Астролябия

      «Какой он, ад? Почему меня так беспокоит он, если его не существует? Ведь это всего-навсего фантазии больных на голову людей. Бесконечные страдания, бесконечная боль… Почему от мыслей об этом так страшно? Вероятно, так и задумано было теми людьми, и пускай они ненавидят и меня, и всех тех, кто не прислушивается к ним. И ведь боль одного человека — это не что-то невероятно кошмарное для масштабов мира и тем более Вселенной… Но меня она пугает. Пугает то, что, может быть, всему этому действительно нет конца — и что всё может оказаться бесконечно связано со всем остальным в мире… А значит, и мне полагается то же».

***

      Тоташ — вообще необычное место для глаз южанина, привыкшего к полевым пейзажам, изредка пересеченными полосами насаждений человеческих жилищ. Это были даже скорее нагромождения — похожие на муравейники посреди распаханной и притоптанной земли, где уже проросла трава. Но поселения были сильно прижаты к земле, редко выше двух этажей — и походили на вдруг образовавшуюся на коже древесную корку.       Люди на юге довольно быстро менялись, в отличие от людей севера. Менялись они не внешне — их привычный вид вряд ли менялся хоть когда-то, учитывая, что они живут в пустынных долинах, где все дозволено исключительно ветру и Люсу, испокон веков, если верить истории. Хотя вряд ли историю следовало причислять к тем наукам, которые не пребывали в застое на Медее. Но, тем не менее, на пару с этнографией, они пришли к выводу, что узкий разрез глаз, небольшие рот и нос — последний порой будто и вовсе как два отверстия посередине лица, что неустанно забавляло Акса — довольно жесткие волосы, в основном черные, были подарены природой для того, чтобы защищаться от ветра. Непонятно только, почему они были почти такими же бледными, как северяне, при рождении. Но у северян были большие носы и большие глаза, обычные пухлые губы, широкие рты и редко когда светлые волосы, обычно такие же черные.       Но менялись они внутренне, в угоду обстоятельств, складывающихся на юге. А может, они сами и были причиной тех обстоятельств — сложно было теперь судить. Подверженные холоду или чему-то неизвестному еще, замораживающему или притормаживающему, люди, жившие севернее Ям’Суф, были меланхоличны и медлительно-статичны, как вуфы — в книгах толстые, похожие на огромных медведей, серо-белые, передвигающиеся завидно терпеливой развалистой походкой. Муравьи-южане, привыкшие к тяжелой работе, мельтешили перед глазами магов, должно быть, изрядно их утомляя — так, что им даже приставили пограничную охрану. И муравьев-южан можно было преспокойно растоптать, как видно, не слишком заботясь о том — хотя хотелось думать, будто они нужны были для некого эксперимента, для какой-то проверки дел, в угоду хоть какой-то надобности. Неоправданно оптимистично.       Люди, жившие ниже Ям’Суф, очень красочные оптимисты. Порой могло показаться, будто они всем своим обществом, всей своей общиной, красной краской разрисовали себя и свои дома. За три дня, проведенных в Термии, Акс явно ощутил себя измазанным тем же раствором. Ну а здесь, в Тоташе, он — снежинка на фоне сугроба. Там люди, страшно голодные, страшно бедные — страшные. Своей оптимистичной общностью и рвением выжить наводили неслабый страх на того, кто был меланхоличен и спокойно, не барахтаясь в воде, тонул, выпуская один за другим пузыри воздуха. Его легкие опустошились бы скоро, заполнились водой, и прекратили снабжать кислородом мозги, ровно так же, как легкие южанина, разводящего непонятные барахтанья, тянущимися кверху руками, уносящимися ко дну, сжимаемыми толщей воды проклятия и молитвы. Второй раздирал свое лицо, царапал до крови горло, грудь, заламывал руки и рычал — окрашивая воду в красный.       «Они намеревались унести с собой золото, но получили лишь шанс выжить», — говорил как-то Джек о двух людях, которых поручил привести или убить Аксу и еще трем «напарникам». Будто и все южане — которые с рождения надеются унести с собой до могилы здоровье, благополучие вокруг, деньги, чистую одежду, высокий статус. Постепенно им приходится внимать голосу разума, ставящему ультиматум: деньги или здоровье. Следом тот же голос расправлялся и с желаниями чистой одежды, чистой кровати, чистой улицы, высокого статуса и денег. Может быть, даже вовсе не голос разума им это твердил — большинство, представленное сплошь идиотами, на юге, навряд ли имело представление о разуме, а только руководствовалось желанием и бессознательным, работавшим одновременно для всех вокруг.       Едва ли у южан вскоре осталось что-то, кроме их собственной жизни, что имело бы высокую ценность. Будто звери, у которых и правда появилось подобие инстинкта выживания — приобретенное за неимением чего-то другого, обеспечивающего их рвение выживать. Но даже с верой они мало отличались от животного, не знающего ни статуса, ни денег, ни чистоты, уходящей на последнее место. Речь не о той чистоте, которая присуща, к примеру, кошке, умывающейся десяток раз на день, а о той, которую прививали человеку, когда сажали в клетку с другими людьми: столько-то вилок для этого салата, под таким-то углом ложку для этого супа, столько-то секунд молчать перед тостом, столько-то тостов в честь смерти такого-то человека, столько-то почестей этому человеку, столько-то людей, отданных на растерзание зверям во имя развлечения других, столько-то разрезов на животе женщины, отданной во имя Великомогущего. И окруженные лесом, как звери, возвращающиеся к себе в родные тесные промозглые шипы, торчащие из земли. Клетку из колючих стволов, оттеняющих лишь их лица в темноте — которых они сами и пугались от неожиданности, позабыв об их отличии от звериных. Точно как в черной комнате, лишенной света.       У Акса что-то щелкнуло в мозге — и разлилось по телу горячей идеей, прилило к щекам тем же кипятком, впервые за долгое время ставших красными. Прилипло к обратной стороне глаз. «Самый живучий паразит — идея. И избавиться от нее — ой как непросто», — помнится, говорил как-то Джек, перед тем, как в очередной раз попробовать пробудить в Аксе тьму. Точно, идея! — треснула повторно какая-то одеревенелая извилина вслед за первой. Идея… Вот что не отравляет мозги, лишая человечности, как желание, и не столь лживо и обманчиво, как цель. По-настоящему сознательно-затерянное. Идея — вот что не столь глубоко и первозданно, как абсолютная вера, однако столько же фундаментальна для жизни, закопанная семечком в почву еще в раннем детстве. Не в корнях дело — в плоде, в семени… Как же долго он подбирал это слово, только подумать.       «А правда ли монахи в Ям’Суф — единственные?» Ему вспомнился тот отвратительный запах, который напал на них с Чедом кровожадным зверем посреди колючкового леса в Циклонии — и не мог отделаться от мысли, что он ужасно походил на источаемый всеми теми баночками, которые имелись и у старухи, и у старейшины, а вонь от масла, несомненно, наталкивала на мысли об огромных псах, которых, если верить Лефо, сам Акс и призвал своей рукой… Выходит, металлические собаки не подчинялись монахам? Выходит, они были и действительно будто запреты в этих горах?       Последовавший за жаром пробирающий морозец, вышедший с потом, заставил его чихнуть — и оказаться на грани от того, чтобы не подохнуть от дезориентирующей волны боли. Будто чихание взорвало шею, спину и в особенности голову. Вместе с тем разлетелись надвое изображения в глазах — и он почти упал, но не достиг пола. Крыльями продирались ветви из его спины, веточкой из каждого позвоночника вылетала боль.       Его подхватили жилистые крепкие руки, да так, что будто ударили по груди и животу, а не поддержали их. Едва не вырвало… А нет, всё же вырвало — как оказалось мгновением далее. Руки разжались, когда оттащили его чуть в сторону, чтобы все-таки не запачкать — и на том спасибо. Одно из плеч постоянно тянуло тело кверху, а другое — наоборот, книзу, так что его перекосило, усугубив ситуацию со спиной.       Акс ударил лбом в пол и закрыл глаза. Не врал, видно, Моа, когда сулил ему скорейшую смерть. «И ты, видно, ничего кроме смерти… Диагнозов больше не знаешь, да?» — он в расколотых, как орех, напополам мыслях, наверное, раскраивал напополам морду долбаного лекаря, в присутствии которого умерла и Афина, и Чед. Теперь не было агонии, которую можно потушить кровью, при мыслях о последнем — пока его не было.       У мозгов не было ресурса, чтобы впихивать еще и галлюцинации с мертвым другом. Такие настоящие, кажущиеся соблазнительно достоверными. Но в том, чтобы нанести вред Моа, не было смысла и даже пользы. Его кровь, как чужеродную, не подходящую, сознание станет отвергать — Аксу это пришло в голову еще когда в ладонь впивалось стекло и резало безобразную кожу — и поэтому сделает разве что хуже. Она, как и любая чужая кровь, оказалась бы маслом, брызнутым в пламя, и вспыхнуло бы, прожгло насквозь и свежие раны, и зажившие, и если продолжить, то сожгло бы заживо, оставив только черный вонючий скелет с налипшими расплавленными тканями органов — ровно как обещал Моа.       Почему в этот раз так? Почему Афина, её призрачная кожа, красные глаза, хрупкое тело, наоборот, посещали его только до смерти, а затем прекратили — будто стало ненадобным прятать очевидное за наслаивающимися в черт знает сколько слоев сомнениями, приведениями, опасениями? Сомнениями, что все по-прежнему можно исправить, что все по-прежнему следовало бы прекратить, вернуться, остаться? Привидениями, что он будет страдать до конца дней от знания, что где-то бродит по полям неизвестности и чистоты разума одна душа и не знает, что с ней приключилось? Опасениями…       Зачем приведения перенеслись к нему сейчас, когда уже не осталось никаких сомнений? Когда был поставлен перед фактом — смерть, конец. Теперь он будто самостоятельно был низвергнут из проклятого «рая» в кристально чистые бесконечные поля, где мог только ощущать. Ощущать, что существует, что что-то воспринимает, может быть, даже без этого — но все-таки достраивать своё мир, зная, что его преследует что-то из абсолютной черноты, подступающей отовсюду к каждому, кто есть на этих полях. И кто такие все остальные в поле — он не знает, и кто такой он — подавно. Только засевшие в мозгах клейма никак не помогают с этим, но направляют, пугают, заставляют чувствовать опасность в темноте, в комнате, где нет света — но точно есть кто-то еще. Акс точно знал, что в комнате есть кто-то еще — однако кто?       — Поднимайся, глаукома ты ходячая.       Акс поскользнулся — нога поехала назад, защемило сустав, и он почти упал ниц. Руки, как копья в щиты, воткнулись в пол и задержали тушку в воздухе. В череп воткнулись стрелы или пули — и его повело вперед, но теперь уже две пары рук — топота приближающихся шагов он даже не прослышал — взяли его под мышки и понесли.       — В «грот»?       — Скорее уж в гроб.       Немногословный диалог за тем и прекратился. Не возникало особого желания разбираться, кто есть кто — из тех, кто тащил Акса. Только в тоску вгонял тот прохладный факт, словно невзначай опущенный в коробку черепа чем-то извне ради потехи, что даже для косого взгляда, расслабленного болью — буквально придавленного ею и размазанного по пространству, как Акс недавно рогатым магом — они казались знакомыми.       Еще двое из тех семи занятых комнат.       Предполагать, что вина в таком, как следовало заключить в нормальной обстановке, зыбком и ненадежном подозрении, ложилась исключительно на мозг — его кислородом не корми, а дай найти какую-нибудь знакомую рожу в толпе незнакомцев или услышать свое привычное имя, когда та же толпа вразнобой скандирует бессвязное нечто. Но только не теперь.       Они спустились на два этажа вниз — то бишь под землю, потому что комната Акса забралась ровно на два метра сверху на гостиную, куда вела уличная дверь. Этот дом был вычурно-противоестественный, пропитанный чужеродностью — что даже для его описания не вышло бы пользоваться обычными словами.       Стены облепляли комнаты, защищая живущих здесь людей, как ширмы. В каждом из этих обособленных пространств, разделенных ширмой, творилось что-то, как минимум, необычное, очень чуждое для глаз, выросших на юге. За ширмой насилу что-то защитишь, но в том и заключался смысл.       