Астролябия

      — Да, братец, без этого сложно было бы нас найти… Я думал, ты догадался, хах. Даже не так: я думал, ты знал обо всем, ведь… Разве это не логично? Разве это не закономерно? — и все-таки Йохан, с этим усталым от постоянных откровений взглядом, все еще подавленным и взятым врасплох из слепой зоны, но в то же время ожидаемо встретившим постылость, был сам довольно потрепан и ошарашен. Акс давно пришел к такому состоянию, но ситуация вряд ли бы позволила отреагировать столь же вяло. — Всё как раньше.       — Как я мог догадаться? Ты ничего не можешь нормально рассказать! — он поморщился. Слова сказаны так в лоб, с такой напущенной очевидностью, что тут же вызвало неясное раздражение. Как будто это так легко.       — Не могу? А ты слушать-то пытался, а не шататься призраком повсюду?        — Я четыре года уже пытаюсь забыть всю эту херню с твоим папашей, а тут ты. Я старался просто не думать ни о чем, что связано с прошлым. И ты говоришь мне теперь это? — он крепко схватил себя за волосы, качаясь взад-вперед на больничной койке. — Какого черта ты не сдох?       — Хах…       — Потому что я его спас. Но он был очень-очень близок к тому, чтобы помереть там. Как и ты. Ты вообще не знаешь, как пользоваться взрывчаткой. — Моа спрыгнул на землю со шкафа так резко, что Акс подскочил бы на кровати, не бойся он боли больше. Шоркая при каждом шаге обо что-то вроде травы, он медленно приближался к ним со спины. Здесь внезапно запахло лекарствами и теплом, правда не приятным и уютным теплом, а теплом каким-то естественным, навевающим мысли о том, что для получения тепла человек иногда убивает животных, а иногда сжигает других людей.       — Не особо, — пожал плечами Акс и криво ухмыльнулся, обернувшись. Чед был в этом профи, как ни крути, поэтому он и не думал о том, чтобы вникать в тонкости изготовления взрывчатки, практически из дерьма и палок. — Запихнул в них побольше всего, чего нашел. Главное для меня было — чтобы все точно взорвалось, начиная с твоего, — он убрал с лица идиотское выражение и посмотрел вновь на Йохана, — папаши. Надеюсь, он сварился в своей крови, и его проткнули доски и железки.       — Ну да. Так и пер… предполагал. Раньше ты тот еще гаденыш был. — ответил тот, оскалившись вслед за Аксом, и тут же напряг лицо, чтобы избавиться от гримасы. — Как и сейчас, видимо.       — Гаденыш потому, что хотел убраться прочь от Джека? Да чтоб меня, эта фраза сама звучит так, что очевидно, что он ненормальный и сумасшедший. Покамест я ни разу не разубедился в этом. — Что-то его незаметно беспокоило, однако оно пряталось где-то за теми горами в подсознании, где хоть кто что крикни во все горло — никто не заметит.       — Он держал в плену десяток человек, чтобы те работали на него, это точно, — Моа сел справа от Акса и слева от Йохана, на какой-то ящик. За его спиной протягивались два десятка больничных коек — все во мраке, пустующие белые младшие братья гробов. Пока что пустующие — но наверняка принадлежавшие кому-то прежде. И Моа, как король, хозяин этой своры посмертных кроватей, как посмертный король, возвышался над ними своим гладким бледным лицом, похожим на лицо статуи в том единственном хилом зеленоватом освещении, которое давала лампа над ними. — Но кто приводил к нему этих людей? Такие, как ты, Акс. Без вас он ничего бы не сделал, никого бы не похитил, никого бы не сделал рабом. — он говорил так, будто вычитывал диагноз. Зачем-то держал руку в кармане, но, возможно, чтобы не напоминать себе лишний раз про ожоги. — И, кстати говоря, твой шов на груди еле заметен. Забавно.       — Да, а без него мы бы этого тоже не делали, мать твою! — воскликнул Акс, на короткий миг выйдя из себя. По меньшей мере это была чушь. Ничто так не выводит из себя, как с уверенностью выплевываемая чушь, независимо от того, намеренно извращены слова или нет. Люди вольны решать, как сильно им лгать, а также — насколько верить в это, и последняя способность — все равно что языки пламени на поверхности земли, обжигающие ноги. — Не видишь взаимосвязи?       — Это делали твои руки. Убивали и угрожали, — Моа нахмурился. Кисть в кармане сжалась в кулак. — Если тебе для этого нужен всего лишь приказ — то что тебя остановит, когда жизнь загонит в угол? Ах, да, точно, совсем забыл — ты станешь всех крошить своим «скальпелем».       — Какой же ты тупой, — огрызнулся Акс. — Что у тебя, что у любого из людей — мозгов никогда не хватит, чтобы понять, что пока вы все так упрощаете, то ни к чему не придете… Пока вы мыслите только в своем маленьком кружочке — то чего вообще говорить о других людях? У тебя даже представления нет о том, что я делал у Джека… У этого ублюдка, который оказался моим родственником.       — Ты и правда думал, что просто сможешь столкнуться с такой засекреченной гильдией, которая и по сей день бы жила, если бы ты не выдал нас?.. — тише и ниже, с крайне натуральной иронией и проступившими маленькими полосками на щеках вмешался Йохан.       — Ого, «нас»? — воткнулся Акс.       — Нас с Моа, — повысил голос тот. — И едва не убил. Как обычно. Тебе что уд… Угодно — заканчивается смертью, но только не твоей, — он яростно теребил кожу, когда-то, видно, содранную с какого-то животного, и превращенную в плащ. Его по-прежнему было плохо видно — пока он не сел и его лицо не ушло из яркой тени, а голова не спряталась от белого холодного света, бьющего из выхода. Он собирался с духом, пока наконец не решился: — Пока что ты только вредил всем, начиная от Ёчиа и заканчивая Чедом.       — Потому что вы… Я вообще не знал о вас, красногрив меня раздери. Тебя видел и вовсе пару раз, — Акс ткнул пальцем в Йохана. — А тебя — ни разу… — он ткнул пальцем в Моа. — И да, я не знал, что у Джека есть рабы, если что, и мне вообще неоткуда было это узнать!       — Мне, к примеру, прострелили челюсть. Я пытался выпустить скот из скотобойни, но меня заметили… Задели зубы, кстати, а не ты представляешь, каково это — когда стреляют в зубы. Кому-то простреливали колени, локти, просто ноги-руки. И ты был в банде, убивал людей, и не знал, что некоторых берут в плен? — приподнял брови Моа. Он вынул руки и скрестил на груди — и черно-зеленые вены заслонили его грудь. Его железяки на щеках были темно-бордовыми.       — Да мать вашу, я всего один раз вообще выполнял «заказ». Так, вроде, это называлось? — Аксу безмолвно дал понять, что обращается к Йохану и только к нему. — Ты, наверное, больше меня там был! Чего молчишь-то? Тебе он тоже устроил такую исповедь, когда спас?       — Это не оправдание и не искупление, просто набор причин, — бормотал меж тем Моа. Акс успевал только поражаться.       — Он дал мне та… Часть своей жизни! Через Ям’Суф пришлось проложить путь прямо насквозь, через лес, горы и снега, разделить их надвое! Он столько страдал… Чтобы нас вывести оттуда. Его бросили в темницу… У Ирми вообще сгнила вся кожа, а Изею изранили насекомые до такой степени, что она боится всего на свете! Ёчиа… Его единственный сын умер у него на руках. Джек мучил всех! — подорвался Йохан со стула и уже направился было к нему, но одернул себя и, приложив пальцы к вискам, прошелся вокруг и только после этого вернулся. Точно как Джек, когда Акс начинал «вопросы задавать лишние да ненужные уму его», хотя даже он был не таким нервным, как отпрыск. У него впервые за долгое, как ощущалось, время стрельнуло в голове, ближе к глазам. Но не совсем так, как прежде: отлично от лягающегося зверя, разрушительного, крошащего топота копыт, вышибающего дух из тела, настигшего в южном лесу; отлично от возгорающегося под обжигающей кожей пореза, оставленного когтями и клыками, ревом и рыком, — теперь это какое-то колкое трение.       — Да мне глубоко… — хотел было начать Акс, но остановился. Опять ложь, выходит — опять недоговорки, недомолвки. Нет уж, лучше пусть они знают все и он знает все. Акс без удовольствия, но ясно чуял, что им придется провести еще немало времени друг с другом: бежать ему было некуда и незачем, да и идти тоже. — Интересно, как же, — почти плюнул он в лицо им обоим в мыслях.       — Хочешь сказать, ты не знаешь? — проворчал Моа. И даже это звучало вовсе не как вопрос.       — Ком лжи растет, помнишь? — вдруг вставил Йохан. — Ты должен знать! Мы… Ради этого все страдали столько.       — О чем знать? — нахмурился Акс. Кто-то все же настойчиво орал в горном ущелье, где засел он, закопавшись под холодный снег, впал в спячку… Но отвлекался, чтоб его, на ту язвительную, как сильно растертая нежная кожа или как заноза между пальцев, от которой невозможно отвлечься хоть на секундочку, боль над глазом. — Откуда мне знать, я что, был там? Ну, может, укол ему какой сделал… Какая к черту разница?       — Погоди, — Моа и Йохан переглянулись. Они выглядели странно обескураженными, столь же опасающимися чего-то, видимо, ответа на вопрос, сколько удивленными. Зеленый свет падал на их лица мягко, но совсем слабо, так что почти не помогал видеть, а даже наоборот — создавал какие-то мерцающие и неточные формы и линии. — У тебя что, не было сердца? — продолжил Моа.       — Было, в сумке под названием «не для сволочей, крадущих чужие вещи»… — Акс хмыкнул, но появилось чувство, что он ляпнул что-то не то. Давно такого не было. Он получше всмотрелся в лица напротив, но не увидел ничего. Белый свет сильно превозмогал над зеленой лампой здесь, в сухом и теплом углу подвала, и не давал ему никуда дотянуться. Почему-то именно от него веяло холодами, хотя и было очевидно, что то была вина свежего зимнего ветра, но все равно думалось, что причины на нем не ограничивались. — Вы не про них, да? Не про те волшебные сердца?       — Вот как ты их называешь? — без особого интереса подметил Моа.       — Наши сердца были заменены Джеком, как только мы попали в лапы гильдии. В том числе сердце Йохана, его, как мне известно, изъяли и поменяли самым первым. — Моа нахмурился еще больше, но не сдвинулся с места. Йохан глядел то на него, то под ноги, то на Акса. — Никто не заслуживает издевательства над собой. Никто не заслуживает и смерти… Особенно той, которая их постигла из-за Джека.       — Так зачем они вам? Или вообще кому-то? — пытался сообразить Акс в тысячный раз, но, как обычно, безуспешно.       — Могли б понадобиться… — зло проворчал Йохан.       — Незачем. — отвечал по-прежнему Моа. — Они — неизвестная нам система, вроде обычных сердец и, более того, точно такая же по строению… Но мы не знаем, зачем это понадобилось Джеку. И нам они уж точно не нужны.       «Словно бессмысленная надежда». Акс дрожащими пальцами потрогал свою грудину, ощупывая ее с остановкой на каждом следующем ребре. Этого просто не может быть… У него в груди магическое сердце?       Он затрясся всем телом, пока перед глазами маячила точка. Та самая, что никогда и никуда не девается с середины циферблата… Нет, это просто какой-то бред.       — …И мне потребовалось много времени, чтобы это понять. И избавиться от них, закопать в Ям’Суф, к слову. — Йохан еще что-то проворчал, пока Моа рассказывал. — Непросто было удалить их и найти доноров, но понять все же сложнее. Как и для тебя, выходит. Но мы ещё далеко не всё…       Постой. Погоди. Нужна передышка.       — Вот как ты стал врачевателем? — И тем не менее, он точно был уверен, что кто-то разыскивал его среди утесов, проваливаясь в сугробы и трепетно выдыхая горячий воздух на пальцы. Его пальцам было жарко и мокро. Его придавливало тяжелым снегом сверху, больше всего это чувствовалось на щеке. И почему-то запах тепла, какой-то телесной высокой температуры, исчез, оставив после себя только въедливый аромат лекарств.       Он все еще не пересилил это — кошмарный сон. Что, если сном была вся та гадость, которая навалилась аж со времен ночлега у Лефо? Или, к примеру, он по-прежнему лежит под завалами гостиницы убитого старика? Или вообще умирает на руках у Чеда в доме Афины?       — У меня не было выбора. От опухолей потихоньку умирали все вокруг. — продолжал Моа. Он мимолетно глянул на Акса, прекрасно зная, должно быть, о том, насколько разительно отличается его детство. — Я выживал у Джека только благодаря тому, что мне помогал Йохан. Он приносил мне обезболивающее средство и рассказывал, как лучше всего справляться с тем, как обычная людская плоть отвергает подобные устройства… Даже ведь неизвестно, можно ли вообще проводить такое с людьми — возможно ли вообще то, чтобы прижились настолько разные органы…       — Джеку было плевать. — отрезал Акс. — Он никогда не действовал с точки зрения медицины. Вообще я так и не понял, с точки зрения чего он действовал. Он, конечно, и презирал религию и оккультность, которая присуща некоторым деяниям, совершенным над людьми… Он действовал, исходя из того, что сам пережил, и того, что знал о сознании человека. — Акс вдохнул, выдохнул, почесал подбородок и провел рукой по протезу. — Он считал, что плоть, кровь, тела, все это было преградой для познания, но далеко не непреодолимой. Он говорил, что все это — в мозгах, в разуме, а поэтому всего этого на самом деле не существует… Что просто мы очень, очень сильно в это верим. Как и боль — она есть только в мозге. — Все, что оставалось в стороне от них, было довольно размыто и, Акс только теперь стал замечать, странно по структуре. Какое-то не совсем правильное, не такое, каким привычно должно быть все.       