась к нему, невыносимо было оставаться в этом гробу дольше.       Его кожа выглядела мертвой, но все меньше пряталась за плотной курткой. Здесь было прохладно — но ощутить того не получалось.       — Всё верно, будь осторожен, гм, — Лефо кашлянул и кивнул в сторону стены. Почему, черт его дери, Акс не видел его нутра из тьмы? Почему видел почти каждую пустую башку уродливой, склизкой и вонючей, но не эту? К счастью или сожалению, это заботило меньше всего.       «Осторожным как тогда, с псами-церберами?» Акс поднял взгляд от мокрого рукава и проследил за этим направлением. Он прижимался щекой, как оказалось, к листу пожухлой бумаги со своим кривым портретом и удвоившейся суммой под словами «доставить в любом виде». Он не выдержал:       — Что ты тогда сказал Чеду?       Лефо с обвисшими дряхлыми щеками, наплывшими на опущенные уголки губ, глядел на него. Это раздражало Акса — надобность тратить столько времени на то, чтобы просто получить то, за чем он пришел. Ему не нужно было открывать рот — нет, он бы черта с два это сделал. Теперь никто не заставит его делать то, что он не пожелает. Только вот желание превозмогло в один миг, напоминая о недостатке алкоголя.       — Когда? — прикинулся тот неведающим.       — Будто ты не знаешь. Оставь уже свою ложь! — требовательно, как малый ребёнок, ворчал парень. — Зачем тебе нужны сердца? Что ты рассказал Чеду, пока я спал?       «Хватит лжи! Я хочу знать всю правду! Я — не моя сестра, я выдержу всё!» — хотелось вопить. Джек похвалил бы за такое… Если бы чудовище знало, что такое «хвалить» — а так у него черта с два перемкнула бы в голове надобность это сделать.       — Ох, вот о чем ты… Гху-кху… — тот прочистил горло. Он размял нижнюю челюсть, подвигав ею туда-сюда. — Ну… Я рассказал, как раз, зачем мне сердца магов.       — И зачем же? — Акса трясло от того, что Лефо тянул кота за яйца. — Говори, мать твою, а то я выпущу тебе пулю в лоб! — на них обратили внимание сидящие неподалёку идиоты.       — Но разве Бундель не сломан? — немного потерянно, не сильно эмоционально твердил Лефо. Парень поднял правую руку и сжал её в кулак — хозяин растерялся ещё больше. — Что ж… Я рассказал ему свою историю. О том, как маги убили мою семью и вынудили совершать много ужасных вещей, убивать одних людей, пытаться спасти друго… Кхе-кху. Других. И что я до того много пользовался Абаддоном, что на меня проклятие послали, и теперь ничего у меня не выйдет сделать… Ни попасть в тот проклятый лес, ни добраться до магов, чтобы понять: что же я делал неправильно? Я решил, что больше ни за что не буду прикладывать руку к чьей-то жизни… Но Чед так не считал. И я сказал ему, что ждёт вас в Ям’Суф, и как с этим справиться, а тебе не стал именно потому, что ты… Ты должен был погибнуть там. Ты несёшь беду в этот мир, Акс.       — И что же помешает мне тебя сейчас на кусоч?.. — Акс невольно вспомнил слова Чеда и притих.       — Быть может, и рад я был бы, если бы ничего. Но, убив меня, вот этого меня, — он ткнул в себя пальцем, — ты не избавишься от меня. Моё сознание заполняет весь этот дом, оно в каждой его дощечке… Гм. И если я выживу хоть частичкой, я сумею спастись.       А ведь Акс даже не подметил, как изменилась таверна с Термии. Он просто стал другим — и дело даже не в перестановке. Он полностью обновился, подражая Тоташеской зиме, ее электрическим огням и принудительной тишине. Мужчины стали говорить вполголоса, никто и не помышлял затянуть дрянную песню. Часы только по-прежнему не двигались.       Акс потрогал нос, едва-едва сросшийся воедино, и держал себя в руках что было мочи. Будто ему нужна была эта смерть… Но неужели наконец-то правда из уст Лефо? Беду, значит? Как можно было думать, что Чед на такое пойдёт?.. Что это за беда такая могла быть?       Он покосился на человека справа, скрывавшего лицо под повязкой, и едва не напоролся на его диковатый взгляд. Длинная черная борода, перевязанная кожаным платком голова, половина зубов выбиты. За поясом ничего не было — но это ничего и не значило. Лефо протянул ему бутылку, обернутую в жёлтую бумагу с изображением вишни, но Акс попросил вторую — и, получив, быстро направился к выходу. Кругообразные и закрученные фигурки над стойками, заполненными бутылками и сеном, глядели на всех вокруг. Сколь времени ни пройдет — из человека не выбить привычку полагаться хоть на что-то помимо самого себя, обладающее властью над ним. «Идолов тебе мало, да, Лефо?» — он постучал по корпусу правой руки и прыснул, как если бы внутри него уже имелось, по крайней мере, пол бутылки вина. Приятель с бородой, оказавшийся южанином, дал ему две минуты и вышел следом. Он даже словно специально кивнул ему, мол, идем-ка подышим воздухом и обкашляем вопросик. «Даже тут решил следить за мной?» — Зябко дрогнуло тело, от макушки до пят…       Лучше бы то и правда оказался Ла’Зуй.       «Ну че… Я не просыхаю с тех пор, как увидел ту хрень. Только я вышел из гостиницы — ее расплющило в щепки… Та мразь сбежала, а вы убили старика… Он был нужен… Я думал, в прошлый раз я на пьяную голову совсем уж рехнулся, раз увидел вас — мертвецов…». Акс услышал выделившиеся из галдежа пьянства шаги задолго до этих слов — но едва ли это помогло.       «Когда мне сказали, что кто-то пришел из Ям’Суф в наш… Я не поверил… Но вот он ты… А че, интересно выходит, что ты выжил, как и эти шлюхи… Я вас всех ненавижу!» — слюнявые слова, пропитанные вином, опьяняли его уже заблаговременно — пока до тела доходило, что стоит попытаться защититься… Но одна бутылка вдребезги разбилась, когда его повалили на пол, чему нельзя было не огорчиться. «Все мои братья, отец были пограничниками… Присматривают здесь, в Инопине, за таким сбродом, как вы — и служат этим шлюхам! Я видел, где таким место, на юге! Там не было баб в правительстве, только там, где им место — под мужиками! И хер посасывать… И Абаддона — сколько влезет… Вы натолкнули меня на предательство! — ревело на Акса что-то гигантоподобное с интонацией лося сверху. — Он меня выгнал за грехи! Приходится за Абаддоном к оккультистам напрашиваться, потому что я согрешил!.. Таскать мешки по всему городу… Ты хоть знаешь, че это за место? Куда мы таскаем эти мешки? Если бы не они — жили бы мы припеваючи, проклятые шлюхи!.. Проклятые»       Акс лежал, ощущая, как прирастает к земле, как сверху на него давит что-то великанское, неудержимое и вихревое. Лишь ноги его отдыхали, ощущая ручейки, приносящие слабость, но уже совсем не ту отвратительную, к надорванным камням-мышцам и натянутым канатам-сухожилиям. А может, то ощущение и не покидало его с самой поры появления в городе. В любом случае, он не сомневался, что присутствует, возможно, при своей смерти. А в голове — одна мысль: «Где я тебя встречал?» Маска не спадала с головы.       «Я просто работал там, где работала вся моя семья… То, что мне на роду написано! Отец пограничник, брат тоже — так кем я могу быть еще? Но когда семья отвернулась от меня из-за того, что я всего лишь один раз купил себе райницу… Мне некуда было идти, кроме как сюда. Сука, и вы… Вы испортили мне всё… Вы обокрали его! Вы всех убили! Уебки ссаные вы все!.. Сара, шлюха гребаная, убежала от меня!.. Меня бросили… Испортили все и оставили!» Акс лежал, поражаясь утонченности в насмешках той жизни, которую ему суждено проживать. Вдавливающие его в камни и снег руки донимала лихорадка. Он слышал голос будто бы из прошлого, или из тех воспоминаний, которые оставляли после себя лишь неприятное ощущение… Возможно, он и сейчас встретил одно такое — но не смог бы о том даже догадаться, потому как оказался уже слегка пьян и очень, очень тяжел, чтобы ощущать подобный шепот воздуха.       В лоб уперлось дуло пистолета — металлическая дуга, блеснувшая в свете электрических фонарей затмевающим всё светилом. Желтый круг света ослепил, но даже не напряг. Кажется, вот оно… Бесстрашие и готовность, кажется, он наконец переполнен всем, что только могло наполнять его разум… Тогда почему же не возникало того рвения к жизни, о котором говорил Джек? Почему не было неисчерпаемой жажды, неугасающего сосуда? Где его голод? Где взрывная сила?       Акс вжался голову в плечи, а легкие едва не лопнули от литров воздуха, ворвавшихся вместе с пониманием и удовлетворением. Взрыв. Иллюзии, часы, бомба… Так это был ты? Что ты делал в лавке… Вернее, в «Хабенуле» Лефо? Ты — его последователь?       Акс скрутился в канат изнутри, а глаза едва не выпали из глазниц под распирающим давлением темноты — она отвратительна, когда чья-та туша затмевает небо. Побег. Пастбища, шрамы, запах вина… Кто это был? Что он делал в гостинице, что ему было нужно? Он — чье несчастье?       Громыхнул выстрел. Устройство пистолета и правда оказалось достаточно сложным, чтобы пьяный пограничник, знакомый лишь с южным заурядным оружием, замешкался — а может, сыграло на руку его отчаянное желание с помощью убийства добыть себе то, чем он сам сможет долго упиваться.       — Почему ты… Не убил меня?.. — на лицо Акса упали сначала две холодные капли, а затем потек целый горячий ручей. Выстрелили еще раз, и еще.       