Ноги какое-то время пытались нащупывать каждую отдельную ступеньку, упираться носками в твердь полос, ведущих книзу, но скоро стали биться внешней стороной стопы об углы. Наверное, на них вскоре набухнут шишки — ох, вот бы только можно было беспокоиться о них. Думать о подвернутой лодыжке, а не о пресловутом «известно чем», в царстве которого он по-прежнему, судорожно барахтаясь и до боли изматывая сухожилия, захлебывался. С чего вдруг на этот раз он вел себя настолько неподобающе? Прямо как раньше, ещё в те годы, в которые обычно не знакомы детям слова «сознание», «существование» и им подобные.       Он полз телом, но мыслями уже крепко уцепился в почву, вонзив ребра, и пророс в ней, а дальше — раскидисто и высоко вырастал, продолжая тянуться неизвестно к чему.       Теперь он почти уверен, что пережил Ям’Суф и что всё случившееся развеялось по ветру пеплом, остались только пальцы иссиня-черные, карабкающиеся по лицу и застилающие глаза, засыпающие их черной горькой пудрой, отчасти добирающейся до носа — как рой пчел, несущийся туда при вдохе-призыве; как стая птиц, несущаяся по небу, теряющая некоторые, самые маленькие кляксы — и они барахтались в свободном падении без представления о том, как летать, только теперь такими были все в стае. Что это было?       Исчезающие в его доме пальцы, пробиравшиеся всё время за стенами, ладони, хлопающие по гнилому дереву с конденсатом страха, норовящему сломаться в любом месте, отщепить любой кусок, чтобы впустить внешнее внутрь — и хаос из хлопком и шуршания, который ты слышишь, или же видишь — ощущаешь, но единственно мозгами, помещенными в эту коробку, без права на знание всего об этой прелой коробке, без права на знание, что за пределами нее. Только лишь прошлое. Прочее — хаос, которому суждено случиться.       Когда ты сам закрываешь свои глаза темными руками — это то же самое, что если бы тебя швырнули в комнату без света?       Но боль стала нестерпимой — и Акс нащупал ступеньки. Его несли двое, держа под мышки, и эти минуты растягивались в часы когтистыми лапами и клыками боли. Наконец — черно-белый душный свет в глаза; под пальцами — сухие бугристые плечи, одно из которых черное, а другое бордовое, с одной стороны лицо человеческое, а с другой — что-то вроде ствола дерева из мышц, уходящего вверх; под ногами — плоский протяженный пол из камня, как и все вокруг. На деле ничего не раздваивалось по-настоящему надвое — зрение работало не так — просто представлять это намного легче, чем что-то другое.       Акса отпустили — он не слышал, как Моа ловко подставил стул под его задницу, так что в панике резко сел на него, вдруг не почувствовав очередного удара, а вместо того — преждевременное препятствие. Подвал был глубоким, а главное — незаконным. От Моа пахло препаратами, спиртом и какими-то цветами.       Как назывался этот город? Он не запоминал названия всех специально, потому что рассчитывал остановиться не в этом, а в следующем, километров на десять севернее — там, где оставил бы Чеда, до которого той еще задачкой было добраться, Илобум. Города в Тоташе располагались плотненько, не то что в Термии, где вообще разделения между ними не было, и не то что в Циклонии, где по сути городов-то и не существовало. Но в этом… Точно, Инопине, здесь все же была железная дорога. С Чедом они не собирались, разумеется, садиться на паровоз. Чудную блестящую машину, гоняющую по рельсам вагоны друг за дружкой, где концентрация магии на квадратный метр превышала любые разумные пределы. Пределы, при которых людям в розыске следовало хоть на километр приближаться к чему-то, что могло принадлежать магам.       Все дома в Инопине были разными, хотя в целом и чем-то схожими. Народ, живший здесь, крепко загнался под мысль, что у него в доме должен быть, во-первых, какой-то выделяющийся вид, а во-вторых — неизменно выделяющаяся форма. Хотя дома здесь обычно передавались по наследству, как и во всем Тоташе, потому что купить их мог разве что тот, у кого были зажиточными мать, ее мать и ее бабушка. Любое наследство в городе передавалось по женской линии, работали здесь в основном женщины, и, пожалуй, так люди и смогли выбраться из безнадежной дыры, оврага, который устроила мужская шахта, копая прямо возле города, куда впоследствии и обрушились один за одним дома. Каждая хозяйка дома, а так уж повелось, жившая в Инопине во времена наибольшей губительности этого оврага, считалась героиней, возможно, даже не совсем зазря. Говоря конкретно — властвовавшие здесь мужчины настолько замуровались в бумажках, обещавших всем неимоверную выгоду по истечении немалого срока, облепили ими себя — а на дерьмо бумага хорошо липнет — что не предусмотрели того момента, когда рухнули все те мануфактуры, распространившиеся на юге, вместе с рабскими устоями и самим понятием о труде, которые и составляли главную надежду тогдашней экономики. Рабство ушло на самое дно, а встретившие это лбом, нет, получившие щелчок по лбу северяне пошатнулись и горько расплакались. Благо, инициативу на себя взяла та самая часть населения, которая доселе тщательно отодвигалась от штурвала едва ли исподтишка — взяв и крутанув штурвал прямиком по курсу севера, а не юга. Некоторые города сталкивались с подобными проблемами, даже раньше Инопина, но превратились в деревни, где жили те, кто не мог уехать.       В одном из домов Инопина, странным ровно настолько же, сколько остальные, окружающие его в кольцевидной системе, обживалась шайка Йохана. Были ли то выжившие из гильдии Джека? Скорее всего. Чего они хотели? Акс поднял изнуренный взгляд на Моа. Все больше приедалось чувство, что один из людей, помогавших ему спускаться по лестнице, продолжал колотить заодно по голове — не стесняясь, прикладываясь от длинного широко плеча, с размахом. Еще и кулаком не мягче протеза Акса. Его подняло на волнах пробуждения, понесло — и оставило на береге, на удивление мягко обтерев полуживое тело горькой пеной, совсем немного расчесав о снежные пески схватывающиеся ледяной коркой окончания, пресекающей попытки двинуться, и продолжая время от времени укрывать его прохладной водой, постепенно заполняющей легкие, попадая в них через открытые нос и рот, и застревающей в теле белой краской — и никогда не выйдет ее смыть этой же водой. Только чистой. Укрывали волны, убаюкивали, укладывали в постель, будто мать в детстве, распевая песни… Стоп! Когда-то это уже не привело ни к чему хорошему — надо очнуться!       