Астролябия

      Почему нельзя было использовать заклинание забвения для самого себя, своими руками? Всегда нужен кто-то, кто «получит» воспоминания от тебя — и его добрая воля. Акс откуда-то помнил, как работает это: одного человека сильно трясет, а другой охвачен свечением магии, пока держит за руки первого. И, конечно, нужна была специальная жидкость — ее выпивали оба. Правда, теперь выпить с Аксом совершенно некому.       Золотое зеркало. Скорее позолоченное, а на деле сделанное из дешёвого металла. Акс чувствовал веевший оттуда холодок и мурашки, топорщившие волоски на коже. Его взгляд — наверное, уже стеклянный, словно отражение донышка бутылки, — избегал этого золота. А на самом деле, того искажённого чёрного пятна за ним, в которое зажевывало и затягивало все лицо, все чувства, все сознание. Бесконечный ряд ступеней, уходящих в глубину и с тем поглощающих друг друга.       «Это действительно мое тело?» — невольно шевелилось в мозгу, стоило заметить скорченное нечто, отражающееся в золоте, в месте, где полагалось находиться его отражению. В углу, но постоянно на виду.       Перед зеркалом стоял золотой Ла’Зуй, но глядел он прямиком на Акса. Тот, глядя снизу вверх, видел спину, ни в какое сравнение не идущую со спиной прошлого лже-монахе. Эта была похожа на некрасиво возвысившееся дерево, постоянно пригибаемое ветром: плечи немного подавались вперед, как и поясница — золотое нарушение осанки. Ни следа от огромного холма за плечами, похожего на лосиный горб.       Золотой человек поднимался по золотой лестнице и открывал золотую дверь несколько часов назад. Но тот, кто пришел за ним, сначала прикрыл дверь с коридора, дальше шмыгнул за комнату, чем-то погремел и позвенел.       Акс взглядом пронесся мимо красного пятна слева и уперся в дверь. Душно, жарко — Люс нагрел солнце, воспользовавшись с огромным удовольствием окном-люком на крыше. Хотелось выбраться через этот люк, но Акс поскользнулся бы на крыше, полетел вниз и сломал шею — не впервой, но неприятно. Поэтому разум выброшенной на берег рыбы тянулся, таща тело за собой, к двери. Это даже не разум, просто зародыш каких-то понятий о боли и сопротивлении ей. Рыбу выбросило на берег в очередной раз и неизбежно выбросит ещё — так что ей делать? Что делать ей страдающей от боли? Как вернуться в свои родные, безопасные воды?       Может быть, для того морские твари и отрастили ноги, чтобы быстрее бежать в воду, когда их швыряет волнами на враждебную сушу?..       Когда лже-Ла’Зуй вошел, от него исходил запах снега, хорошо различимый сквозь вино и кровь с потом, и воздух прямо-таки хлынул по полу, как разлитая жидкость. Он прислушался — мокрая подошва чавкала по полу, таящие снежинки оставляли капельки воды на плаще, от плаща несло не самой качественной кожей.       Он толкнул дверь плечом и оступился, вдруг наткнувшись на осколки и кровь перед ногами. На секунду даже нахмурился, но моментально брови состроили удовлетворенное изумление. Как у термийца, который двадцать лет пашет на ветряной мельнице, обильно орошая ту землю всеми выделениями своего организма, едя там, проливая розоватую водянистую кровь каждый вечер, которую не в силах сдерживать капилляры в носу и иногда глазах, и в один день видит, как огромное деревянное колесо раскололось напополам, продырявив крышу заодно.       «Не смей меня оперировать, мудак», — угрожающе, но неслышно пригрозил Акс. Вслух он проговорил:       — Как тебя зовут? Я забыл.       — Вот… Ты сволочь, Акс, — лже-Ла’Зуй оскалился. Ему было довольно хреново — неудивительно. Заклинания — не такая простая штука, что можно взять и сотворить когда душе угодно и с кем угодно, потому-то от них довольно скоро подобные авантюристы отказались. Видно, у них тоже есть проклятие.       Врачи тоже всю жизнь работают с заклинаниями, бесспорно, это немного сказывается на их здоровье. Они могут лечить не совсем уж тяжкие заболевания опорно-двигательной системы, как вариант, или, там, диарею. У них есть указания, как это делать. Указания от волшебной шайки — которого нет ни у кого больше, включая и лже-Ла’Зуя, и Джека, и всех, кого Акс знал несколько лет назад, до встречи с Чедом. Что за заклинания маги всучили обрадовавшимся ленивым людям, вдруг почувствовавшим сбавление груза надобности развивать учения медицины — хрен его знает. В них настолько сложно было бы разобраться кому-то, не свыкшемуся с магией, что легче было бы просто делать по инструкции: прочти то, возьми в руки это, коснись того-то — и будет тебе магия. Браво! Медики научились, чтоб их, четко выполнять инструкции — и Акс отчасти был зол на них еще с Термии.       