Не в этой жизни, к сожалению.       «Хорошо! Хорошо, ты доволен? Я согласен, я понял тебя!» — едва слышно прорывались его мысли в тишину, спеленавшую улицу пороховым благовонием.       Пистолет с филигранно обработанными механизмами со звоном стукнулся ручкой о камни, у самого уха, оглушив на несколько мгновений. Акс прочувствовал, как что-то, двигавшее механизмы на счастье хозяина, свернулось в гнилой ком и замерло металлической нежитью. Наверное, то же сталось и с Бунделем.       «Я согласен, слышишь?! Я готов на всё, пожалуйста!.. Пожалуйста! Я все сделаю… Только вернись».       Обмякшее тело опустилось и прилипло к телу Акса, испустив последние глотки пропахшего вином воздуха, и почти приобняло его. Оно было сплошь изувечено следами побоев. Тот долго лежал в раздумьях — но подошла та, кто сделала меткий выстрел. Аксу пришлось выбираться из-под холодеющего тела, не сулящего ничего, кроме соприкосновения со смертью, и вставать на ноги вновь. А еще — швырнуть в женщину все сумки разом, чтобы та растерялась и опустила ружье, подарив возможность удрать к дому, где ждал Йохан… Направляясь в другую сторону, Акс бросил взгляд на воительницу — и напоролся на её пустой взгляд из-за сумок, такой же бездонный, как дуло ружья. Его невозможно было не узнать — даже под покровом темноты и за непроницаемыми бликами звезд. Но Акс бежал дальше, не останавливаясь.       «Ты будешь вечно драться со своими братьями и предками», — шептал он трупу.

***

      Они без особого труда прошли через городские ворота, высоченные, с приставленными долговязыми стражниками. Те, в свою очередь, пригрозили им впечатляющими пистолетами с дулами не тоньше ружейных, но с куда большим разнообразием и утонченностью деталей, на которые Акс не обращал внимания. Он не мог предположить, что это сыграет с ним злую шутку, когда придётся столкнуться с местными недружелюбными мужами, рассредоточенными по каждому закоулку подобно крысам. По крайней мере с одним из них смахивающего, в свою очередь, на особо крупную и мерзкую крысу, травящего байки о монахах. Те пистолеты оказались незаурядными и хитроумными орудиями для убийства множеством способов, во множестве ситуаций, множества видов врага. Нигде кроме как в руках, защищённых перчатками, разодетой в форму с масками и капюшонами стражи, Акс больше оружия не встречал. Женщины, наряженные в основном в свободные и очень крепкие на вид комбинезоны, с презрением вступая в общение со всеми людьми противоположного пола, носили с собой либо кожаные чемоданчики, либо кожаные сумки, либо кожаные рюкзаки, оснащённые этакими рёбрами, скрепляющими эти вещи металлической хваткой. И они странно глядели на Ла’Зуя, носившего такой же кожаный, но чёрный, а не красный плащ.       Акс миновал ворота, вырвался из схватившей его лапы монаха-ренегата, и отправился бродить по этому району в поисках яркого деревянного домика. Не то чтобы ему слишком хотелось это делать, Ла’Зуй напоследок бросил ему: «Такой колотун… Только попробуй не явиться до полуночи. Дом на улице номер тридцать три, трехэтажный… Единственный такой. Не пи… Придёшь — сдохнешь здесь. Одному в Инопине такому, как мы, ни за что не выжить». После чего вместе с тремя другими и Шарлоттой ушел прочь.       Акс прокручивал приказ в голове наряду с мыслями о Чеде, Шарлотте, которую он так безответственно отпустил с монахом, и Саре, а ещё — о словах, которые услышал на входе сюда, в местечко временного убежища у старого знакомого Лефо. «Тоже, что ли, из этих верунов припёрся? Третий за эту неделю. Чего он тут собрался языком молоть?»       Он ещё немного задержался, чтобы взглянуть на ворота в город с обратной стороны, и убедиться, что через них не пробраться просто так, если предположить, что по ту сторону гор — такая же изгородь. Может, у южной части этой крепости, в которую оказалась заключена Ям’Суф, и не было бьщего электричеством покрытия, прожекторов и связи не через горящие факелы, но точно были бойницы и в два раза больше солдат, чем обычно, на каждом метре протяжной границы, со всяческим оружием, среди которого нет только волшебного, запрещённого. И ещё было просто немерено нищих мужичков, забитых в кандалы и заключённых в не самое бережное отношение. Толстые прутья-наручники с лёгкостью, всего одним ударным движением накручивали на запястья; и следом в подарок отвешивали кому оплеуху, а кому и чего покрепче.       