Он взглянул на свою руку, чисто случайно предварительно их коснувшись и обнаружив, что они по-прежнему мокрые, горячие, но странные на ощупь, и увидел привычное — шрамы. Но вот что касалось тактильных ощущений — они говорили об обратном. Ох… Что же это такое? Что с его мозгами? Незаметно спина покрылась мурашками — могло ли быть, что цена за то, чтобы больше не разрываться надвое в уме, не быть разорванным своим же умом, подбитым под шипованные копыта тьмы? Потому ли такой странной казалось все вокруг, почему он спокойно сидел на кровати?       Может ли быть такое, что с ним что-то сделали, такое, отчего изменились его мозги?       — Никто не представляет, что это за болезнь, и про нее есть оккультные мифы, есть научные легенды. — Акс почти не слушал его. — Она по сути на какое-то время почти что избавляет от старения. Кое-кто рассказал мне, что все дело в хранящих память веществах… Я пока не знаю, что и думать на этот счет, потому что мы даже не можем их увидеть, эти вещества и клетки, наполненные ими. Но если ее предположения верны, то выходит, что организм перестает убивать поврежденные клетки и перестаёт стареть. И тогда они постоянно растут, и растут, и растут, пока сами не задушат человека, и никогда не стареют.       Лоботомия? Перед глазами потемнело от страха. Как они могли? Он подтянул дрожащую руку поближе и повертел ее, совершая некие рывки вместо плавных движений, а дыхание моментально сбилось. Как они могли?.. Рука так плохо слушалась и, увязая вслед за ним в ужасе, как не нашедшую дна на глубине в метр ступню то ли свело судорогой, то сам организм дернул чужеродным чудовищем со дна, встрепенулась, а мир за ее пределами вдруг стал отдаляться, сужаться, темнеть.       — Эй!       Зачем ему сделали это? Дыхание перерывалось на клочки, выплевываемые вместе с какой-то глубинной желчью. За что?.. Этот вопрос хотелось ему задать, не так ли? Не эта ли желчь жгла глаза и все внутри, заставляя сердце двигаться и пульсировать чаще, чаще, чаще, пока оно не распадется на отдельные структуры, не выдержав нагрузки и перегрева?       Желтоватая, как золото в оправе, где он видел удрученную и забитую фигуру дурня, испытывающего только страшную горесть и скорбь? Он скреб битое стекло по полу, не давая себе ощутить, что отделался легко, не позволяя допустить, что ему досталось по его же вине меньше, чем Чеду и чем Шарлотте, чем кому угодно, кто был когда-то вброшен в этот мир и заключен в мясо, обреченный на стенания, переживания из-за них утрат, дальнейшие стенания, и их взаимосвязанные, взаимоследующие повторения, вытекающие неизменно в смерть.       Кто был вынужден зарабатывать себе ранения и ложиться под нож, чтобы превратить их в шрамы. Кто был вынужден ломать руками свои собственные дома, чтобы пробиться к источникам света, которых никогда не существовало за его пределами. Он будил в себе скорбь, гремучую тоску, плотоядное обвинение самого себя. Самосожжение… Эту практику Джек продвигал для тех, кто испытывал такую боль, которую не мог бы выбить из чужой головы или вымести, зажав между смерчем и ураганом.       Самосожжение было последней стадией, которая могла бы пробудить в человеке разум, нужный Джеку. Он вручал человеку факел, лампу и горшок с маслом, направлял, положа руку на плечо, вдоль тропы к болотистой белесой поляне посреди колючкового леса, заранее пройдясь смятением — сметя мысли из головы этого человека. Как ему такое удавалось?       Зачем Акс это вспоминал сейчас, посреди разговора? Свет бил ему в глаза, но те не привыкали к нему — только слезились, раздражались, мутнели. Источник света его ослеплял, хотя давал освещенность, но слишком деструктивно действовал по отношению к глазам. И снова они — глаза.       Никто не знал, как. Даже сам Акс.       