Но вот лже-Ла’Зуй, похоже, подразобрался в том, за счет чего может ненадолго заменить свою поганую морду на другую, чуть менее поганую, и знания неслабо пригвоздили его к болезненной земле. Акс глядел на него, но с трудом мог проследить полную композицию его внешности. Пока до мозга доставали испарения вина, картинка не раздваивалась, мир не раскалывался — Чед рядом проговорил что-то про неумение держать обещания. Но все равно это давалось тяжко.       Плохое золотое лицо — иных описаний Акс не ог выдавить, словно кто-то отключил в голове трубу с подачей нужных слов. Рот, похожий на белый листок; зубы, напоминающие частокол из Ям’Суф; нос-корнеплод. Не самые приятные ассоциации в и без того заселенной призраками гостинице-голове Акса. Кто вообще мог додуматься родить сына от Джека?       Как вообще случилось, что кто-то родил сына от отца Акса?       Ожидания от жизни в Термии, этой вонючей помойке, кажется, были такими же невысокими, как уровень жизни. «Верно, Чед, мои родители — северяне», — он попытался достроить цепочку, чтобы вообразить хоть один исход тяжкой жизненной ситуации, где переехать в Термию было бы логичным решением. Но, надо признать, вряд ли это были именно его родители — те люди, кто перебрался с севера на юг через горы. Кто-то из предков Эйбель, что наиболее вероятно, учитывая, какой бестолковой тварью был ее муж. Скорее всего, они просто вступили в брак, оставшись жить в доме отца.       Глаза лже-Ла’Зуя по-прежнему горели ненавистью. Акс готов был поклясться, что если бы он подкрался поближе и заглянул прямо в них, то увидел бы отражения сцен собственной смерти. Тысячи и тысячи — сколько у лже-монаха было возможностей. Наверное, он сожалел… Но лицо, худое и бледное, говорило разве что о дискомфорте после заклинания. Ни жестокой искаженности, ни мелькающих теней эмоций.       — Я мог убить тебя миллион раз… Твоей безмозглой башке хоть известно такое число, а? — он теребил свой кожаный плащ. — Этого хотели почти все!       «Потому я и выжил, наверное».       Металлические вставки на нем блестели, переливаясь от белого к желтому. Черная кожа казалось красно-бурой — будто её только вынули из чана с кипятком, может быть, даже еще не содранную с туши. Лже-Ла’Зуй постоянно отвлекался на него — будто собирался с мыслями, фокусируясь лишь на железных кольцах с винтиками, сковывающих плечи, а также его сапоги, такие же черно-красноватые кожаные.       Наконец он не вытерпел, резко направился к Аксу — тот приготовил морду для удара, зажмурившись — схватил его по-прежнему большой рукой за шею и усадил на стул. Но тут же, едва обернувшись, врезал уже немного расслабившемуся парню под ребра.       Тот согнулся, забыв на миг, как дышать, и ударился лбом в стол. Звякнули стаканы друг о друга. «Вот же мразь», — пуская слюни, выпустил вместе с ними и всю желчь на приколоченные доски Акс.       — Снова ничего не боишься, а, придурок? Теперь что, ни… Вино виновато, да? Или кто заставил тебя стать таким дерьмом? — отстранившись, процедил тот.       Акс положил голову на бок и смотрел, как с пола ботинками пытается смести осколки и смешанное с кровью вино чертов отпрыск его бывшего, можно сказать, хозяина, хорошего знакомого. Сжимал в руке свои осколки, не думая выпускать. Люс слепил глаза, при каждом моргании становясь темно-синим или темно-зеленым пятном, не полностью закрывающим свет.       — Если не подохнешь сегодня — надеюсь, мо… Поймешь наконец. Тебе сколько ни говори — все без толку. Может ты и подыхаешь каждую ночь… Но смерть — далеко не самое страшное, что может случиться, ты же знаешь. Кто как не ты, братец.       «Да сколько можно?»       Лже-Ла’Зуй скверно справился с уборкой обувью, но его это не слишком беспокоило. Он метнул в Акса злой взгляд из-за плеча и подошел к столу. Тот глядел на золотистое отражение, а не прямо в лицо — ненароком еще захочется, после такого-то, и ему врезать. Осуществление желания приведет к окончательной потере рассудка. Но рука все же полетела в неистовый бой — как тряпка поболталась в воздухе и упала, повиснув на плече. Зато до Ла’Зуя достали кусочки стекла — и они черно-белыми брызгами окропили его бледное лицо. Что-то вновь зашуршало за дверью слева, в стороне от лестницы.       