Он все думал о словах солдат и взглядах тех людей, которые видели его. Он был единственным вместе с Йоханом человеком, кто пришел из Ям’Суф — и все прекрасно понимали, какие гости обычно заявляются оттуда. Но почему третий? Про Сару ли они говорили?.. Хотя, откровенно, сейчас ему было глубоко плевать на это. Он просто пытался отвлечь себя.       В какой-то момент на дороге выросли бронзовые статуи тельцов, словно взошли заблаговременно засеянные в мёртвую каменистую толщу семена.       Он рассматривал по пути все дома вокруг — и наконец-то таверна не выделялась среди улицы. Правда, она существенно изменилась, сделавшись какой-то более округлой. Шкуры четырех зверей все так и висели на четырех сторонах неизвестно для чего. Не заметив никого из прихожан, Акс прошел внутрь, но не застал Лефо у стойки. Пришлось немного подождать.       Дверь распахнулась — и ручка треснула по стене, с треском разламывая ту на щепы, только звук теперь доносился извне, из-за стен.       — Тебе не кажется, что одна эта хрень создает нам какое-то проклятие? — мокрыми горячими губами прошептал Акс, кивая в сторону машины. Вернее, трех дверей, за которыми она скрывалась, скрытых под картиной. Сейчас здесь висел другой портрет — девушки с темными волосами и пронзительно живым взглядом — подписанный снизу как «Мнемосена».       «Почему? Почему не произошло всё так, чтобы остались живы те, кому это надо было? Почему эта машина внушает людям, что ей можно пользоваться? Почему у людей так мало мозгов и так много надежды на всё вокруг, что вылетает из-под чужих рук?»       Лефо сидел в кресле напротив него — ища ответного взгляда. Акс мял в потных ладонях обивку кресла — молча.       «Кто бы увидел, к чему это приведет? Кто бы всерьез задумался не о своей проклятой жизни, а о тех обрывках, что останутся после его смерти? У кого бы хватило на это мозгов?»       За спиной Лефо висели его портреты, глядя кто куда, но все — не в сторону хотя бы одного из кресел. Желтизна комнаты светилась больше как моча, чем как золото, в трепещущих буйствах больших факелом, над их верхушками всё мерцало и содрогалось. Возникала назойливая мысль о том, что пора бы справить нужду. Хотя и позолоты здесь вкрапливалось в интерьер немало, даже лучше сказать, обильно. Но Лефо в них выглядел совсем светло-серым, с лицом, очень отдаленно соотносящимся с лицами воспитанных звоном монет любителей облизывать задницы магов, которых на самом деле не существовало.       Через серую седину отросшей бороды вперед выдавался более темный подбородок, а глаза наоборот западали внутрь черепа, но не были покрыты такими слоями тонкой кожи, как у старейшины. Но Акс в них все равно не вглядывался.       — Почему не пришёл Чед? Что произошло, Акс? Хм… Как говорится, молчанием только зазубривается нож.       «Кто так говорит?» — поморщился парень. Если бы мог он молчать теперь вечность — то так бы и сделал. Если бы это что-то изменило в прошлом… Почему беспечность сковывает мозг даже тогда, когда он постоянно напряжен, разводя привычку и в этом?       Это были факелы из кости Вуфа, и таким образом в этой комнате всегда можно было узнать, с магом ли ты разговариваешь или с человеком. Не всегда, конечно, это была только небольшая часть опознавательных признаков, помимо невидимости во время сна, отсутствия члена и задницы, отсутствия каких-то волос на теле, сложности в том чтобы отчетливо видеть их тела.       — Как вы… Добрались? Хм-м… Что приключилось? Не могли же вас задержать на границе?.. Вдвоём пробраться через ворота, в принципе, несложно… Гм. Главное — прикинуться рабочими, но ты бы и сам догадался. — он нащупал где-то свою записную тетрадь с вложенным внутрь карандашом, послюнявил палец и открыл точно нужную страницу. Видя, что Акс не отрывает взгляда от сего действа, Лефо немного смутился.       Лефо точно не был магом. Но получил свое проклятие. Они были далеко не у всех… По крайней мере, такие специфические. Лефо вообще был крайне специфическим человеком, если судить по предыдущей встрече, и его жизнь казалось столько же удивительной, сколько неясной. Акс мог сутки напролет задавать ему вопросы, потому что сомневался в том, что хозяин «Хабенулы» рассказал им большую часть правды о прошлом и настоящем. Их окутывали клубы синеватого дыма, затмевая желтизну тусклых ламп, и едва позволяя вспоминать о ярко-красных огнях, ждавших на выходе. Хватит уже красных огней… Лефо вообще знал о них? По его лицу, то и дело скрывающемуся за туманом моментально стирающихся в порошок сигар, едва ли можно было прочесть хоть что-то. Только на этот раз он болтал совсем не много.       — Охеренно мы добрались, Лефо, только наполовину! Ям’Суф стал… Вторым Баабаллом на мою голову, — пробормотал он, припоминая старика, но с тем странным налётом на этих словах, будто знал их намного дольше, чем с того проклятого дня, а затем добавил громче: — Или черт-знает-каким, мне вообще плевать! Пришли чудовища и разнесли всё до основания, а я… Выбрался.       Последнее слово он буквально отхаркнул, с кровью и, быть может, кусочком легкого. Щеки задергались, прыгая вверх-вниз, а губы начали быстро искривляться супротив воли Акса. Ресницы схлопывались, и иногда с них слетали отвратительные холодные слезы. Как мерзко — слезы, холодные и соленые, паршивые капельки из глаз, застилающие взор и обжигающие порезы на скулах. Левая рука задрожала вслед за вжавшейся грудью и прилипшим к спине животом, рывком ударила в лицо и вжалась в него. Ногти впились в лоб и виски — ладонь сжала нос в гармошку и намокла от вытекающих из него соплей, кажется, вновь приобретших тот омерзительный вкус слизи рогатого мага. Из уголков, опускающихся так, что губы не могли сомкнуться, сочились смешанные со слезами слюни, и мочили его предплечье.       Аксу пришлось закашлять, согнуться пополам и потерять ориентацию от боли, когда его, будто перчатку, надевали на когтистую черную руку, и не дышать минуту, чтобы прийти в себя. Что с его мозгом? Он вообще хоть с чем-то может работать? В тот миг, когда все почернело и он ударился локтем об пол, по краям глаз зрение начало подводить и, кажется, один глаз перестал четко синхронизироваться с другим в том, что показывать.       Лефо усадил его на кресло, кряхтя, почти как старуха-знахарка. Акс наконец взглянул на него, приподняв пульсирующее лицо. То отсутствие согласованности глаз рождало, с одной стороны, колеблющееся изображение из обычного мира: сероватое лицо с белой бородой и пучком волос, озадаченное и с широко раскрывшимися странными глазами; а с другой — вырывающееся из тьмы, нестабильное ужасное лицо, с наросшими на него всяческими отростками и прочим. Акс быстро отвернулся, чтобы не видеть этого. Потихоньку колебания успокаивались, но едва ли это могло его успокоить.       — Что с тобой? — говорил он без явного беспокойства, и не отпускало чувство, будто слова доносятся отовсюду.       Акс не хотел отвечать. Жалость льющаяся в словах, вырастающая из таких же слов слов. Слова рождают слабость. Если бы можно было, он молчал бы всю свою жизнь. Опорожняющийся котел слабости.       Если бы только можно было, он страдал бы еще двести лет и в двести раз сильнее, в обмен на… Известно что. Но Абаддон такого не позволил бы, и к счастью. Парень совершенно точно не мог удержать в узде свои прыткие мысли, а состояние измотанного полумертвеца еще и пришпоривало их, точнее ту их часть, которая была оторвана от разума и скребущей когтями дверь к нему. Нельзя было позволить ей проникнуть.       Подсознание не должно прогрызть трухлявые доски и просунуть черные, Акс не сомневался в их цвете, лапы, не должно раздвинуть доски в заборе и одним прыжком достигнуть его дома, забраться на крышу и просвечивать сквозь щели огнем изо рта, не должно выцарапать дырки в стенах и по ним забраться в ту комнату, где был разум. «Какие идиотские ассоциации, старик, — ухмыльнулся, скрываясь за рукой, парень. — Как ты жалок, как легко тебя напугать».       — Ничего… Всё в порядке.       Лефо коснулся шеи и одернул руку, наверное, проверив пульс. Сейчас его растрепанная рубаха чуть обнажала темную грудь с белым покровом волос, вдруг пропадающим посередине — там, где, видно, был большой шрам, напоминавший тот, что взобрался и на руку старика.       — Тогда… Что творится у тебя на сердце? — он приготовился записывать. Акс бешено воззрился на него, но быстро угас, почувствовав прострел в спине, и вжался в кресло. Его лицо осунулось — он чувствовал. Лефо даже не дернул пальцами, но вскоре закрыл тетрадь и убрал.       В мире нет ничего страшного для разума. Ростки страха пробиваются в почве подсознания, и своим ароматом они загрязняют среду, даже в какой-то степени отравляют. Без почвы, конечно нельзя. Без почвы не будет даже течения реки, но почва не исключительно положительна, ровно как и всё остальное. Но почва — это основание, основание всегда грубо, неподвижно, неизменно, и потому часто тормозит летящую в пространстве мысль. Внутри почвы — неизбежная смерть.       Свет иногда мигал — пламя факелов и свечей рвалось в прах каждый раз, когда открывалась дверь на улицу и кто-то заходил или уходил. Лефо сидел молча, иногда кашляя в кулак, и теперь тоже не смотря прямиком в глаза Аксу.       