Астролябия

      — Ты не сможешь по… Проснуться, Акс! Слушай сюда! Мы не сможем и ты тоже не можешь разбудить тебя. Не пытайся… — на этом Йохан прервался, надолго. Акс и правда, действительно долго и кропотливо ждал, держа себя в руках, — ответа. Но его все не поступало.       Лучше сотню раз умереть, чем заснуть и проснуться. Сны… Он понятия не имел, как в них поступать осознанно, как из них выпутываться, не поддаваясь панике. Понятия не имел, как в них выживать… Но какой в этом вообще толк, покуда правы Йохан и Моа — его тело же просто сейчас уничтожат? Он ненавидел смерть всем, что было внутри его тела, внутри мозга, было когда-либо.       Неистовое непримерение. Это было оно — бессмысленно обсуждать, почему оно развилось в Аксе, и развилось ли самостоятельно от отсутствия активного сопротивления или, наоборот, развилось вопреки ему, или было реактивно развито разумом. Это оно, родившееся одновременно со смертью, с одиночеством, следовавшим далее, и с третьим из этих худших демоном, самоосознанием, вылепляло из него все, что имелось теперь.       «О, пора в очередной раз задать этот сраный вопрос — почему?» Потихоньку ровно настолько, чтобы заметно стало в тот момент, когда шанса остановить или предотвратить что-то в проклятом сне нет — когда уже само твое понимание останавливает от предотвращения и препятствует другому пониманию. И если первое понимание может быть выброшено тебе с борта, как спасательный пустой ящик, как бочка из-под вина, то второе понимание, которое тут же теряется, отбирает твои ориентиры и ветром отшвыривает корабль, за которым положено следовать. Наверное, это и самое неприятное во снах — тут-то и разделяется, как решил Акс, любое мыслительное течение на несколько потоков.       Бум!       Есть такое, которое несет полное, прозрачное и совершенно четкое, знание чего-то, что предполагается самой сутью мозгов (даже таких недалеких и беспомощных, как у него), и оно заключается в том, что когда во сне видишь что-то, то непременно выполняешь некоторые умозаключения по поводу его сущности и сути. Это то же самое, что стоять в реальном мире перед чем-то обыденным и просто смотреть на него, но, может быть, и не обыденным. Если вдруг ты понимаешь, что под тобой вовсе не полое бревно, не приконченная в два счета каким-то пиратом, а может целой их оравой, не изготовленное где-то в Вихории, не завернутое в меха для отправки в Баабалл, перехваченное кораблями с рваными парусами, бродящими по волнам уж сотню лет, полностью перестроенными и состоящими целиком из заплаток, а что-то, возможно, склизкое, полужидкое-полутекучее, полумертвое-полуразумное, но отчетливо видимое — то тебе уже никогда не догнать тот корабль.       Бум!       Есть другое, которое является сугубо сомнением, порождаемым после неуверенности — в тот момент, когда ты более всего отвлекаешься на нечто, облизывающее твою несуществующую плоть, прибивающее твою тушу, которой полагается быть невесомой, ко дну, к смерти. Оно нависает, а может быть и не нависает, как нечто невидимое и вечно оказывающееся за спиной. Такое, что его ни увидеть, ни услышать, ни каким-то образом почувствовать нельзя. Самое настоящее сомнение, которое вылупляется из скорлупы забвения тогда, когда мозгам есть чему удивляться, если так можно сказать — когда их выбивает из привычного положения дел. Тогда хочется прямо спросить: «А правда ли я в море вообще? Точно ли то был корабль, откуда скинули мне бочку, за которым я следую? Правильно ли я следую и следую ли вообще? Как это узнать?»       Бум!       