Тут же в комнату постучались — что странно, ведь дверь была открыта на самом деле. Акс не был уверен, потому что почти что выпал в осадок, увидев в проходе еще одно знакомое лицо. Ла’Зуй отер свое рукавом и посмотрел туда же.       Дом со множеством окон, по две-три штуки в каждой комнате, кроме одной — следом за той, где сейчас сидели Акс с мерзким лже-монахом. Последний, кажется, также не находил особой радости в том, что кто-то сейчас зайдет. Множество проходов, сообщающих каждую из десяти комнат, из которых семь были сейчас заняты рожами, которых лучше бы никогда никому не видеть.       Скрип, топот, еще скрип. Неравномерный шаг нарастал по громкости — единовременно с шоком, уничижающим что-то очень хрупкое и чувствительное внутри парня. Возможно, это была некая глупая надежда, которую не удалось вырвать, как ноготь из пальца, Ям’Суф, или скорее его обломок — мысль о том, что, быть может, он хоть что-то сделал своими руками со своей жизнью. С тем, что там было — в Термии. Крайне гадкий, отекший и ярко-красный обломок, не дающий уйти гною, который теперь и принес столько жеванного, перемолотого ощущения в груди.       Акс опустил взгляд и голову на грудь. Через рубаху, через повязку опять сочилась кровь. Он вспомнил, услышав речь, что кто-то и правда сделал ему повязку, ещё в Ям’Суф:       — Йохан, ты не видел мой скальпель?.. Ох. Похоже, ему теперь нужна помощь, — просипел тоненький тенор. Он убрал руку за спину, видно, засунув что-то за пояс.       Желтые кудри-листва, нос-орех и очки, держащиеся на самом его краешке. Линзы без оправы, кажется, своим видом обозначали и свое предназначение. Сияющая белая рубашка с широкими рукавами, а все складки, заползающие темными полосами в брюки, собраны на спине. Брюки прятались в высокие сапоги, блестевшие не слабее магических лысин; к подошве с металлической шиповкой прилипли ошметки то ли грязи, то ли еще чего, перемешанной с длинными ломанными палочками, среди которых иногда появлялись колючки. От длинных и тонких, напоминавших прутья пальцев восходили к плечам по жилистым волокнам ветви вен.       «Отличное пополнение для списка бесящих вещей», — решил Акс, но тут же почувствовал, какую старинную рану с гноем копнул, и высунул пьяный язык… Нельзя с уверенностью ответить, не сам ли он высунулся. Его роже также хотелось покривиться — и она это сделала. Заглаженное, преопрятное и пренеприятное существо глазело на него с любопытством. «А как я тебе, сука, поверил тогда», — Акс горестно вздохнул. Помнится, Чед одарил его тем еще дружелюбным взглядом — и не зря. А Акс… Черт, он даже не запомнил его лица, и не вспомнил бы.       — Не мог дать ему умыться, что ли? — через любопытство прорезалось пренебрежение. (Будто у Акса самого его не хватало по горло.) Он не стал закрывать нос рукой — только принялся дышать ртом, не двигаясь с места, сохраняя одну позу.       «Какая неприятная тварь… Очередная», — Акс фыркнул. Посередине его лба словно кто-то вогнал нож, оставив глубокий шрам-морщину, столь же неожиданную, как металлические вставки в обоих щеках. Кажется, некоторые зубы не настоящие — самые дальние, видные только при хмурой кривой ухмылке, похожей на ту, на которую Акс когда-то натыкался в зеркале, правда более плавную и широкую. Смотреть сбоку — получится настоящая пасть… Взглянешь чуть сбоку — и видишь металлические зубы и странно залатанные щеки, помятую рубашку. Странно торчащую на спине рубашку, будто под ней есть еще что-то… К счастью, ухмылялся он редко, ровно как и поворачивался боком — буквально говорил, глядя прямо на тебя, резко и в лицо. После всего лишь двух фраз Аксу захотелось и правда умыться.       «Точно, Йохан», — очень близко к глазам пронесся рой сценок из прошлого, когда он слышал это имя. Так его и называл Джек — он всех звал по именам, кроме Акса. Еще когда он заявлялся к его родителям в гости, то всегда окликал его как «парнишу» — и лишь в тех случаях, когда надо было выложить что-то серьезное, вспоминал о существовании имени. Моргоммов он ни разу не упоминал — и на том спасибо.       «Верно, Чед, мутный он какой-то даже с виду… Ха, точно — много, видно, с таким хлебальником болтал», — он икнул. Зуд в кулаках, начинавшийся с царапин в мозгах, оставленных каждым из звуков, которые пропускал через себя этот широкий рот, усиливался. И глаз принялся ни с того ни с чего дергаться. «Так вот как это работает», — парень приподнял брови, с также усиливающимся желанием хотя бы словесно поколотить заглаженного белобрысого.       Как легко было в таком состоянии переключиться с убийственной тоски на убийственную злобу. Но, тем не менее, терять разум — худшее, что может лечь на плечи и без того придавленного вагоном причин для самоненависти Акса. Очень ярко и резко ощущалось это давление — стук в ушах был громким и ритмичным, но не имел никакой причастности к тому давлению. На нынешнее состояние реагировать выходило чуть постфактум, чуть сторонясь впитывать свои эмоции — словно из другого мира.       Не будь в желудке Акса бутылки вина, греющей забитые горной пылью воспаленные щеки и зловонное туловище, он бы разрывался, наверное, на части меж смерчем и ураганом. Но не совсем так, когда не был уверен в том, на что обрек свою ныне мертвую сестру — тогда его терзали, швыряя туда-сюда, когти вины за то, что могло бы произойти из-за него — другая, более ранняя смерть, более ужасная и намного более зависевшая от него. Афину могли изнасиловать и убить в борделе или подле него, ее могли выгнать на улицу и заставить работать там, среди сплошь маньяков и безумцев, ее могли бы даже утащить в рабство, подчинить себе, превратить отвратительную подаренную жизнь, незаслуженно отвратительную, в незаслуженный кошмар. Она могла бы потерять рассудок, чувствовать столько боли от чужих людей, сколько не заслуживает чувствовать последний ублюдок на Медее… Но могло этого и не случиться. Практически так оно и было, верно, Акс? Поэтому он мог вполне считать те сумасшедшие вещи, которые нагонял разум с эмоциями, неоправданными, держащимися ни на чем совершенно.       В отличие от Чеда. Теперь он уверен во всем, что делал, теперь ему вдоволь полагается размусоливать свой каждый шажок. Хоть до конца жизни вспоминать малейшие перемещения, приведшие к тому, что за него была отдана жизнь… В который раз. Если бы только Чед знал, если бы только ему было известно о прошлом Акса… «Да ёб твою ж мать!»       Как после всего могли остаться у него такие мысли? И при этом у него лишь дрожало веко? Дергались ресницы, распрыскивая на лицо соль? И это называется «траур», бесполезный ты кусок дерьма? Горстки разжиженной соли? Пепел чьего-то испепеленного сердца?       Вскоре таким образом она покроет его сплошным белым слоем — высохшая соленая вода, такая же испорченная, как вино. Соль обрастет вокруг его рожи и явит собой маску. Кто из них, двух идиотов, мог подумать, что недоговорки сыграют им на пользу?       «О, ад тебе будет видеться, парниша, а затем проникать в твою жизнь. Не дай ему захватить твоё зрение! Иначе — пиши пропало…» Лучше бы посоветовал мозги беречь, Джек, — думал Акс с горестью, переминая в ладони красно-черное стекло. Горечь по капелькам выделялась ему в рот уже больше трех дней, а то и больше, но стала проявляться только вот сейчас — как если бы при взгляде на Йохана и его дружка начинала бы работать какая-то специальная железа.       — Я с таким чумазым работать не собираюсь. — тот приподнял брови, недоуменно глядя на кривляния пребывающего не совсем в рассудке тела Акса. — Он скорее помрет от заражения, чем я приложу проспиртованную вату…       — Делай что хочешь, Моа, — бросил Йохан. Он, как и прежде, слабо походил на отца, наверное, больше всего формой лица и всем, что на него не сильно старательно налепила природа, кроме глаз. Акс задницей чуял, как его злые глаза пробирались ему в нутро со спины, и если не жрали все органы, то по крайней мере их отравляли ядом. Джек смотрел совершенно безразлично, по большей части куда-то в сторону и даже близко не в глаза. — Он мне все же нужен более-менее работоспособным, ха, — последний смешок вышел самым измученным, который Акс когда-то слышал. — Если не выйдет, в принципе, я придумаю, что с ним делать. А пока… Надо тебе сделать поскорее все и отдохнуть.       — Его надо согреть.       — Только не в горячую воду! Он же помрет, со… Смотри, он вон окоченел. Сначала так его согреть надо… Если хочешь.       