В боку закололо при мысли о том, как недавно и его покинуло спокойное дыхание. Одновременно с мозгами, разумом.       Везде, буквально на каждой тумбе или полке, за стеклом, стояли всевозможные статуэтки. Те, которые были заперты, разумеется, содержали под замками некоторое количество денег. Но деньгами вряд ли достаточно просто обладать, верно, Лефо? На открытых полках престарелый хозяин растыкал уйму фигурок жирных мужланов с такими же огромными мешками и россыпью монет, прямо настолько, что, казалось, будь они живы, все равно не могли бы сдвинуться. Позолота, цветом ближе к моче. Выше всех, на верхней полке вульгарно-изящного серванта, из-за бликов стекла виднелись ничейные ботинки с крылышками, из которых торчали две головы — змеиные.       — Пойду я… Еще зайду. — шикнул Акс, закутываясь, что есть сил, в свою рубаху. Встал на ноги, направился к выходу, через две двери, и через красные огни, и через жуткие взгляды постояльцев, прослышавших об Абаддоне, к бело-фиолетовому морозу, скапливающемуся у фонарных столбов.       — Вы, сукины дети, чего ржете? — заорал кто-то, выделившись из непрекращающегося галдежа необычайной низкостью голоса. — Я вас зарежу к хуям, заткнитесь! Говноеды ебаные… Как только разделаюсь с Са… — кто-то набросился на него, влепив локтем в челюсть. Тот покачнулся, но, скорее всего, лишь оттого, что был пьян. На секунду его взгляд, рыщущий по сторонам, пересекся с брошенным через плечо взглядом Акса, и потом замогильный вопль утонул под кулаками десятка человек. Лефо выбежал утихомирить свою бойню, и тогда Акс поспешил удалиться. — В этот раз они у меня получат! — напоследок прокатился по улицам бас. Лефо стоит поспешить заткнуть их.       «Да… В этот раз должны получить, — прошептал Акс, — все». Так ему и сказал лже-Ла’Зуй. Так говорил и Джек. И рогатый. Так и должно — проклятья обязаны сбыться.

***

      — Я тебе глаза вырву, урод! — пока что в голове не оживлялось ничего, а царила одно оцепенение, но не самое изначальное и шоковое, а оцепенение от слабости, от отсутствия той ожидаемой и удовлетворяющей собственной реакции, которая доставила бы какое-то спокойствие. Задушенное наглухо и вжимающееся все плотнее и плотнее в себя нутро. Мысли о старухе с ее ерундой, соскакивающей с языка, как вода с утеса… Может, после этого он наконец угомонится? Только бы возродить хоть единую веточку внутри, чтобы обрести силы продолжать шагать, продолжать двигать своими извечно покалеченными ногами. Оставить бы себе хоть что-то из Ям’Суф, досталась бы частичка его самого.       Ла’Зуй рассмеялся, его глаза и щеки превратились в нарезку слоев кожи. Больше они не были узкими, как у южанина — совершенно обычные, слегка выпученные, слегка раздвинутые в обе стороны. Очень бледный, с очень малым количеством волос на лице, но на голове — обычная копна, подбитая сбоку, зализанная назад. Он выглядел дьявольски неплохо для того, кому пришлось продираться через колючковый лес. Но, да, не на гору, а с нее. И, да, на ногах.       «Ублюдок». Акс полз уже несколько сотен метров почти что по-пластунски.       Ла’Зуй хохотал во все горло, наверное, раз в десятый за всю дорогу. Звуки слишком напоминали лай собаки. Его голые белые щеки краснели от этого, а глаза слезились. Вызывало рвотные позывы, пожалуй… Да и сам он после этого начинал все яростнее и яростнее кашлять.       — Что здесь, сука, смешного? — Акс плюнул ему под ноги.       С этой вонючей, почти высохшей слюной, превратившейся в сгусток за полчаса обдувания ветром в постоянно открытом рту, вылетело из тела последнее желание что-то говорить. Что толку говорить с ним? О, да что толку сейчас вообще что-то говорить, если только не затем, чтобы подписать последний документ о передаче распоряжений своей персоной в руки чего-то из того разряда, как у пьяниц, валяющихся в подворотнях в собственной блевотине?       А был ли и в этом смысл? Ла’Зуй гыгыкнул в последний раз, выдавливая из себя его с таким напряженным лицом, как будто тоже наконец осознал некоторую дурость происходящего, и решил выблевать свои мозги. Так бы поступил Акс на его месте, наверное. Так ему хотелось поступить и сейчас. Но был ли в этом смысл?       Что это вернет? Вернуть бы точно было хорошо… Вернуть Чеда и вернуть то время, когда он был жив, чтобы пойти другой дорогой, сразу сообразить, что сердца могут их спасти. Да хоть пройти по хребту всю дорогу, замерзнуть до полусмерти и остаться без пальцев ног и руки — все лучше того, что оказалось на выходе в реальности. В той реальности, которую подготовила для этого мира, для Акса в этом мире судьба. Судьба, которая распылилась в каждой точке мира и так запуталась, что превратилась в хаос. Неосмысленный, но полный реальности, мать его.       