Неподалеку, на столике с бинтами и приборами, стоял опустошенный пузырек, видно, тот, что был изъят из комнаты без окон. Столик опасно покачивался, будучи совсем неустойчиво сколочен. То и дело грозился опрокинуться кверху своими кривыми ножками, выплеснуть оружие из себя, вонзить лезвия и острия в тело пациента. Он белым квадратом мозолил глаза, так что Акс отвернулся, уткнувшись половиной лица в подушку, а другую окунув в тень собственной головы.       Звонкий шприц в руках у Моа был спокоен, как сдавленный тисками, несмотря на то, что его сжимала пораженная магией кожа. Когда-то она пыталась убить Акса, чтобы спасти Афину — теперь, кажется, все наоборот. Он блестел какой-то неприятной белизной, этакой плесенно-сероватой — и слепил, когда пересекался с каким-то из десятка белых ламп. Но все равно в подвале было душно от темноты. Акс никогда не задумывался, есть ли у него страх оказаться закрытым в тесном помещении, но представлял, насколько хреново было бы кому-то на его месте, будь у того данная фобия. Моа стучал пальцем по стеклу и нажимал другой рукой на клапан — из иглы капало что-то темное и вязкое. Затем сильно сухие руки, напряженные до предела, взялись за бутылочку с водой, одновременно перемешивая что-то в ступке и поглаживая волосы. Накинутый черный халат, собирающийся в гармошку под поясом, витал в сущем миллиметре над полом. Акс моргал, кажется, очень долго — потому что видел и помнил отдельные моменты работы Моа, а не весь процесс. В один момент он стал свидетелем того, как лекарь уколол палец сквозь перчатку, та окрасилась в красный, но сверкнула зеленая вспышка — и пятно прекратило распространяться. В следующий момент шприц, зажатый между длинными указательным и средним пальцем, уже тянулся к Аксу — но остановился. Парня подняли, развернули, сняли футболку — по спине кто-то пробежался чистой тряпкой — и сжали покрепче. Как будто он станет дергаться или вырываться…       Но, оказалось, тело решило иначе. В глаза вонзилась более яркая белизна. В спину — будто нож, который постепенно стал нагреваться. Краем глаза он даже видел все ту же зелень, вырывающуюся из ладоней Моа, расширяющуюся далеко за пределы пальцев. Перед глазами возник Йохан — его черный силуэт с расходящимися в стороны лучами, которые силились захватить большее пространство, но сковывались законами природы. Законы природы же подсказывали, что не должно быть так больно — точно так, как в то время, когда Моа пытался вытащить из Акса его жизненные силы… Черт подери, как это работало? Магия доставляла столько боли — но как?       Впрочем, больно было лишь поначалу, а дальше — в области спины будто образовалась нечувствительная дыра.       Акс устал думать. Когда устаёшь думать — готовься вспоминать.       Ты ли это, забвение?       Лица Йохана не было видно. Какая знакомая картина, черт его раздери. Джек был таким же окутанным тьмой, как его мерзкий отпрыск сейчас. И это так осточертело — как мелодия, что, — внезапно осознал Акс, — словно скрежет чьего-то когтя по глазнице, шептала на ухо речи издевательски спокойные, знакомые, которые лучше бы не вспоминать.       — Я тебе говорил, что не считаю свою работу операциями? — бормотал Моа. — Для меня это скорее как вышивка. Я режу лишь для того, чтобы зашить, а моя игла делает узоры, что помогают жить…       Когда иглу высунули, Акс даже не почувствовал извлечения. Все осталось в его теле… В голове. Вся боль была в голове. Магия, безусловно, действовала именно на разум.       Джек так же, хоть и не положив одну руку в карман и другую оставив висеть свободно, но скрестив их на груди, глядел на него сверху вниз. Он все время смотрел сверху, сильно затененным лицом и почти сверкающими белками глаз, иссиня-черной ухмылкой, и сквозь зубы проговаривал всё, что родило однажды тьму.       «Ты помнишь, Акс? Здесь уже нет друзей твоих, кроме одного, но остались мы — и это главное… И сказки о них — все со мной. Пришлось уйти из Термии, из дома твоего — но лишь затем, чтобы спасти тебя от тех призраков, что живут в доме твоем!» — он поглядывал на свои руки, на которых было много изображений… Что за изображения? Совсем из головы вылетело. Как и то, для чего Джек забрал из их дома шкаф…       Его тень ослепляла, загораживая желтую лампу и поглощая всю энергию, все лучи, делаясь от этого только темнее. Она накрывала юного парнишку с головой, как огромная волна. Какое-то время волна, синяя и блестящая, такая твердо-подвижная с виду, казалась крышей — пока не врезается в тебя и не сносит, бешено вращая внутри себя, перемешивая с песком, мелкими камнями и глыбами размером с голову, швыряет о берег — и ты на нем растягиваешься, ушибленный в каждую точку тела.       Не совсем точное описание. Джек страшно любил, когда что-то зацикливалось, и у него была любимая сказка — про смерч и ураган, как он ее называл. То и дело вертелись у него и другие песенки на языке, про птиц да про волков, с диковатой моралью, выплывавшей на поверхность, если отбросить мысли о том, что это песенки. Кажется, еще в самом детстве уши Акса дотянулись, а мозги впитали слова «птички-невелички» — и, сколь ни стараться опорожнить память, они прилипли намертво, въелись, как клещи, остались фундаментальным клеймом. Наверное, так Джек и складывал Акса себе на лад — заклеймив большую часть полотен его разума.       Присказка про смерч и ураган — придуманная, должно быть, самим Джеком, потому что только его уродский мозг мог подобное выдать, — начиналась с того, что на свете жил когда-то ветерок и однажды ему приспичило прогуляться по свету. Он обдувал людей, задирал юбки женщинам и застужал шеи мужчинам, и напитался запахами этих людей. Тогда ветерок обозлился на них за то, что пропала его прекрасная свежесть, и решил, что не станет больше продувать улицы городов, и обратился к старушке, чтобы она его очистила. Та сплела для ветерка волшебную одежду, которую ветерок надевал, чтобы прикинуться человеком и убивать других людей, но скоро, не заметив, убил вообще всех людей в городе, остановившись только на старушке и тех детях, кто, может быть, сумел спастись в погребах. И останки людей, раздавленных домами, расшибленных в лепешку, стали вонять намного сильнее, и у ветерка не было сил, чтобы как-то с ним бороться. Излучение Люса разогревало тела и небо заставляло их гнить, а ветерок страдал. Тогда он попросил небеса даровать ему сил, чтобы смыть всё, но те разгневались и послали в наказание ветерку ураган, который должен был съесть его и больше не выпускать на волю. Но как только ураган съел ветерок, то здесь же оказался смерчем, и нельзя было больше никому определить, был то ветерок или же ураган смерчем. И он постоянно менялся, превращаясь то в ураган, то в смерч, то в ветерок, а люди, выжившие, так и остались под небом, да меж ураганом со смерчем.       «Я и ты — база бытия. Посмотри, замечательное словосочетание, Акс! Читается и с начала, и с конца».       Гильдия Джека была доступна тому, кто умел выживать. Тому, кто умел бороться за свою жизнь, тому, кто привык к этому. Южане. Джек обосновался в Циклонии, самой развратно-беспредельной стране, где можно было творить все, что душе вздумается. Недалеко от леса, странное деревянное здание, с виду — сарай, скотобойня. Забивали там, однако, не скот.       Быков, изредка появлявшихся в гильдии, обычно притаскивали из разворованных хозяйств Термии. И служили они не для кормежки, а для ритуального жертвоприношения: когда человека отправляли воспарить над быком, пролететь над смертью и приблизиться к божественному — либо же, если так угодно высшим силам, пасть в схватке с воплощением жизни. В остальное время бились люди друг с другом. А головы быков висели на стенах, глядя стеклянными глазами на мокрую, вонючую, грязную и злобную оргию мертвых душ, гноящихся от презрения и кровоточащих от наслаждения превосходством.       Между кулаками таких же южных нищих, с одной стороны, и кнутами тех, кто уже прошел это испытание, с другой — люди, пришедшие к Джеку, поставили на кон всё. Сам Джек тоже был хорош в этом плане — он никому не говорил, что будет ждать страждущего, притащившего свою худощавую, порой блохастую или насквозь изъеденную паразитами тушу. Это были люди, что бросали все ради надежды изменить свою жизнь, люди, что уверовали в величие слова Джека и его сил, открывающих путь в неизведанное, дверь в что-то сокрытое, припрятанное. Это были не столь наемные убийцы, сколь вдруг вспомнившие о своем детстве и обо всех мечтах, что из него должны были унаследовать, несчастные — наивно полагали, будто смогут по новой обрести нечто сближенное, нечто семейное. Но они все уходили очень скоро, когда узнавали, что Джек вовсе не собирался устраивать у себя приют, что не собирался открываться каждому встречному, становиться им кем-то, кроме как заказчиком.       Он приходил к семье Акса, когда еще была жива Эйбель и её муж, вовсе не редко — достаточно, чтобы запомниться и затем, когда жизнь всадила по яйцам, оказаться чем-то вроде мешочка со льдом. Черт подери! И как можно было такой уродливо-долговечный план построить? Это был не просто план, о нет: настоящий мутант, слепленный из кучи других, существо из десятка других.       Когда не стало и уебка отца, в голове у Акса была только одна картина — одно-единственное имя — Джек. Хуев «знакомый» его семьи, почти сразу после рождения Афины, что достаточно с него нянькой быть, и воспитания и содержания детишек с него довольно. Дальше как-нибудь сами разберутся те два младенца-переростка, общими усилиями не способных даже еды себе приготовить! А Акс ещё даже не знал о различиях между женщинами и мужчинами, не знал, как дети на свет появляются, и как родился он сам!       Все люди надувают вокруг себя пузыри, через которые смотреть на мир проще и приятнее. Они продолжают жить внутри мыльных разводов, грязных и вонючих разводов, завлекая туда близких и раздувая шар все больше и больше, пока тот не лопнет. чем дольше существовали — тем зловооннее лопались, А лопались шары, связывающие людей единым воздухом, непременно: иногда с чьей-то помощью, а иногда из-за чрезмерных размеров. И мерзкая, но удивительная черта людей, вырастающих вне пузыря, заключалась в том, что, не имея ни малейшего понятия о тех вещах, о которых ведомо живущим «в разводах», они запросто делаются настоящими чудовищами. Как будто, сука, если человеку отбросить всю грязевую кожуру, оболочку из копоти, нарощённую внутри пузыря, от него не останется ничего, кроме слабого и несуразного полутрупа, и его можно пускать на мясо. Как будто это не полноценные люди… Хотя Акс с Афиной, наверное, долго не приживались ни в каком из пузырей.       Ведь когда ебаная семья Акса исчезла, она не заботилась о том, что останется в голове у тех, кто был вынужден остаться затем, чтобы продолжить волочить себя куда-то, вроде бы вперед, но никто этого не знает, сколько-нибудь времени, пока не сдохнет. Еще бы — кто станет заботиться о детёныше ебучей проститутки, кроме нее самой? Сдохнет в блядской грязи, в блядских грязных мыслях, в грязной боли, которую оставили в наследство молодые погибшие, героические заступники. Сдохнет от той же хуйни, которая погубила и всю его семью, не получив права на ту жизнь, которую должен был получить хотя бы оттого, что наказан пришествием в этот мир. Осознанием своего пришествия в мир, иссушающим прочие знания. Осознанием того, что был тут же, сука, оставлен и передан в полное распоряжение хаотичной жизни, бедной жизни, неизменно кроваво-колючей, как лес, темной, как гроб, и в никуда направленной. Ебучий обмудок Джек хоть и урод, но не он был той спичкой, которая сгорела, не оставив ни частицы света.       «Высокий дуб, коренастый, широко распространившейся на собственной поляне, опустил ветвь на крону кустика, прикрыв ему солнечный свет. Но беда не в том — корни дуба высасывали из земли, где росли все другие деревья, последние соки, забирал до последней капли и воду и минералы».       Когда рука Джека легла на плечо Акса, тот разрыдался. Джек положил и вторую, склонился и прошептал: «Не мирись с болью — и не затмевай её другими чувствами. Боль — она там у тебя, Акс, где и весь остальной мир, там, где ты можешь всё сделать, где ты настоящий хозяин. В своей голове ты можешь убивать боль — и только так исчезнет и страх». И он прочитал ему вслух десять правил, которым должен следовать любой, пришедший туда.