Сочувствие. Сострадание. Сопереживание. Столько слов, обращенных к кому угодно помимо того, кто их использует, ну, а на деле? Бр-р-р… На деле люди питаются исключительно, в любой сложившейся ситуации, забрось их жизнь в пустыни Циклонии, горы Ям’Суф, снежные долины Сунду или затопленные болота Вихрии, для того чтобы поесть, как бы глупо не звучало. Кто хочет есть — питается. Человек не питается заместо кого-то, ради кого-то, затем, чтобы насытить чей-то чужой живот. Только в свое собственное брюхо можно засунуть приготовленную баранину или сырую картошку.       Столь давно Акс не думал о еде. Столь давно он не ел и, несмотря на это, голод не поедал его изнутри.       — Эй-эй! — настойчиво повторил Моа и хлопнул ему по щеке. Когда его кисть резко приблизилась к щеке Акса и в один момент стала очень большой, тот, разумеется, отпрянул.       Но рука была совсем уж невесомой. Слишком нехолодной или негорячей. Совершенно обычной, но еле заметной… Выходит, его лишили тактильных ощущений в довесок ко всей остальной херне? Это все-таки лоботомия? Поэтому его глаз так болит и плохо видит — над ним, в узкую щель между белым ослепленным яблоком и белой костью влезли металлические стержни, удалившие ткани мозга? Но он ведь прекрасно продолжал представлять, каким мир вокруг него должен быть — так зачем же его решили лишить возможности снова его зреть? Верно ведь?       Или мир был иным? Даже если так, он вообще никогда не был «правильным», верно? Мозг так часто обманывает самого себя привычками, стереотипами и всей этой статической ересью, нажитой с годами — он практически застывает, как восковая фигура. В пятнадцать лет из него еще можно вылепить что-то путное, в двадцать пять он будет сопротивляться, но поддаваться, а в тридцать пять — одеревенеет и застынет до конца жизни. Как славно, что мозгу Акса оставалось застывать не дольше полугода при самом оптимистичном прогнозе.       В его плечо воткнулась рука — ткнулась, как палка, не давая ничего, кроме этого самого толчка, даже четкой формы кисти или пальцев, их теплоты, их влажности.       Или он перестал видеть то, что ощущает тело другими органами? Может быть, рассинхронизировался его мозг, может он теперь не совмещает то, что посылают ему уши, кожа, нос и, отдельно, глаза? Или просто глаза испортились, когда Моа, тыкая в щель металлическим острием, режущим мягкие нервные ткани, задел их по неопытности? Или по недоброму намерению, что же.       А раз так, тогда вещи, которые он видел, были неправильнее, чем должны быть? Какими они должны быть? Неужели такими, когда его растянули, как проволоку о двух концах, и порвали надвое — и потерялась связь между реальностью и мыслями, точнее — той реальностью, которую он мог проверить, и тем вымыслом, который навещал его летающим напоминанием, таким соблазнительным и таким утешающим.       Рукав натянулся, и Акс оторвался от ладони, бесформенной и невесомой, проследив за линиями костей на ней, идущими к плечам. Сердце в очередной раз вздумало напомнить о том, что оно — наиболее непостоянный орган в его теле, функционирование которого легчайшим образом прерывается едва ли не чем угодно. Акс почти слышал у себя в голове эти слова — но думать о них не мог.       Шрамы от ожогов ни с чем не перепутаешь. Йохан смотрел на него, дыша ненамного ровнее, и стукнул второй рукой в плечо. Акс пригляделся — и догадался, что таким образом он взял его недалеко от шеи, вонзив большие пальцы над ключицами и продавив неощутимые вмятины. Жжение на его собственных ладонях — от соленого пота — в продавленных глубоких царапинах-полумесяцах. Предплечья Йохана были пожеваны пламенем оккультного обряда, сжаты в отцовских руках.       — Так он что, тебя?.. — промямлил Акс.       — Да. Огнем и водой, на самом деле, знаешь, — на удивление спокойнее, чем прежде, отвечал Йохан. Его пальцы, сгребши вокруг витающее разлетающееся сознание, обремененное здравым смыслом, держали его за плечи и сдерживали от чего-то. Чего конкретно? Вряд ли Акс мог ответить на этот вопрос.       — Представляю… — чуть тише промямлил он. Тут бы броситься нырнуть в пучину ненависти, не видя ни дна, ничего вокруг, не зная точно, в какую сторону плыть — испытывая лишь нехватку воздуха и помирая от нее. Но как-то вовсе не выходило. — Хотя нет, с трудом представляю, ведь я… Вряд ли вы поверите, но я был лишь на одном задании у Джека, которое провалил. Но он, кажется, только подтвердил с помощью этого, что я не гожусь на убийство людей…       — Да, ты был полезнее для чего-то другого. В нашем… В его мыслях у тебя явно было что-то другое…       — Он меня использовал для самого себя… Почему-то я понимал это, но был вообще не в силах помешать. Я знал, что мне нужны деньги, чтобы отдавать их Афине, что нужно место, где я смогу выжить, что он — мой знакомый… — Акс потер гладкую ладонь пальцами, немного содрав кожу с невидимых порезов от ногтей. — Единственный, кто остался. Он был для меня будто смерть, неотвратимый, но совершенно знакомый… Хотя и вообще непонятный, непонятно, что было бы после того, как он сделает то, что нужно. — Он посмотрел на руки… Длинные пальцы, прямо-таки худые, с сильно выпирающими суставами, с привычными морщинками, сбитыми костяшками, желтоватыми ногтями… Почему-то ногти только были короткие, а не такие, которые выросли за две недели, проведенные в землях монахов. — Но я почти никого не убивал, потому что у меня не выходило.       — Да ну? — приподнял брови, все так же не явив ни одной морщины над ними, Моа. Рука Йохана немного закрывала его, оставляя видными для Акса только лицо и шею, а также ноги. — А я видел, ты прекрасно справился со всеми разбойниками, что имелись у северо-западной Термии. Теперь и с на?..       — Так, выходит, я облегчил жизнь тем жителям? — даже приулыбнулся Акс, но не то чтобы снисходительно, скорее с некоторым облегчением. Какая треклятая эмоция. Разумеется, верно, хоть здесь он вышел в плюс? Осталось и всем остальным хреновым поступкам выдумать «положительную сторону». — Это в разы лучше, ведь я боялся, что вы, четверо ублюдков, будете создавать им большие проблемы. Не то чтобы мне было не плевать на них, на эту конченую землю, растянувшуюся полосой дерьма поперек материка… Да и меня вообще не трогает, было то пятьдесят или сколько там твоих головорезов. Но разве по твоей логике я не сделал лучше? Они теперь все равно что в утробе мамаши… В безопасности, в полном беззаботном спокойствии… Настолько далеко ото всей боли, что остаётся только мечтать.       — Да что тебе известно о родах! Чтоб ты знал, в утробе вовсе не радужно и прекрасно. Там очень мало места, там очень, очень тесно, мало еды, а ещё приходится разделять с матерью каждую ее душевную невзгоду, даже не понимая, что и почему происходит!.. Такие извращённые и недалёкие воображения могли быть только у тебя, больной ты идиот… И так мою логику извратить мог только ты, — помрачнел и наконец-то порозовел Моа. Вот, где у него висела единственная ниточка, вылезающая из общего полотна — потянешь, и разойдется шов, пронесется полоса по всей ткани. Он теперь выглядел совсем как сильно разбавленная кровь, как если бы ее добавили в растопленное молоко или сливки. — И это вообще не моя логика. Я никогда не выберу чью-то смерть, если есть возможность её избежать. Но откуда тебе мыслить гуманно, ты ведь у нас циничный и премудрый дурень, готовый отдать в жертву сестру ради цели.       — Идеи. — глуховато и тихо рявкнул Акс. — У меня нет цели. Ни у кого в мире нет цели, идиот, но ты такой тупой, что не можешь это никак принять! И придумал себе, что ты телохранитель, чтобы дальше придумывать я не знаю, что… Да мне на это похрен больше, чем на разбойников, — Акс перевел раздраженный взгляд на Йохана. — Ваши цели, кого угодно ни возьми, это такая мерзко-мелочная муравьиная пародия на смысл, что блевать тянет.       — Хватит уже блевать в этом доме, — грозно отвечал Йохан. — Я с трудом верю в то, что ты был плох в убийствах.       — Вы сами послали их, чтобы убить меня.       — Воспользовались ситуацией, — покачал головой Йохан.       — Я был исключительно против. — отрезал Моа. — Но ты сам раздраконил головорезов, а Чед вообще для них стал куском свинины, которая вдруг оказалась отравленной. Нам не нужно было твое тело. Но тебе зачем?..       — Я слишком хотел узнать, насколько разумное оно было, это убийство… И был ли смысл убивать того человека. — Акс проигнорировал его. — Тогда я еще думал, что все, что приказывал Джек, имело глубокие, продолжительные основания. Что у него ужасно дальновидные планы и что он ужасно умный дядя, что у него все схвачено. В итоге схвачены были только пара детишек, чтобы попробовать убить их чуть более изощренно, чем тех, кого убивать надо было всем тем кретинам в гильдии… Да и выходило не так качественно, — он бросил взгляд на Моа. Йохан, уже с минуту продолжая тарабанить носком сапога по каменному невзрачному, неправильному полу, отпустил его. Эта тварь… Он так долго терроризировал его в Ям’Суф, подставил под такую опасность, что Аксу очень хотелось рвать и метать, неистовствовать, как раньше, но отчего-то не было ресурса на это. Поступить как с рогатым ублюдком — но отчего-то не получалось. — Погоди-ка, зачем вам мое сознание?       — Нам?..       — Я тоже ходил на такие «заказы», — подхватил Йохан прозвучавшую ранее мысль. — И я тоже думал так же. Это нормально. Ты боишься, все то… Боятся в первые разы. Да, я прекрасно вижу, когда люди боятся, а ты и вовсе не сопротивляешься, чтобы кто-то про это узнал. Но почему-то только тебя перестали отправлять туда…       Что-то говорил Чед про рогатого… Что гонялся за ним во сне? Если бы только Акс получше слушал…       — А! — выпалил он. Его переполняла грудная легкость, или же то была не легкость, а какое-то резкое расширение, пробужденное вдохом понимания и радостной злости. — Вот как ты… Так вам все-таки нужно именно это? — Акс запрокинул голову и на секунду увидел что-то странное — затылок кольнуло — и не принадлежавшее данной комнате. Будто сзади него образовалась пустота, которая не успела затвориться пространством, стеной и потолком, когда парень совершенно импульсивно и иррационально взглянул на нее. — Что это тут такое?..       — Что? Нам нужно?!       Он подорвался на ноги и закрыл глаза. Не может быть… Не может быть, раздави их беорн! «Что ты делаешь?» — крикнул Моа непонятно зачем. Акс и сам ведь не знал.       Он побежал куда-то вперед, туда, где не светили прежде лампы. Бежал, пока не споткнулся и не растянулся на каменном полу — ударился бедром и локтем с металлическим звуком. А, или это была правая рука? Черт ее знает — и вот это уже самое странное, но не последнее. Его снова окрикнул Моа, но Акс замер, поднял голову и приготовился… Нет, не то.       Он встал, поднялся на ноги и побежал снова — в другую сторону. Нельзя было думать, думать о комнате — запрещено. Надо, чтобы поток мыслей содержал исключительно посторонние вещи. Ничего из реальности, возможно, не такой уж реальной реальности, которая держалась вокруг. Например, о той комнате, с помощью заклинаний которой наверняка можно будет взорвать всё здесь к чертям.       Лоботомия. Болезнь. Подходит. Если ему сделали что-то с мозгами, то это вполне мог быть конец всеми. Поэтому нужно просто-напросто спросить, верно? Но скажут ли они правду? С другой стороны, к чему ложь? К чему им обманывать, если он все равно не представляет никакой угрозы?       Чтобы выудить воспоминания о Джеке, засунутые черт знает как далеко? Йохану они нужны наверняка затем, чтобы узнать всё, что знал отец. Но разве Акс знал это? Нет. Тогда у Йохана должен быть либо какой-то способ вытянуть все из головы Акса. Тогда лоботомия могла бы оказаться одним из вариантов, тем более что она крайне популярна в традиционно-прогрессивной медицине или, как называл ее парень, медицине слепых котят. Моа мог вполне придерживаться способов, далеких гуманизму, чтобы узнать чего-то нового об организме… А может просто потому, что попросил Йохан — и это вероятнее. Моа слишком туп или слаб, чтобы не продолжать то, чем, по всей видимости, занимался последние лет пять — а ведь его мозг становился все тверже за это время. Но навряд ли он достаточно туп, чтобы просто взять и влезть в мозги такого ценного пациента, как Акс, если только не тренировался прежде… Но это также отпадает — здесь, в Инопине, никакому мужчине не позволят притронуться к другим людям как врачам, максимум помогать какой-то врачевательнице, а значит им пришлось бы красть людей и затаскивать сюда, в подвал, и, вероятно, мучить. Моа не пошел бы на это со своим пресловутым гуманизмом.       