Прошлое никогда не вернуть. Хаос невозможно восстановить хоть за миллионную долю секунды до того, как всё случилось. Хаос, творящийся вокруг, и попавшая в его течение игла — она будет утеряна навсегда, вместе с любым смыслом.       Но… Но почему?       Вот, выходит, как — Акс глянул на сократившегося в росте и плечах, как уже давно он подозревал, не монаха. Необычно обычная тварь для того, что она может сделать. Всё по законам животности природы человека: лучший охотник — тот, кто лучше всех скрывает ото всех собственные помыслы. Не то чтобы у Ла’Зуя великолепно выходило прятать эмоции каждый раз, как он разговаривал с Аксом — однако тот был достаточно туп.       Какая разница, зрение или обоняние. Обладай ты хоть орлиным зрением, собачьим обонянием и слухом, как у красногрива, тупость это не вылечит. Только все усугубит. Если не пользоваться главным органом человеческого тела, то проще простого превратиться в ничтожество, способное только безвольно наблюдать за тем, как его засасывает в завихрения мира, швыряет из стороны в сторону в его собственной жизни — его собственном доме, разрушенном черной смертоносной судьбой. Хотя, впрочем, судьбу обвинять здесь не в чем, ведь хаос ни сознателен, ни может подвергнуться оценке — он просто есть.       Он просто царит там, где о нем и краем уха не слышали, с наибольшей легкостью. А даже если кто и слышал — кто из людей — то разве может его жалкий мозг хоть что-то поделать, чтобы приблизиться к хаосу? Хотя бы к пониманию его? Хотя бы к воображению его?       Навряд ли кто-то получит ответ на этот вопрос, покамест хаос остается хаосом и не оставляет иного выбора кроме как следовать по его стопам.       Почему не остаться таким же тупым и не поступать так же по-идиотски, как прежде? Отлично ведь выходило. Выживает сильнейший. Ненадолго, до тех пор, пока не встретится с тем, кто его превзойдет так или иначе, но дольше другого. Это принцип тупости, которым Акс хотел переиграть мудрых или, по крайней мере, хитрых, намного более хитрых, чем он, существ.       Ла’Зуй все еще стоял неподвижно, громко и жарко дыша ртом. Он немного покраснел. Его ослабевшее тело покачивало из стороны в сторону теми порывами ветра, которые щипали кожу Акса так, что леденели кости. Ему определенно досталось от этого проклятого заклинания, как и должно было быть — но жаль ли его парню? Ха, хрена с два.       У дерева, тоненького и хлипкого, видно, пережившего и грозы, и дожди, совсем не похожего на смененное им колючковое, все еще без сознания, прикоснувшись к бугристой коре нежной щекой и, наверное, оцарапав ее до крови, сидела девочка. У неё почти не осталось прежней длины волос, и косички исчезли с головы. От яркой рыжеватости, ниспадавшей до лопаток, остались только некрасивые обрубки, впору обычной мальчишеской голове в Термии. Не стоило кому-то видеть эту сильную, но шокированную и наверняка лишившуюся земли под ногами девочку в Тоташе. Никто и не заметил, что она прихватила с собой вещицу и не отпускала даже тогда, когда не понимала ничего, или же вовсе бессознательно болталась на чьих-нибудь плечах.       Рука действовала вперед разума — стоило еще раз глянуть на следы ухмылки, неаккуратно брошенные напоказ Ла’Зуем. «Что здесь смешного?» — упали слова куда-то вниз обломившимся краем утеса и повлекли за собой лавину с самой вершины. Все начиналось в голове, в мозге, всё там и заканчивалось.       Тьма, эта черная дыра в стене, сулившая ему выход из чертовой полуразрушенной комнаты, где он был заперт, и спасение от черных лап. Левые пальцы коснулись груди — и он исчез из неё.       Дальше левую руку подменила правая. В бардовом сумраке, сдавливаемые холодом и безветрием, стремительно рвались вперед его ноги. Черными огоньками светились щели в покрытии механической руки. Она и влетела в живот инстинктивно отпрянувшего Ла’Зуя.       Он тут же согнулся пополам и упал на колени. Человек с десятком голов, сменяющих друг друга в странном вращении. Акс сомневался, что бить в них имело бы какой-то смысл. Спина парня раздулась, заставив немного сгорбиться, но не переставая приливать болями, распиливающими её пополам. Боль. Боль. Боль. В такт сердцебиению, с накапливающейся силой.       