Он пошел прочь, немного поколебался в дверях, и двинулся дальше. Его большие руки оставляли следы пальцев там, где он брался ими за косяк и за стену. А от подошвы отпечатывались овалы, скапливающиеся грядой от зеркала до выхода. Зашел — натоптал — вышел. Как любой человек.       — Что вы сделали с Ёчиа? — донеслось до отвлеченных ушей.       — Это кто вообще? — Акс честно пытался припомнить это имя, но не преуспел. Так что ему стало смертельно похуй и на это — удивительная вещь все-таки вино.       — Это наш друг, которого ты вполне мог убить. Музыкант. Он был с вами несколько часов в Термии, а потом бесследно исчез. Куда?       — Слушай, тебе не кажется, что если бы мы его поймали, то я лично бы выпытал из него все… Когда он в последний раз срать ходил и где. — Акса снова обожгла горячая кровь под пятью слоями тряпок, обмотанных вдоль ребер. Кто мог её сделать? Не Чед ведь… Старуха? — А потом нашел бы вас и перестрелял к чертовой матери… И может, Чед был бы жив тогда, кусок ты дерьма тупорылый, — выкрикнул он в зеркало.       Белобрысый немного помялся, огляделся, подождал минуту, и наконец вымолвил:       — С чего мне верить тому, кто почти убил свою сестру? Вернусь через полчаса, ты пока хоть вспомни, как вода пахнет. — он аккуратно поправил завернутые рукава. Пыльные металлические вставки матово блестели, отражая оранжевый свет — на них налипла пыль после растаявшего снега. Физиономия вновь была безупречно гладкой, и он, похоже, не сомневался в этом — руки его покоились словно с начала дня, без движения обвисшие вдоль тела, пережимаемые рубашкой, и поэтому в них скопилось так много крови, разбухающей в эластичных венах. Одна, пятнистая, была покрыта волдырями, уже лопнувшими и вжимающимися в кожу темными кратерами. — А то, небось, ты с болота и не переоделся.       Акс почти прострелил его еще влажным оранжевым взглядом и едва сдержался от того, чтобы кинуться в драку. Позвоночник почти прострелила боль — но произошла осечка. В стул вцепилась лишь рука. Тот странно ступил назад и только на втором шаге обернулся спиной, взяв в поврежденные руки то, что принес с собой — какую-то запечатанную колбу — неторопливо и тихо зашагал прочь. Акс проводил его из мутноватого отражения, тщательно вглядевшись: пахнущая какими-то цветами рубашка, совершенно сухая, но запачканные во что-то дурно выглядящее штаны и туфли.       Кем был Чед?       Так было немного лучше — когда его фигура маячила справа, когда на нее не смотришь напрямик. Низкая, коренастая, смотрящая либо неизменно в сторону горизонта, либо на него, Акса, либо с ехидной усмешкой, либо никуда вовсе, слабо сфокусированными глазами. И руки его либо над чем-то трудились извечно, либо отдыхали в карманах, хотя Акс был уверен, что и там они непременно что-то крутили-вертели. Только в Ям’Суф они, будто о чем-то узнавшие наперед, потихоньку успокаивались.       Усмешка его никогда не была просто усмешкой: непременно чем-то сильно развернутым, чем-то протяженным до самых глубин его разума — просто так совпало, что через усмешку Чеду привычнее всего было о чем-то говорить. Со стороны — смотря через чертово опьяненное позолоченное зеркало — Акс наверняка бы что-то подобное и у себя выковырял, да только не было ни малейшего желания. Не хотелось начать резать самого себя… Но что насчет Чеда?       Что насчет вскрытия?       Скорее всего, он был рожден на юге, в какой-то не слишком богатой семье. Его узковатые глаза и смуглое — вовсе не как у монахов, где потемневшие лица свидетельствовали разве что о том, что Люс его нещадно сжигал, чувствуя, что этим страдальцам проще всего поскорее бы сгинуть. Монахи не ели нормально и не спали нормально — они и не получали возможности жить нормально, по идее, и Акс с трудом мог представить, за какие такие заслуги, если верить старейшине, можно было целый народ на такое обречь — и, главное, зачем. Почему не покончить со всеми сразу? Разве держались эти люди на чем-то, кроме «веры», которую так старательно маги искореняли у людей — неужели им нужен был живой пример зависимости мозгов, большой совокупности мозгов, от нее? Ход мыслей нетрезвой головы вилял из стороны в сторону, как расшатанное колесо без колеи.       Взглянуть на Шарлотту — и ее землистого оттенка кожу; Чеда Люс скорее слабо щипал, но и он бы такую кожу ему подарить не смог. Только южные корни. Однако кем были его корни и откуда они взялись? Логично было бы предположить, что с юга, однако… Что-то не давало покоя Аксу предположить преспокойнейшим образом так, не разобравшись толком.       