Ну и есть, конечно, третье течение, наиболее буйное и притом глубинное — когда ты перестаешь понимать хоть что-то, а отдаешься целиком ему. Иначе не выжить — и в это по-настоящему веришь. То же самое, что просто закрыть глаза, вдруг понять, что ничегошеньки вокруг тебя не существовало ни прежде, ни сейчас — что ты то ли в свободном падении приближаешься к чему-то, то ли, напротив, отдаляешься, то ли просто висишь где-то, а может и как раз нигде. Но об этом всем даже не задумываешься — потому что не позволяешь себе под страхом смерти. А может, из-за чего-то более глубокого и первородного, чем страх — ведь он, в конце концов, также не существует в реальности. Страх — это, может, чувство, что если останешься на месте и не бросишься вслед за судном, пробиваясь сквозь волны, как, вроде бы, следует, то придет нечто с глубин и настигнет тебя. Без знания конкретно о том, что это за «нечто», откуда оно придет и когда — только лишь следующая из сомнений эмоция, заставляющая тебя двигаться и что-то делать, что-то менять, их практическая сторона. С каких пор ему вообще стали вновь сниться сны?       Бум!       — Акс! Акс!.. Останешься… Во тьме!.. Будь там! — допытывался до него Йохан.       «Верните меня отсюда, ублюдки!» — хотелось рявкнуть в ответ. Вообще он не прочь, наверное, был встать и орать во всю глотку, пока его баритон не сорвется, не скатится, как лавина с верхов, к писку, сипло-хриплому, как у пьяниц…       Бум!       «Постой!» Где-то уже это было пройдено, однажды это абсолютно точно не привело ни к чему хорошему. Именно такие мысли — именно такой настрой, всё это привело его сюда, увело прочь от задуманного плана. Столкнуло сначала с Афиной, позволило Йохану подобраться к нему невероятно близко, сыграть на чувствах, преуспеть в своем плане — а что получил Акс? Что вышло у Акса из задуманного? У идиота Акса, подставившего друга однажды и добившего его следующей попыткой, у тупого, слепого, недальновидного и почти докатившегося до пьяного безумия — так и оставшегося в тех горах одной из ледяных скульптур, что у него вышло, а? Отомстить за прошлые обиды безмозглым головорезам, чуть не умереть от рук магов, а главное — прийти к нужным умозаключениям уже после того, как ничего не исправить, через такие тернии практики и опыта, что невольно задумываешься о смысле достижения наперекор потерям. Наперекор тому, что самые близкие из людей погибают от ран, которые ты не умеешь обрабатывать — но ты до последнего винишь в этом или райницу, или бабку-знахарницу. И помнишь именно про раны в плече — но никак не о более серьезных, тех, что в животе.       Бум!       «Как же ты затрахал меня», — фыркнул он. Очередной «Бум!» — и окружающее пространство, хотя его практически невозможно было увидеть и услышать доселе, а только догадываться благодаря этим пульсациям, наталкивающим на мысли о том, что, скорее всего, сердцу сейчас совсем погано, стало сжиматься. Оно пожирало его, превращала в нечто меньшее, чем секунду назад, без остановки — но при этом оставалось вездесущим. Хотя… Что было странно — этого пространства ведь не было на деле, так? Всё в голове — и губительно лишь для головы? Всё внутри.       Вот и не осталось места, куда идти, хоть и были все направления доступны. Ничего больше не существовало? Как и прежде? Когда не на что опираться, когда знать, что всё начинается и заканчивается реакциями внутри черепа, в слепленных извилинах из рыхлых тканей, способных сложно реагировать на раздражения… Если вырезать глаза, уши и нос — мыслить не перестанешь, если отделить тело, нервы и даже некоторые части мозга от главной части — мыслительный процесс не остановится. Но что, если еще превратить в пыль окружающие вещи: будет на это всё равно голове или нет? Если изначально всё и зациклено на голове — и покуда та есть, то существует и сознание самого себя, и понимание, что нужно знать о чем-то еще.       «Точно». Пока что-то не дает знать нам о том, что управляет нами таким образом, что мы об этом не станем даже догадываться — так будет продолжаться вечно. Пускай так — с этим ничего невозможно сделать, да и проверить — тогда к чему мучить себя рассуждениями о том? Совсем другое дело — что в этом пузырьке создаем мы сами для себя, внутри своей головы, но так, что верим в его реальность.       «Покуда не существует для нас ничего, что определяло бы отличность состояния от текущего, то не существует и первого состояния. Крайне сложная для принятия, особенно таким, как вы, существам. Если бросить такого, как ты, в совершенно пустой пузырь, вообще не обращая никакого внимания на суть пузыря, но рассматривая отдельно именно твое сознание — то окажется, что твое сознание по сути своей ничем не отличается от того, которое еще не существует. Если совсем просто — нерожденный человек. Для него нет времени, нет гравитации, нет материи — нет ничего, что ограничивало бы его и вместе с тем давало рамки. Совершенная свобода, выливающаяся в безвольность… Так что ему нужна помощь.       Мы не представляем, что хранится там, за пеленой смерти, пусть она наступила, оборвав жизнь, или пребывает главенствующей сущностью, предшествующей рождению. Для такого сознания неизвестно совсем ничего — для него нет ни одного свидетельства о том, что оно внутри некого пузыря, что в этом пузыре есть что-то вроде правил, что оно само может создавать для себя правила. И это — главное… Это то, что ограничивает обычное сознание, как спинной мозг — головной, то, что привязывает вас к телу.       Только с посторонней помощью — с рождением — сознанию приходится создавать вокруг себя законы, чтобы следовать им, чтобы внушать и себе мысли о существовании, и другим показывать, что оно существует. Ведь не будь вокруг тебя других людей, других кусочков разума в мире людей — не будет и тебя самого, принимающего это как данность, как законы. Если не существует кого-то или чего-то постороннего — то для чего вам существовать, людям? Если в комнате, где нет воздуха, чтобы переносить запахи, нет света, чтобы показывать цвета, нет никаких предметов, чтобы показывать формы, нет в принципе никого больше — то откуда тебе знать, что там есть ты?»       Кто будешь ты, если окончательно откажешься от всего сущего, Акс?       — Да кто ты? — рявкнул Акс. Он открыл глаза — хотя готов поклясться, что не удавалось миг назад.       Подвал. Вот ведь богомерзкий дом… Где все?       — Ты как? — раздался голос с лестницы.       Акс лежал, как прежде, в койке, под белым тоненьким покрывалом. Точно такое же на ощупь и вид, как его рубаха, только порядком чище — а та, в свою очередь, валялась где-то у стены, скомканная и практически сразу же вросшая, как естественный лоскут кожи, в стену. Мокрый, как будто лежал под открытым небом с тремя слоями грузных туч, выливавших на него литры воды — хватило бы, чтобы наполнить весь подвал за час. Можно было преспокойно захлебнуться, если не проснуться. Голова болела так же, наверняка от дерьмовых снов, о которых он еще собирался поговорить с Йоханом и Моа.       Эти сволочи должны были ответить за все, что провернули… За всё, что проворачивали на протяжение последней недели — а Акс не сомневался, что каждый чертов сон можно преспокойно списать на их счет, удачный или не очень. И все эти миллионы глаз, и воспоминания, и сущий бред в хижинах… Все до последней секунды, проведенной во сне — они заплатят сполна, но точно не ради мести, а ради того, куда Акс направлялся.       — Что ты вопил там? — крикнул он Йохану, появившемуся, спрыгнув с лестницы и выдав смешок при виде подвала и единственного подвального чудища, как в детских сказках термийцев. Так смешно — обделаться можно!       Нехило ему досталось от проклятия. Скорее всего, эти смешки, продавливаемые через горло и зубы, хорошенько сказывались на сердце. Если Акс не ошибался, Йохан пять лет назад был вполне себе здоровым на вид, совсем немного, может, сутулым. Ныне же его плечи невозможно было отвести назад, спину выпрямить — сказывалось, несомненно, баловство с превращениями и прочей магической хренью, с которой Акс никогда не стал бы иметь дела именно по вышеприведенным причинам.       Что заставило Йохана так гнаться за ним? Неужто месть? Злоба за то, как досаждал Акс гильдии? Неужто его ничему не научила участь старейшины или кого угодно, кто был одержим этим гадким проявлением злости, гадким не для всех вокруг, а в первую очередь для самого себя? Но он ведь был неглуп, как и Моа — и тот позволил, хотя бы как врач, делать такое с собой?       