Акс покачнулся, но недостаточно владел рассудком. Он ступил назад, отводя ногу, и что было силы впечатал носок, выглядывающий из продырявленного лаптя, куда-то в Ла’Зуя. Тот почернел, вылупил глаза, схватился руками за живот. Перевернулся, попытавшись встать на четвереньки, но рука проскользнула по влажной от таящего снега редкой траве, и он уткнулся лицом в собственную рвоту. Акс за темной пеленой, холодом, сковывающим его руки и замедляющим мозг.       Он видел перед собой эту дымку, и никак не мог вспомнить, что же она ему напоминает — но, в любом случае, его спина не дала ему сделать еще и шага. В голову били вспышки, хотя он не был уверен, что на этот раз все начиналось в мозге. Боль начиналась в спинном мозге, в теле, и потом только это доходило до сжавшегося мозга. Ему, должно быть, сильно недоставало кислорода. Сквозь хаос в голове ему показалось, будто Ла’Зуй уставился прямо на него выдавленными из черепной коробки двумя ударами глазами.       — Я говорил, в кандалы его! — кто-то кричал и летел на помощь сзади — сопровождаемый свечением. Волшебным свечением. Лети-лети, кудесник, думалось Аксу; и от догадок, ровно как и от злобы на их почве, он готов был волосы рвать на себе.       Но он выдохнул — и тут же челюсть свело. То, что было в глазах, мгновенно разлетелось, как два столкнувшиеся клинка, в разные стороны. На черное и обычное, пока еще различимое по цвету. Но и они скоро едва-едва виднелись из-за дымки.       На него набросились сзади — и поволокли куда-то вниз. По склону, но словно во что-то гораздо более резкое и глубокое. Он сдирал кожу о снег, столь же колкий, сколь ветви растительных обитателей.       Череда болевых ощущений дошла и до лодыжки — она подвернулась, и парень почувствовал прикосновение земли, не ощутив ни собственного падения, ни смены температуры. Ему было по-прежнему чертовски холодно и нечем дышать.       Все болевые вспышки выглядели последовательными: спина, голова, лодыжка. Вряд ли так оно было на самом деле. Всё заканчивалось в мозге — в кусочках переплетенных склизких тканей, гоняющих туда-сюда электрические заряды и творящими всяческую прочую химию. Он прекрасно понимал, что происходит, хоть и не особенно воспринимал — мозг это умеет: достраивать местность вокруг, предполагать, что с ней происходит и как она изменится через секунду, минуту или час, впитывать все, а затем распространять на все оставшееся время, ему достаточно лишь одного своего существования, чтобы строить картины. И, кажется, Акс позволял ему творить именно это.       Ла’Зуй точно навис над ним, скалясь и горя гневом в глазах. Оставалось надеяться, что желудок он ему перебил, и скоро эта сволочь сдохнет от разрыва. Его, скорее всего, схватили за шиворот — еще более усложнив задачу по возобновлению дыхания. Акс видел только два сходящихся и расходящихся время от времени разноцветных пятна, слышал только неровное сердце, но ощущал запах, до боли привычный и приевшийся десяток лет назад. Блевотина и кровь. Неважно где — вонь повсюду в мире.       Ла’Зуй, скорее всего, врезал ему — щеке стало теплее, чем остальному телу. Но скоро тепло стало и губам. Урод, нарядившийся монахом и затащивший его в чертову Ям’Суф, где остался Чед навечно, что он творил?       Нет, этого не могло быть. Чед еще есть. Чед где-то точно есть. Покуда в мире есть мир, покуда в мире существует чья-то сознательность — она никуда не денется, она лишь изменится. Покуда в мире всё сделано из него самого, ничто никуда не денется… Он не денется никуда. Либо же Акс найдет его, так или иначе.       Его запихивали обратно в комнату. Воздух впихивали в его легкие. «Почему ты хотел для меня добра, которое мне не нужно?.. Почему кто-то этого хочет?» Ла’Зуй бросил его на землю и, кажется, пнул в бок. Его сильно качало из стороны в сторону — это Акс заметил, когда картинка неизвестно для кого или чего начала немного устанавливаться в обычную.       — Что это? — спросил кто-то.       Сверху, из неба, что-то упало в снег. Грязное, черное, но с пробивающимся сквозь земляную оболочку свечением — таким же, как-то, что вело их всех прочь из леса.       — Это… Дай-ка. — неубедительно ответил кто-то. Похоже, Ла’Зуй. — Я же его выбросил…       — На выходе похороним… сердце Ёчиа, — проговорил третий, тот, что нес свет в поднятой над головой ладони. Кажется, о сердце он и говорил. Третий голос, принадлежавший явно девушке, грустно бормотал что-то про мертвых.       Акса все тащили и тащили, пока не стали редеть колючие стволы. Ему впихивали что-то в рот, мельтешили перед глазами каким-то ножом, пока голова не отчаялась и не повисла безвольно.