      «Я — ваш покровитель. Вы будете слушаться прежде всего меня — потому что я спасу вас от того ада, из которого вы пришли».

      Акс пришел в гильдию, ведомый длинной тяжелой рукой. Он шел по тем улицам, где грабили каждого второго, убивали при этом каждого десятого, насиловали каждого тридцатого. И в голове четко понимал, что отдаляется от всего этого на шаг — шаг, который ему помог сделать Джек, — а дальше придется ступать самому.

      «Не верьте во всех богов, вера в которых заразила землю нашу. Есть один бог здесь — пламя в ваших сердцах. На небесах или в море — не будет других покровителей вам».

      Он шагнул внутрь клетки, окруженный смрадом и воплями тридцати человек, равнодушными и жестокими взглядами еще десяти. Прямо на него глядел термиец, мелкий, с высунутым языком, выпученными глазами и уже знатно поколоченный. Его синяк вместо глаза, как слива или гнилое яблоко, напоминал о той улице, где Акс впервые встретил невнятно-заразительное желание изувечить плоть. Что-то вроде пяти или шести лет — вечность и вместе с тем совсем легко достижимый период своей жизни. «Да прибудет с вами благословение Великомогущего!» — гаркнул кто-то с того угла, где было меньше всего народа, куда направлялся и сам Джек.

      «Не говорите никому, кроме своих собратьев, моего имени. Ибо оно — не прикрытие вам, не проклинайте его и не заклинайте. Оно одно должно вселять в вас страх, коль нарушили вы правило. Но также помните, что помощь и исцеление одно оно может принести вам».

      Безумец, который сдох почти сразу в начале следующего боя, оставил Аксу пару напоминаний о своих зазубренных кровавых кулаках. Когда костяшки впились в челюсть, в зубы — когда почувствовалась на языке смесь крови нескольких человек — почувствовалась и дьявольская слабость. Акс тогда еще не подозревал, что термийским головорезом в любую секунду, в любом месте становится любой — дай только стоящий повод. Тут же прилетело снова — по подбородку.

      «Все, что делаете и совершаете, нужно рассказывать мне. Вам нужно говорить и слушать меня раз в некоторое время, дабы выполнять работу свою».

      Он попытался попятиться, перебирая ногами даже корявее, чем в пять лет, молча прижимая руки к лицу. Он закрывал глаза — чтобы их не выбили, не обошлись так же, как с теми, что он давил босыми ступнями. Без глаз он будет совсем жалкий — гремела в голове тревога, про которую Джек после боя, после того как Акс пожаловался на происходящее, сказал: «О, ад да тебе ещё будет видеться, да проникать в твою жизнь. Не дай ему глаза твои захватить! Иначе — пиши пропало…» Термиец врезал ему еще раз — видно, был милосерден, раз возмутилась ревущая из-за клетки масса людей, прилипшая к железным прутьям по всей поверхности — отбил наухналь плечо, выведя из строя чётким ударом в кость.

      «Своих отцов и матерей, братьев и сестёр — позабудьте. Упрячьте, чтобы их никто найти не смог, чтобы не пострадали они, если кто-то затаит месть для вас. Оставьте в прошлом дорогу к дому вашему, дабы уберечь его».

      Акс не мог поднять руки — и рванул к выходу, а затем заметался, даже толком не понимая, куда и зачем бежит, по всей площади пять на мять метров. Тогда из его рта посыпались и стоны, и крики, а из груди, после того, как термиец ударом в живот своей твердой и шершавой, как галька, ногой уложил его на пол, хрип с ошметками чего-то, что должно оставаться внутри.

      «Не убивайте без моего ведома и согласия».

      «Ты почувствовал его — этот ад?» — спросил Джек, самолично вытащив паренька, согнувшегося наподобие морской креветки, выброшенной на Люс и раздавленной пиратским сапогом. «Следует бежать, когда совладать не можешь. Тебе не придут на помощь добрые волшебники, нет волшебников таких. Есть лишь злые, как видишь!». Следующий бой начался — и Акс увидел, как грохнулся на землю замертво термиец, красный и ищущий воздуха, но не способный больше им насытиться.

      «Не заводите детей без моего согласия и одобрения».

      Его имя исчезло из списка, где кровью писали имена те, кто приходил в Гильдию, чтобы сразиться и получить право стать частью ее. Тогда Акс взглянул на него, перевел взгляд на труп, который сгреб в охапку один из одетых, в отличие от остальных, огромный жирный боец, потрясавший дубиной, и решил: «О да, в моем списке ты, вонючий кусок дерьма, занимаешь далеко не последнее место».

      «Не крадите ничего у меня, хоть времени, хоть сил, хоть веры ваших собратьев. Моё согласие и одобрение должно быть на то».