Акс был, кажется, совсем нагой — бедра прилипли к друг другу у самого паха, к ним же приклеилось все, что заключалось между. Подмышки натерлись еще больше и щипали, задница промокла и запрела настолько, что страшно было шевелиться. Но, самое главное, мышцы горели так, словно он только-только выбрался из колючкового леса на своих двоих, а не на плечах Йохана, не перележал основную стадию терзаний от разъедающих уколов и стягивающих огней в плечах, локтях, между ними и ногах, начиная от тазобедренных суставов и закачивая большими пальцами ног. Но койка оказалась мягкой и ровной — так что спина чувствовала себя неплохо. А главное — голова… Кажется, спинной мозг связан с головным намного больше, чем казалось прежде. Так или иначе, раздвоения мира не наблюдалось — и на том спасибо.       Странно, что он стал ему помогать. И еще больше Акс не доверял словам о том, что всему причина — просьба Йохана, совсем не с таким старанием работают люди, решившиеся на одолжение другим. Выражением «спустя рукава» никак нельзя было описать ощущения после этой операции, пусть она и была наверняка проведена со вмешательством магии… Но, думалось, не задействовать ее означало резать и копаться в нервах и костях — а хоть кто-то это умел из тупоголовых медиков? Не их вина, может, в том, что предшествующие им решили полностью положиться на помощь волшебных ублюдков, но их виной было отсутствие сомнений в этих методах. И Йохан ничем не…       — Не слишком дергайся. — хмыкнул Йохан. Его бледное лицо выглядело таким же изнуренным, как день назад, сразу после превращения. Хотя вряд ли оно теперь вообще менялось в лучшую сторону. — Там шов хоть и маленький совсем, но разойтись все равно может.       Брови сами собой взлетели наверх — но Акс сердито это проигнорировал и послушно лег обратно, прикрывшись простыней. Желтовато-зеленоватый свет, падавший теперь повсюду, освещал весь пустой подвал, в отличие от подставного и дерьмово выполненного сна, но не придавал ни грамма уютности. Каменистая коробка с металлическими вставками и десятком коек наводили не только страх оказаться погребенным здесь, но еще и какое-то тошнотворное недовольство затхлостью и небрежностью помещения. Если помирать — лучше уж на улицах родного города, чем здесь.       Значит, надежда на Моа есть?       — Для чего он вылечил меня? — проворчал Акс.       — А? Ты про Моа? Я попросил его, чтобы ты не умер, хах. — Йохан подошел и сел напротив, на стул. — Мне нужно было попасть в твою башку. Только вот вернулся, ходил за снотворным.       — Зачем? — мрачно представил Акс. — Я уже понял вашу задумку. Я понял, что вы хреново… Хотя я и не знаю, как, но хреново строите сны. Даже эту комнатку не постарались сделать правдоподобнее. С чего у вас должно получиться еще раз?       — Ну… Если не получится еще раз — я буду по-другому пробовать, — сощурился Йохан. — Думаю, ты даже догадываешься, как, хах.       «Ублюдок», — Акс сжал кулаки.       — Ну или ты можешь сам всё рассказать… Хотя навряд ли ты знаешь. Поэтому я и решил, что лучше и быстрее всего будет сделать то… Что делал Джек. Помнишь, как это было? Помнишь, что он делал?       — Я не понимал и не понимаю, что он делал. А ты надеешься понять все-таки? Смотри, не надорви голову, кусок дерьма. Может, еще превратишься в своего папочку?       — Увы, для этого нужна довольно увесистая часть тела, а его не нашли… Так что да, я попытаюсь. И, думаю, получится… — он пожал плечами, не переставая тарабанить пальцами по другой ладони.       — А если я вас всех убью?       — Ты можешь попытаться, ха-ха! Но учти, что у меня есть сердце мага — а оно дает некоторые преимущества, да…       — Ты все-таки не избавился от них? — Акс с трудом сдержался, чтобы не впасть в истерику. Смеяться или плакать, а может — одновременно все. — Все-таки ты похож на Джека гораздо больше. Ложь ради своего дела — первое дело?       — А что мне делать?! — вдруг воскликнул Йохан. Его шея вздувалась широко, покрываясь венами, но недолго — отрывисто вздохнув пару раз, он успокоил себя. Видно, во сне он был таким нервным потому, что должен был как-то его контролировать. — Он пытался сделать из меня тебя… Получилось только то, что я начал понимать свои сны, управлять ими… И чужими тоже. Я один раз забрался в его сон, знаешь, что он сделал мне? Он единственный раз в жизни похвалил меня, чтоб его!.. И всё. Ни единого слова сожаления о моей жизни — он сжал ладони в кулаки, уставившись на них.       