Чед рассказывал о том, почему он пошел с Аксом. Не запомнить подобное было бы преступлением, пожалуй. Это было, наверное, когда они собрались для обсуждения вопросов касательно друг друга в пятый или в шестой раз. Вопросов-то обсудили уйму, а о прошлом поговорить так и не удосужились — идиоты. Что один, что второй твердо решили, возможно, даже толком это не обсуждая, что раз от прошлого им положено убежать прочь — то никому не стоило знать о нем. Как же — такая уязвимость! Акс гневно повернулся вправо — но вместе с этим внезапным движением, будто подготовленный, испарился и Чед. Точно так же, как и случилось в Ям’Суф. Акс разжал ладонь и провел по зеркалу, замазывая свое лицо в отражении — замазывая кровью то, чего на самом деле там не было. Какая же бессмыслица.       Он в ярких красках расписал то, чем собирается заняться в Тоташе после того, как они доберутся туда. Здесь, на севере, дела с правителями обстояли чуть лучше — так что у южанина могли бы возникнуть проблемы даже с тем, чтобы просто оказаться на севере. И еще действия правительства было непосредственно подкреплены указкой магов. Чед рассказал, что маги так глубоко впились в узкие улицы городов, что ощущалось их присутствие вообще везде, вплоть до того, какие дома где положено строить, на какую работу где ходить, какие праздники когда проводить — не то чтобы это были крепко затянутые крепления на каменной стене, но своего рода прочная изящная ограда. И если за то, чтобы день пахать на полях, в Термии вручили бы от силы три сотни бразов, здесь средней получкой за день было тысячи две — две с половиной.       Поэтому были здесь и закрученные улицы, сотканные из дорогостоящих памятников, садов и фонтанных площадей, и железная дорога на самый север, и заводы, где практически все и строили расползающийся по этой части континента путь…       В дверях появился маленький робкий силуэт. Он то прятался за стеной снаружи, то появлялся целиком уже в пределах комнаты — и так несколько раз. С каких пор Шарлотта там стояла — Акс не мог сказать.       Что ж, пожалуй, следует отложить раздумья о Чеде на ночь. Если с ним ничего не случится — то анализировать будет проще в разы… Наверное. Сейчас Акс впервые видел девчонку в сознании с тех пор, как ударил ее головой о деревяшку и тем самым позволил отключиться несчастному незрелому мозгу от ужаса, творившегося там, на трое суток.       Он обернулся, спрятав под рубаху левую руку. Укрыл свой хаос от больших любопытных глаз.       — У вас шишка, — тихо проговорила та, потупившись. Косички, когда-то распушавшиеся у плеч огненными искрами, ныне отсутствовали — их оставили недалеко от границы, чтобы никто не признал в Шарлотте девочку. Но сухая копна волос, заваленная слегка набок, как пучок рыжего сена, смотрелась на ней так естественно, что еще немного — и Акс позабудет о том, как девчонка выглядела прежде.       — Как… Как ты себя чувствуешь? — стараясь быть как можно более плавным, спросил Акс в ответ. Он тихонько потрогал вылезшую и тут же разросшуюся на пол лба опухоль. Болезненное ощущение пробрало всю голову, стоило надавить на выступ — и Акс как-то быстро и без малейшего удовольствия вспомнил, что это такое.       — У вас кровь, — удивленно, но вовсе не испуганно заметила Шарлотта.       «Вот идиот», — сморщил пульсирующий нос парень. В зеркале он увидел, что прямо посередине шишки оставил красный след, затекавший по вспотевшему лбу в брови.       — Я… Я нормально, — девчонка поджала губы, шмыгнув носом. — Что с Су’Логом? Вы… Вы видели его, когда… Ударили меня, да? У меня тоже шишка на голове, — она потрогала затылок. Акс поежился и тоже уткнулся в пол — в место, где валялся минут двадцать назад.       Какое у него было право валяться на полу и резать ладони, пока эта девочка не знала ничего? Какое у него было право вести себя так: напиваться, лезть в драку, бродить по заснеженным улицам, подставляя себя под угрозу — пока фактом оставалось то, что он оставил без единственного родителя девчонку? Спас её — вот умница, куда там! — от чего? Уже точно, совершенно точно не от несчастной юности, где ей была бы необходима не память о близком человеке — а его присутствие. Черт подери, да кому, как не ему знать это? Почему так снисходительно относиться к себе позволялось исключительно в тех вопросах, где по своему опыту знаешь, что лучше делать, а что — нет?       