      Тот термиец, что победил, вцепившись в клетку своими красно-черными руками, в черные прутья на фоне красных тел, просунул сквозь них пальцы и ухватил Акса за тонкую бледную руку, оставив грязный отпечаток. По его мокрому телу стекала чужая кровь, по лицу — собственная, ручьями пыль и земля, смешиваясь, стекали с потом, и ладонь была склизко-мокрая и липкая. Тогда он сказал: «Любишь беорна жрать — люби и кости по полю собирать, пацан. Придешь завтра — я и тебя убью». Его оттащили от прутьев, а Акс продолжил, не отрываясь, растерянно глядеть на запачканную руку, вспоминая то прикосновение, и клялся себе, что никогда не позволит этому уроду или какому-то другому тронуть его. Он поклялся, что его не будет никто касаться — но сказать ничего, поверженный в оцепенение от отвращения, как и сделать, не смог. Когда он выходил из красно-черной клетки, из темно-бордовой, пропахшей мочой и дерьмом, потом и мясом, трухой и мхом, бойни, то смотрел ей вслед — думая, как мерзко будет вернуться в неё, снова очутиться посреди гогочущих разъяренных тел и телес, жаждущих награды, в клетке, где есть один враг, который может до тебя дотянуться, и сотня тех, кто дотянется следом, и что хуже всего — то, как с ними придется бороться, не в силах ни сбежать, ни избежать прикосновений или взглядов.

      «Не вредите своим собратьям, ибо они — самые ближние вам люди. Общее дело пробудить должно применение меж вами и веру в меня, превышающую раздоры».

      Джек тогда пробормотал что-то про Великомогущего. Он вел Акса, глотающего собственную кровь, даже не думающего о том, чтобы ее отереть или проверить зубы, к выходу. Он захлопнул огромные ворота прямо перед ним, напоследок посоветовав быть в следующий раз порасторопнее. «Что за Великомогущий?» — пронеслось в голове паренька, оставшегося ночевать с обратной стороны сарая, где дрались на смерть нищие и безжалостные термийцы, почти в лесу, прежде чем заснуть лишь найдя немного воды, чтобы промыть рот и ополоснуть тело от всей мерзости, какая его касалась. Те, кто выходил из бойни, предвкушали, как их вот-вот подлатают врачи, дабы прийти в следующий раз за новым ушатом увечий и настоятельств.

      «Не сетуйте на несправедливость мою, ибо она вам не может быть ясна. Я справедлив и честен ко всем — и вы должны верить мне. Не допускайте мыслей, что незаслуженно вы обладаете меньшим, чем иные люди — ибо я решил так во имя справедливости».