Акс почувствовал что-то знакомое в его словах. Что-то, похожее на обязательную для каждого мужчины, ставшего отцом, манеру поведения. Порок каждого отца, так его следовало бы назвать — становление главным врагом всей жизни неосознанно, на каком-то подсознательном уровне, при этом с оправданиями вроде «это все для тебя, ради твоего блага».       — Но что мне было еще делать… Я не знаю больше ничего — только как выпытывать из людей кое-что… Да то, что ты, сволочь такая, оказался в сто раз ценнее для моего отца, чем я — а отчего? Ты не выполнял заказы десять раз… Начиная с двенадцати лет. Ты не находился под его опытами несколько лет… Что ты вообще делал? Что ты сделал, чтобы заслужить то, чем обладаешь?       — Ты кретин, выходит? Ты думаешь, что я приходил к своему дяде, после того, как нас с Афиной бросили подыхать родители в Термии, чтобы получить тьму? Ты думаешь, я хоть что-то знал когда-то о тьме? Да ни в жизни, мать твою! Я до последнего не знал, что он делает! Пока он не сказал мне идти спать, а я заснул — и попал туда! Понял, что не могу спать, не думая об этом, что не смогу вообще представлять хоть что-то, кроме нее, повиноваться ей, чтобы не умереть в этом же сне! И только потом я уже понял, что делать нечего — придется учиться ее сдерживать, чтобы она не поглотила меня…       Йохан поднял глаза на него. В них читалась знакомая ярость — взятая из Ям’Суф, а может и еще откуда раньше. Но Акс, пожалуй, и сам воззрился на него не менее страшно. Он чувствовал, как капельки пота стекали по бровям — и попадали ровно в глаза, упиравшиеся веками так, что ресницы чуть не перемешивались с бровями. Дышать было тяжеловато, и сердце, как прежде, билось меж легких в небольшой агонии.       Акс оскалился и продолжил:       — Я бы ни за что не хотел получить эту херню себе. Мучиться по ночам и каждый день? Я бы ни за что не хотел и знать твоего папашу, не хотел знать тебя. Не хотел, чтобы меня бросили или бросили Афину. Чтобы кто-то умирал ради меня, ох черт! Я не хотел бы, чтобы я родился, если бы уж знал!..       Он сощурился, моргнул, и заткнулся. Еще слово — и вылетит заодно что-то, что не должно. Не положено проявляться тому непрошенному веществу, которое своим присутствием выбивает из строя всё — чертовы слезы. Он шмыгнул носом — такое чувство, будто потянул густой пыли в этом сраном подвале — и выдохнул, зажав простыню еще сильнее меж рук и тела.       — Когда подействует снотворное? Я тебе ничего не смогу рассказать, даже если захочу, хотя это и вряд ли что-то изменит. — он закрыл глаза.       Йохан немного помедлил.       — Через пять минут.       — А зачем разбудили вообще?       — Чтобы ты смог лечь так, как будет удобно твоему телу… Только так сон будет крепким.       — А чего ты там орал? Что-то про то, что я не смогу проснуться? — произносил Акс, сам не зная зачем. Потолок давил на него, как будто медленно приближаясь — но стоило моргнуть, как все вставало на свои места, и расстояние до камня оказывалось обычным. Тусклые фонари оставляли яркие блики на краях глаз — и те все никак не проходили.       — Разве?.. — пробормотал Йохан.       — Перенести тело? Про что ты вообще говорил? Для чего? — поморщился Акс. — Что у тебя с памятью, чтоб тебя? У папаши хорошая была, вообще-то, хотя ты на него и правда мало похож. — он спонтанно повернулся к нему. — Он помнил от начала до конца всю ту гребаную книжку с мудростями монахов. Откуда она у него вообще?       — Откуда… Мне знать? — отмахнулся Йохан. Он сидел, глядя в пол и положив руки на колени.       Акс поглядел на него, подумал о Джеке, о том, зачем тому была книжка, и какая была у него идея. Ведь именно таковая имелась у сумасшедшего, а не какая-нибудь глупая цель… Но только в голову ничего не шло.       — Зачем тебе узнать, как Джек подарил мне эту тьму… Хотя лучше сказать будет впихнул ее в меня.       — Он не впихнул ее, а открыл ее в тебе. И мне нужно знать, как. Мне нужно знать, как в обычном человеке пробудилась магия — ведь это точно не делается пересадкой органов. И это точно не то же самое, что рассказывают врачевателям о магии — они просто, как обезьянки, научившиеся подбирать правильные карточки, показывают их другим… И делают это по указке, но не понимают сути.       — Красногрив их раздери, этих медиков… Но с чего ты взял, что у тебя выйдет? С чего ты взял, что это не именно из-за того, что я — это я? Вдруг я и есть маг? — губы Акса растянулись в ухмылке. — Сейчас призову красногрива и он тебя сожрет. Просто узнаю, кто восстает против нас?       — Я был в твоем сознании. Ты точно не маг, я бы это понял, — раздраженно отвечал Йохан. — Какие красно?..       Акс приподнял брови, все еще воображая в основном, какие мотивы могли быть у Джека, но тут отвлекся. «В каком смысле какие красногривы?» Он глянул на ладони Йохана — те спокойно лежали на коленях. Сами колени тоже не дергались вверх-вниз.       — Говоришь, ходил за снотворным?.. — протянул он, внимательно глядя на плащ.       — Да, а что? Тебе интересно, отчего ты через минуту заснешь? Ха! — хохотнул Йохан, который не смеялся последние два дня, в который раз.       «Перенести тело во тьму?.. Минута?» Акс лег на спину и закрыл глаза. Что-то ему совсем не нравилось, что с Йоханом. Что-то ему это сильно напоминало… Такие странные ощущения — когда нет даже мысли о том, о чем следовало бы их иметь.       Минута, всего одна минута. Ему совершенно точно следует обратить на это внимание. Обратить внимание на то, то плащ из дерьмовой кожи, воняющей неизвестно чем, не издавал никаких запахов и был сухим, не давая и намека на то, что Йохан выходил на улицу… Но это ладно — он мог послать кого-то, мог поменять плащ… Небрежный ко всем вещам и тем более уходу за ними?       Что еще? Мысли сбивались в кучу и закручивались в воронку, особенно мешала эта минута. Йохан спокойно сидел на месте. Говорил так уверенно. Смеялся. Если бы он знал его версию из Ям’Суф — то не возникало бы никаких подозрений, но теперь… Где Моа? Почему нет врача, зато есть он, Йохан? Зачем он пришел? На все это можно было дать какой-то правдоподобный ответ, но спрашивать Акс не собирался.       Что за голос говорил с ним в остатках сна? Это был он сам? Но он о таком прежде не думал. Оставалось, наверное, секунд тридцать.       Почему Йохан достал Акса, почему он следил за ним так долго? Вся его логика сводилась к оной вещи — ему был невероятно обидно за то, что он не пригодился раньше ни отцу, никому. А дальше ему, выходит, и некому было пригождаться — когда Акс убил Джека… Стоило ли это того, чтобы выслеживать два года того, на кого обозлился, а затем пытаться понять, из-за чего тебя не ценили? Для кого-то — вполне, но для Йохана, сына Джека, родственника Акса…       Двадцать секунд. Зачем ему тьма? Что он будет с ней делать, кроме того, что убедится, что никакой человек не может владеть магией, если только это не проклятие? Неужели это то, чего может хотеть тот, кого променяли на то, чтобы однажды этого добиться — повторять все то же самое, выглядя поистине жалко? Гробить людей и себя?       Десять секунд. Моа. Почему нет Моа? Неужели Моа позволил бы такому случиться? По просьбе ли Джека он приложил столько усилий, чтобы спасти Акса — а до этого Афину? Наверняка он пытался спасти Чеда, но Йохан не разрешил этого сделать, и тогда-то и произошло что-то, что теперь не позволяло ему оставаться в стороне.       — Спрошу еще раз, — прорычал Акс. — Кто ты такой?!       Йохан удивленно поглядел на него. Он отвлекся — а значит это тот момент, когда есть единственный шанс что-то изменить. Вот что это за странные ощущения — что от него скрывают всё, что скрыто за стенами комнаты, а еще то, что не возникает даже мысли проверить, не спит ли он.       — Кто — я? А может лучше задаться другим вопросом? Ведь ты и так прекрасно знаешь ответ на этот.       — Что ты несешь?! Откуда я могу знать?       — Ох… Даже если ты думаешь, будто не знаешь, это вовсе не значит, что так оно и есть. Ты не помнишь очень многого из того, что знал когда-то! Но вот… Кто ты? Вот этого ты не сможешь узнать, сколько память не восстанавливай.       — Что значит, кто я? Я — Акс! Я знаю о себе все! Я знаю, черт тебя раздери, каждую свою мысль, если ты об этом. Может я и не всего помню, но… Я знаю, какие у меня в голове эмоции! Какие там сраные демоны и откуда они! Я знаю, чего я, чтоб тебя, хочу!.. И чего я боюсь!       — Ох, вот как, — вздохнула тварь. — Что ж… Именно поэтому я и говорю, что тебе никогда не узнать ответа. — он увеличился в размере с тех пор, как начал этот идиотский допрос. — Я спрашиваю тебя не о том. Я спросил… — его существование обтекало Акса по всему телу, по всем выпуклостям и впадинам, по каждому волоску и капле слизи. Его присутствие означало, что он не потерпит больше никого, кроме себя, и раздавит всех чужаков. — …Кто ты?       — Я тебя убью… — выдавил Акс настолько жалобно, насколько позволено крошечному комочку мяса с путаницей нервов. Или даже еще более микроскопическом ошметке мозговой ткани, где всего лишь одно иллюзорное мгновение еще теплится жизнь.       — Ты — это твои страхи? Желания? Не смеши меня! Ты — это твое тело? — проникал внутрь всего вокруг тот. — Ты — что вообще такое по сравнению со всей жизнью? Выкарабкался из абсолютной пустоты, или вырос из двух клочков тел родителей? Вырастил себе руки и ноги в огромном, чужом мире? А вместе с ними и свое жалкое эго внутри бездонной психики? Быть может, эго — это ты? Острие в бесформенной жиже, что рвется к лживой осознанности?! То, что копьем защищает твое тело, уцепившись за него как за спасение?! А ведь от тела тебе и вся боль! Ненависть и одиночество — от них ты убегаешь, прячешься в теле?!       «Нет… Нет! Оставь это! Не думай об этом! Так он тебя просто раздавит! — вопил самому себе Акс. — Думай о его подсказках! Используй это время!»       — Ты — то, что останется в «душах других людей»? — язвительно и невероятно больно разжевывала тварь. Акс приказал себе думать о перенесении своего тела из этого мира. — Более жалобного к самому себе дерьма я не слышал… Ты правда так думаешь? Тебе правда настолько жаль самого себя?! Ты — набор лживых картинок о том, что тебе было дорого? Это они тебя сделали тобой?! Да что там дорого, просто-напросто когда-то вызвало у тебя эмоции?! Все те мгновенно исчезнувшие осколочки пространства?! Звуки и запахи? Набор частиц?.. Может ты — кучка эмоций, которыми ты когда-то испражнялся?       «Перенести тело из мира… Как?» Если он переносил тело, когда пребывал в реальности, задерживая дыхание, потому что практически врывался во тьму без спроса — то как быть теперь? На ум только сейчас пришла мысль о том треклятом вдохе, который он сделал, сражаясь с разбойниками, на выходе из Термии. Один вдох — и лечение насмарку?       — Ты — это твои цели?! Ха-ха-ха! Вроде Астролябии? Или, может, жизни Чеда? А что, легко ты с ними расстаешься! Как, например, с жизнью Афины! Не вяжется как-то у тебя с твоими «грандиозными целями»! Точно так ты и поменял бесконечную тревогу на глупый, животный страх! И теперь ты думаешь, что невозможно спастись ни от боли, ни от ненависти, ни от одиночества?! Это — ты? То, что выблевывает подобные мысли одну за другой и тут же жрет? Ты — то, что жрет самого себя, не давая сделать это другим?!       Акс крепко зажмурился. Наверняка он где-то лежит, не подозревая о том, что ему грозит смерть. Наверняка он вообще не подозревает о том, что ему грозит на самом деле, если смотреть с точки зрения тех отдаленных, фундаментальных пузырей, про которые говорило это существо, прикидывающееся Йоханом. Так что же?       Правая рука потянулась к груди — и шлепнула по ней, мокрой, чуть вздрогнувшей от воссоединения двух шрамов. Они были совсем разными. От ладони исходила злоба, ненависть, страх, выгравированные как клеймо, а на груди вместо шрама словно зияло отверстие. Всё вокруг, все привычные картины, привычные цвета, формы, будто облезающая кожа, слетали с пространства вокруг, обнажая их.       