Он фокусировал взгляд на грязных досках, силясь прийти в себя. Он едва ли замечал Чеда — его призрак растворялся в углу разума, в темной стороне, где его никто, кроме Акса, не видит. Что сказать? Что отец погиб, пока они выбирались?..       Ну уж нет! Только не ложь. У него не было права и врать, изречь хоть что-то лживое своим мерзким языком, покуда знал, что Чед неподалеку — в одной из черных комнат его сознания или подсознания. Никакой гребаной лжи больше.       — Шарлотта, чтобы спасти тебя… Он… Нет, я, — он сглотнул и тут же будто получил палкой по голове — все начинало вновь двоиться, как прежде. Он покосился на стол — хоть знал, что там не было ничего, кроме стаканов и его тела из золота, глупого, мерзкого, бессмысленного тела. — Оставил его в деревне, когда мы уходили оттуда.       Шарлотта заметно задрожала и спрятала глаза за своей рукой — а потом и все лицо. «Вот так просто? — парень покачал головой — Вот так просто ты это сказал, тварь поганая?» Едва ли это можно было назвать грузом, снятым с плеч — скорее еще одним грузом, перенятым у ребенка. А своим грузом Акс поделился с ней — с Шарлоттой, которая меньше всех заслужила то, что с ней случилось и случится в будущем.       Он прятал свой взгляд везде, где мог себе это представить. Знакомым образом обшаривал всю желтоватую комнату с серыми полами и без окон. Здесь, конечно, не было ни тумбы, ни кастрюль с молоком, ни картин со шкафами. Картины со шкафами… Аксу немедленно представилось полотно с натюрмортом. Плечи дернулись.       «Да, черт подери, это именно то, о чем следует думать», — он, кажется, растерянно приподнял брови и ухмыльнулся. Из-за пелены отчаянной боли было не проглядеть.       Только пустая комната с кроватью в углу, ближнем к двери. Она была залита светом с потолка — будто естественным, но в то же время искусственным, вырезанным куском света из всего остального. Столько света, сколько ему было нужно. Что хуже: это или полностью темная комната?       Ему хотелось сказать еще много — но рот был плотно закрыт, а глаза — напротив, широко и как никогда узко открыты. Видели лишь пустую комнату, отражающуюся в золоте зеркала, и все, отраженное в ней. Стол со стаканами и скверно прибранный пол. Не расправленную никем кровать. Люс, прорывающийся через дыру в потолке, и снег, постепенно ее заваливающий хлопьями.       — Ну тише-тише, ты чего, милая? — бархатно растекся по комнате голос, казалось, и не пропадавший отсюда. — Тише, этот дядька понятия не имеет, о чем говорит. Он очень болен и очень плохо помнит, что делал там, в деревне. Но я все видел, поверь мне. Сейчас твой отец в безопасности, ему почти не причинили никакой боли. Он сейчас отдыхает, Шарлотта, как и ты.       — Но… Почему вы его оставили там, в огне?.. — прошептала девочка. Тем не менее, она говорила в разы спокойнее своим дрожащим и тихим голоском.       «Что?» Акс глядел, как Моа успокаивает ее, и с трудом приходил в себя. «Лжец». Но, выходит, она их не видела? Чудовищ, которые убили всех в деревне, где она жила?..       — Мы сходим к твоей тёте, она живет в другом городе, но мы её скоро отыщем, — мягко, как чистая вода, омывал раны Моа. — Мы обязательно ее приведем к тебе — и ты будешь с ней, ты помнишь ее?       Лжец?       — Нет… — всхлипнула Шарлотта.       — Это понятно, ты же переехала совсем маленькой, — улыбнулся Моа. Шарлотта кивнула. — Она очень обрадуется, что снова увидит тебя, правда, тоже будет расстроена из-за твоего папы. Но вы будете помогать друг другу, хорошо? А пока — я помогу тебе пойти в кровать, еще поспать, ты, наверное устала?       — Немного… — призналась девчонка и отерла глаза, тут же устремив их, большие и круглые, немного красные, к Моа. — Су’Лог больше не вернется, да?       — Ох, солнце, — тот погладил ее по голове обожженной рукой, морщась, опустился на колени и взял маленькие серые руки в свои. В другой руке он что-то держал. — Он живет, но немного иначе, так, что его нельзя теперь увидеть. Он был с тобой какое-то время, но вот так вот рано, так вышло, пришел к другой жизни. Отправился туда, откуда он сможет наблюдать за тобой, и надеяться, что ты все еще веришь, что он где-то есть. Пока ты будешь верить — он и будет жить, и ты будешь знать об этом. Вы с мамой будете верить, и он будет рад, и ему будет хорошо там.       — Фто это у ваф в вуке? — уткнувшись в плечо, пробубнила Шарлотта.       — Это мои врачебные записки. Для того, чтобы лечить людей.       — Для Акса? Как же он… Что с ним?       — Я его вылечу, как хотел Ла’Зуй, не волнуйся. — он прошептал ей что-то на ухо. А потом добавил громче: — Идём, доделаем твой свето?.. Фильм?       Шарлотта еще раз кивнула, поглядела на него несколько секунд и пошла из комнаты, лишь на миг обернувшись через плечо и посмотрев на самого жалкого, каким только можно быть, подонка. Акс даже не успел на это отреагировать.       — Ты бы еще рассказал ей, что думаешь, как хорошо было бы всем нам умереть, — будто разочарованно наклонил голову белобрысый лекарь.       — А ты — как дал моей сестре помереть. А мне решить дать жить. Кем себя возомнил? Ничего не напоминает? — сощурился Акс. В голову врезались с двух сторон две картины, черная и обычная — ей хотелось биться обо что-то твердое. Разбить ко всем чертям, чтобы прекратить хаос смешения одного с другим.       — Помилуй, — вскинул руки Моа, выглядя так отвратительно обеспокоенным, что рука сама сжалась в кулак. — Я тебе сказал истинную правду — ее нельзя было спасти реанимацией. И это было бы настоящее убийство, причем замена естественной смерти на такую, которую хотели бы осуществить маги, заметь, — он приподнял брови, будто ожидая согласия, но на деле прекрасно зная, что Акс и сам это понимал. — Не говоря о том, что та махинация с твоим сердцем, которую ты мне показал, вообще не похоже на что-то, что может вылечить человека!       — Хватит уже твоей болтовни, — прорычал Акс. — Как жаль, что тебе язык вырвали вместе с зубами.       — На самом деле, вырвали, — тот открыл рот настолько широко, что мог бы спокойно туда засунуть свой кулак.       В нем виднелись и металлические зубы, и хорошо замаскированные участки соединения плоти с механизмом. Удивительно подвижный и практически неотличимый от куска мяса кусок, интересно, чего. Отличный инструмент, кажется, иногда в сто раз полезнее этой руки — Акс наклонил голову влево.       — Ты не представляешь, как те маги взбесились тому, что я говорил про них… Хотя чего такого — я ведь говорил лишь то, что думал. Их жестокость была сравнима с лечением врача-садиста. Они совсем наивными оказались — обижались на то, на что людей не всегда можно спровоцировать. Но не всех, конечно, есть совсем остолопы, — Моа ухмыльнулся, и правый уголок губ убежал на середину щеки, упершись только в складку, образовавшуюся перед металлической вставкой.       — Сколько таких придурков ни режь — они не заткнутся, верно, — шепотом прорычал Акс.       Его голову варили в котле с кислотой. Почему так быстро стало так плохо? Неясно, то ли он видел по очереди то мир тьмы, то обычный, то ли они и правда смешивались. Неужели это все из-за того, что он тогда глотнул то нечто во тьме? Неужели это его разрушало изнутри, вернее из самого его «нутра» — мозга, разума.       — Да-а, нехорошо тебе, — чуть более язвительно процедил Моа. Он уже не улыбался. Акс старался не смотреть на него, но все равно уловил, что голова у него прямо-таки огромная. — Знаешь, как мне плевать было бы на то, что ты сейчас скорчишься и больше вряд ли когда разогнешься, пока не превратишься в расплавленный кусок мяса на кости? — переносицу вновь разделила надвое морщина. Так странно выглядели неровности на его совершенно равнинном лице, как овраги или траншеи. Хотя другие люди оставили на нем куда более заметные, но вместе с тем и более лаконичные следы. — Просто Йохан попросил меня — вот и все. А ты — человек, который пытал людей, наверное, толком и не зная за что, таких, как я. Может, ты бы и сейчас меня убил, зная, что я медик и связан с «магами», а?       — Ни черта ты не знаешь, так что лучше уж молчи, — сквозь раскалывающий звон, будто кто-то молотил по котлу кувалдой, так же хрипло и тихо отвечал Акс.       — Идем уже, а то и правда окочуришься, — закатил глаза белобрысый лекарь и подошел к нему, схватил своими руками, наливающимися кровью, и повел прочь из комнаты. К счастью, наконец-то подальше от золотого зеркала. Кажется, про себя он бормотал «корнцанг тебе в легкое».       Тьма и реальность все смешивались.