Но он мог заниматься лоботомией в Термии, как занимался лечением Афины. Никто бы толком и не задавался вопросами, никто бы не проверял удостоверения, имена, а тем более отчаянные люди, столкнувшиеся со страшной болезнью. Точно как Чед и Акс, когда ни с того ни с сего наткнулись на врача, шедшего неподалеку от их дома в безлюдном районе с разбойниками, где таких, как он, в общем-то щепотка. Всё, в общем-то, подходит к правдивой ситуации…       Но откуда она — мысль о лоботомии, взявшаяся в голове? Откуда эта пугающая и дикая процедура, придуманная выжившими из ума истязателями, поставившими перед собой «цель» — изучить человека, его тело, мозг и сознание.       Неужели Моа, уже столько времени выступающий за гуманность, мог применить такие варварские и, очевидно, сомнительные средства для достижения своей цели? И мог ли он это сделать для Йохана? Ведь не стал он сопротивляться приказу отправить десятки человек на смерть в Термии, против Акса с Чедом? И разве он не собирался и правда вытащить последние жизненные силы из груди Акса, такого ненавистного и отвратительного, ради Афины, и не был шокирован, когда не смог? За все это время он единожды проявил сильные эмоции — так неужели те были притворством? Маловероятно. Хотя, конечно, может быть и то, что Йохан приказал врачу оставить выжившим пациентом именно Акса. Потому что он был полезнее, да?       Вот каким становится человек, когда его посылает на убийства из раза в раз собственный отец? Он учится выбирать, какие люди важнее, а какие не представляют ценности? Как бы не пришлось обжечься…       — Да, Йохан?! — заорал он, выпучив наконец глаза.       Он не увидел ничего. Точнее, ничего не изменилось с тех пор — он просто о чем-то мыслил… И не видел при этом никаких четких картинок, только что-то странное, сопровождающее их поток, вроде призрачных иллюстраций, которые появляются исключительно тогда, когда о них забываешь, когда погружаешься в смысл и суть того, о чем мыслишь. Поток, кружась и завиваясь, сходя на равнинное нет и вздымаясь грозными, революционными решениями, уносил его за собой.       — Акс… Акс… — едва слышно твердил кто-то.       — Вам нужна тьма? Вы в своем уме?       — Не двигайся, Акс… Тебе нельзя очнуться… — голос рябил, прерывался. — Это нарушит твое состояние… Оно должно быть стабильным…       — С чего это? Что тогда произойдет? Думаете, раз залезли ко мне в сон, то добрались до моего сознания? А я так надеялся хорошо поболтать, эх вы! Да чтоб вас, куски вы… Даже не знаю, чего!       На той стороне замолчали. «Хотели к моему сознанию пробраться… — он успокаивал сюда. Нащупывал полукруглые порезы на ладонях, но не чувствовал шрамов. Откуда этот странный объем, определенно обуславливающий легкость внутри? — Мое сознание — это хаос. Вам никогда, ни за что его не понять. В нем нет смысла, в нем есть только тьма». По ощущениям, вообще, он делал то же, что когда отвечал голосу — думал. Он не говорил, всё это время его рот не раскрывался. Как им удалось создать такую устойчивую картинку в его разуме, да еще и поместить его туда?       — Постой, Акс! Постой!       — Зачем вы постоянно ко мне лезете? Что вам нужно от меня? Что вам нужно было в Ям’Суф?       Почему молчат? Акс был поражен так же внезапно, как и быстро. «Тьма — не в сознании… — прошептал он у себя в голове, почти слыша звуки. Теплота все росла, тело становилось все мокрее, хотя и не имело ни формы, ни массы. — Они в подсознании!» Отовсюду раздался треск, деревянный скрежет, означавший лишь то, что из досок кто-то выдергивал гвозди. Что они терлись друг о друга и скрипели. Из всех отверстий начали лезть глаза, летающие светлые круги со зрачками, всегда направленными к Аксу. Они давили и давили на доски — пока те не рухнули, разлетевшись и рассыпавшись в песок куда-то вдаль.       — Мы хотели разобраться. Из-за Джека и Эйбель. — доносился голос Йохана. — Твоя мать… Мне кажется, она не умерла. Мне кажется, она крепко связана с аномалиями Ям’Суф…       Акс больше не мог этого выносить. Эйбель жива? Что-то задумала? Этого просто не могло быть — он ведь помнил… Что он помнил? Он помнил, что Эйбель не выжила — вот и все!       Нет, это какой-то бред. Нет… Впервые ему захотелось взять и проснуться, чтобы понять, что все, прозвучавшее в его голове за последние несколько минут — не взаправду. «Убирайтесь». Глаза застлали всё — и перед глазами явился свет.       — Постой, Акс! — сказал кто-то совсем рядом, очень громко и окружающе. — Не делай этого!