      В детстве с похожей интонацией Акс рассказывал Джеку что-нибудь, что случилось за то время, пока они не виделись — а тот, помнится, лишь редко кивал, вздыхал, и спрашивал: «Интереснее рассказов не слыхивали уши мои».       Через отбор Джека Акс прошел только спустя месяц, когда стал побеждать одного врага за другим. Когда научился распознавать состояние противника, его мгновенное желание, когда сумел развить в себе ненависть ко всему этому. Следующим испытанием для него должно было стать выживание на улице в течение десяти дней, но Джек согласился с «доводом» мальчишки о том, что тот выживал так уже больше месяца. И «заказы», как назвали их в гильдии, Акс стал выполнять совсем не скоро.       А следом он пришел к Джеку, как к близкому своему, и ступил вслед за ним, не спрашивая дороги и под ноги не глядя. Спустился ниже земли по лестнице, шаг за шагом преследуя чувства надежды. Подвал, над которым весь мир заждился в объятиях кровавой жестокости и тщетной ярости, внушал странное спокойствие. Он был светлый, хоть и защищенный от всякого взора извне. Он был свежий, хоть и спрятанный от малейшего дуновения воздуха. На запах гниющего мяса, просачивавшегося в каждый закуток по округе, прилетали не только мухи, но и птицы — и их тоже непременно тянуло к подвалу. Ступив за порог, Акс очутился в месте, которое не оставило за собой ни единого образа, а только мутные бесформенные вспышки, плавные и интенсивные пульсации, волны разряжения и сгущения. Он пробыл там долго, словно зачарованный… И терпел мучительные пытки слишком долго.       Пока спустя два длинных и блеклых года наконец не понял, что настала пора сдать ублюдка Джека ко всем чертям… Нет, не так. Акс еще плохо разбирался, кто такие маги по своей сути, чем промышляют и, главное, что такого изобрели, раз всучили людям возможность сделать себя стократ ублюдочнее. Зато перед ним был единственный истязатель — Джек. И, перестав видеть что угодно, кроме Джека, кроме его изуродованного образа, Акс наконец заметил, что абсолютно все вокруг так же изуродовано и тонет во тьме.       «Нет, я сам его… Убью. Я убью его… И буду убивать всех, кто будет причинять боль!» — ярко воспылал его разум.       Акс плохо помнил, что именно ему причиняло боль — только смутные обрывки, скорее домысленные и взятые совсем из других моментов прошлого. Он помнил ощущение света на коже, заполняющего все поле зрения, он знал, что неимоверно болела грудь… Словно Джек ещё тогда, как Моа, силился выдавить из тела Акса жизнь до последней капли. «Тебе нужно развеять тьму светом горящего сердца!»       Куда более чётко он помнил другое: истязания и калечения других, поданных. Навыки выживания. Он помнил множество способов пытать людей, множество способов драться с людьми… И все они — как удачно! — пригодились и для противостояния магам. Хотя… Кого он, черт подери, обманывает? «Навыки выживания»? Как бы не так! Вы только послушайте эти жалкие оправдания. Нет, проклятые щипцы и сверла — не для сраного выживания! И взрыв скотобойни — был не для этого. Его сознание хотело не выжить.       Как и отрубание не ведущей руки в назидание за кражи. Его Джек придумал, чтобы получше разъяснять безмозглым «наемникам», что такое милосердие и жизнь в любви друг ко другу, видно. И не одиножды Акс был свидетелем той добродетели.       Чем моложе разум, тем сложнее осознавать его состояние, точно как и труднее контролировать и понимать ребёнку собственное тело. Все дети к этому стремятся — познать причины своих поступков, причины своих эмоций и всех всплывающих в голове картинок. А вот взрослые… Взрослые похожи на животных, что режут и рвут всех и вся вокруг. Особенно — Джек.       Люди постоянно притязают на чужое. И это можно терпеть, пока трогают что-то, что всего лишь символически названо твоей собственностью: еду или вещи, деньги или даже дом. Но, пожалуй, невозможно в здравом уме смириться с тем, что кто-то пытается овладеть твоим телом. Воспользоваться им. Ведь тело — единственное, что по-настоящему принадлежит любому.       Когда кто-то ежедневно истязает недозрелые, еще слегка самостоятельные конечности, туловище вынуждено искать пути избавления от боли. Такое сделать ему не под силу — связанному, сдавленному, чувствительному куска мяса на кости, служащему разуму. Оно продолжает выть и скулить своему господину, надеясь, что его добрая и милосердная сторона сжалится.       Разум откликается на зов подданного — иначе рискует не предотвратить свою погибель, а такое допускать нельзя никакой ценой. Разум — это пламя, готовое сжигать любые ресурсы, чтобы выжить. Насилие над телом заставляет сознание выжигать всё вокруг себя, каждый кусочек земли на материке, лишь бы выжить.       Такая травма, что ломает поперёк волю, как удар ломает позвоночник, неизменно отпечатается в мозгу, она — клеймо. Мозг уязвим. Разум уязвим. Сознание — уязвимо.       Но подсознание — это огромный океан, омывающий материк. В подсознании кроется все, что когда либо было, в первозданном виде. В бездонных глубинах, неподвластных никаким силам и болезням, все прячется и выживает, практически целое и невредимое. Попасть в обитель неисчислимой жизненной силы, властительницы каждой частички тела, вольной выбирать смерть для них когда вздумается, смеют лишь идеи.       Всё, бесспорно, так… Акс не сомневался, что не разобрался и в миллионной доле всех обстоятельств в своей голове, тамошних правил и законов, но насчёт основного принципа был почему-то уверен. Только не мог до конца понять, почему именно идея Эйбель оказалась той идеей, что спасла его от пыток Джека?.. Почему из мирной идеи родились ярость и жестокость?       Почему Джек приказывал отрубить руки во имя своего правосудия и общего блага?       Он с самого детства будто готовил Акса к тому, что в нем должна родиться тьма. Но не мог отказать себе в удовольствии пытать слабого, одинокого ребёнка, — пока в один момент у того всё не поплыло перед глазами, смешалось с окружением, и он не увидел в отражении вместо нормального лица морду чудовища, а потом стал видеть их везде.       «Тебе нужно развеять тьму светом горящего сердца!» Нет, такое не работает, если вбивать силой. Против силы в любом случае возникает другая сила. Джек пытался внушить много чего — но безрезультатно… У него не вышло. Не вышло, не вышло!       У него никогда не выйдет!       Никогда! У этого ублюдка никогда не получится убедить Акса хоть в какой-то из своих гнилых и больных идей! Он не сломается, пусть даже сгорит дотла — это не во имя идей Джека.       Джек будто бы просчитал всё с самого гребаного начала, будто своими гребаными взываниями к Великомогущему только и делал, что копался в мозгах Акса так, чтобы тот смог стать частью тьмы, чтобы смог познать ее, чтобы по силам было жить с этой мерзостью. Этот ублюдок будто построил себе охрененно важный план, поставил охрененно важную цель, которую мог осуществить с помощью Акса. Этот ублюдок собирался, как своим старым членом, управлять Аксом, чтобы тот, когда нужно, удовлетворял его потребности в изучении магов. Интересно, сука, а для чего же он нужен Йохану?       Акс очнулся, открыл глаза — он лежал лицом вниз на кушетке. Немного повернул голову — совсем чуть-чуть, чтобы не свело шею, но чтобы она размялась, и желательно так, чтобы не застонала спина. Но та молчала, в отличие от ног и головы, а также груди и, в особенности солнечного сплетения. От непривычки он не мог сфокусировать взгляд — так что только догадывался, что та сволочь, которая стояла над ним, загораживая свет — это Йохан. Движения воздуха принесли с собой запах снега и кожи, исходивший от него       — Ты спи еще, братец. А завтра наступит добро. — слава Йохана выплеснулись с той коварной внезапностью и легкостью, которая привычно и выбивает землю из-под ног. И с усердной долей осознанной злобы.       — Хватит уже так говорить! Хватит напоминать мне об этих уродах! — выпалил Акс. И правда, сколько можно было? Сколько можно повторять это слово… И эту фразу?..       — Что? Ах, ты о мона?..       — Постой! Откуда ты… Знаешь это? — перехватило дыхание у Акса. Зато взгляд моментально, как у хищника, реагирующего на опасность полной готовностью организма, приобрел четкость и бездонную злобу.       — Ну как же, — нахмурился тот. — Тетя Эйбель так говорила. Когда она приходила к… Джеку, я обычно шел спать. Она говорила, что утром открою глаза и увижу добро… Неужели она не понимала… Даже на скотобойне так несло мертвечиной, что я ходил в лес, на растянутую кровать, как её… Аха-ха! Вот это добро… — он быстро подавил смешок. — А что?       Немудрено, что Акс не запомнил почти ничего, что говорила ему Эйбель. Хотя он и долго и тщательно очищал голову, такое вряд ли забывается основательно — лишь затирается и теряется среди прочего мусора, не исчезая так же, как притяжение к знакомым местам. Дело было в другом — она и правда очень мало чего говорила, ведь довольно сильно заикалась и постоянно путала буквы местами в словах.       «Какая ещё тетя?» — лицо вспыхнуло дрожью, провоцирующей всхлип. Хотя дрожала вся его грудь — и только от нее уже лицо и все остальное. Саднило в обоих половинах головы, в двух беззащитных полюсах… Что ж, похоже, он так и не смог убить её.