Только сейчас Акс подумал: ведь тьма — это вовсе не другой мир. Верно? «Верно, чудовище, имя которого мне неизвестно? Именно ты и натолкнуло меня на эту мысль». Тьма — это всего лишь другой угол обзора на привычные вещи, который мог быть развит исключительно в таком практически уничтоженном жизнью человеке, как Акс. Бессмысленно обсуждать, почему тьма родилась конкретно в Аксе — ведь именно то, что он является собой, и стало причиной для ее рождения.       Он лежал на койке, считая про себя в отрицательном направлении: «Минус один, минус два, три, четыре…». Над ним витало, скользя отростками, похожими на щупальца, ярко-красное чудовище. Тьма застилала отвыкшие от нее глаза, преобразуя и валявшиеся здесь тела Моа и Йохана и еще двух людей, и перекрашивая в черный каменистые стены, и вея адским холодом. «Это ли не ад, Джек? Такой, который ты сам мне подарил!»       — Ты понял, — существо издавало мерзкие чавкающие и клацающие звуки, будто кто-то разделывал тушку, весьма массивную, с пристрастием. Или это были звуки шипения и шуршания? Они постоянно менялись, но Акс почему-то понимал всё. — И понимаешь. Это благодаря тому, про что я тебе рассказал. Вижу, тебе удобно представлять меня бесформенным монстром, мужского рода. Ох уж эти людские мозги — но пусть будет так.       Акс вдруг понял, что вполне может позволить себе дышать. Сны, видимо, и правда в этом плане гораздо удобнее — в разы свободнее можно чувствовать… Хотя он наверняка будет ненавидеть их до конца дней.       Он прыснул вновь, не заметив, какую глупость сморозил. «До конца дней? Тех, которых осталось меньше, чем монахов?» Да, кто-кто, а он бы мог и постыдиться таким разбрасываться.       — Вы забрали у моих родителей жизни… Ваш этот дерьмо-Абаддон, зачем он вам, раз уж мы разоткровенничались? — поинтересовался он деловито, но сквозь зубы.       — Жизни? Они сами отдали их.       — Это и так известно, куча ты навоза! Но вы дали им возможность это сделать! Вы заставили их поверить в то, что им можно так делать!       — Это можно делать всем. Все сами управляют своими жизнями, Акс. — из огромной массы слизи начал выделяться один небольшой ком… И это можно было бы назвать неожиданным, если бы Акс не проиграл это в голове в то же мгновение. Из кома появилась человекоподобная фигура, с совершенно лысой головой и телом, зелеными глазами и без одежды, но без гениталий. Всё как полагается. — И своим видением всего вокруг. Как ты сейчас.       — Вы запретили мне спасти сестру! — дрожащими губами выговаривал Акс. Получалась наполовину разборчивая речь, иногда сходящая на хрипящие звуки.       — Это неправда. Всё зависит от умений и знаний врачевателя, который выполняет операцию. Кто угодно может использовать те нераскрытые крупицы сознания, что есть в человеке, чтобы использовать как магию. Все используют магию так.       — Что?.. — опешил Акс, но не растерялся. — Пусть даже так!..       — Ты не сможешь больше задавать вопросы. Настала пора всех вас убить — я не нашел ни одной причины, — ровно, как машина, произносил слова маг, — оставлять вас в живых. Магия больше не будет проявляться ни в ком из людей. Я сомневался прежде, следует ли убивать тебя и всех этих людей, но сейчас я вижу, что не будет в том никакой разницы для мира — к счастью, а значит, все пойдет дальше по нашему плану.       «Хрена с два тебе, урод», — огрызнулся Акс. Но что теперь он мог противопоставить магу? У него имелись голые руки и только.       «Что же есть у меня?» Он посмотрел вокруг, стараясь не цепляться за вперившийся взгляд мага — а тот прямо дырявил его, как копье. Комната, тьма, маг… Что можно использовать — за что можно хоть ухватиться?       — У тебя не выйдет! — рявкнул Акс, пытаясь соображать на ходу, что сказать и что сделать. — Пока ты в моем сознании — тебе это не светит!       — Так ты снова понял, — маг ухмыльнулся. — Ну и что же с того? Разве знаешь ты, как противостоять подобным мне? Вам удалось подчинить в который раз мага, с помощью сознания и тьмы — но думаешь, это тот мир, который наделяет тебя силами?       «Что он говорил там? Рамки? Законы?» Совершенная свобода — вот оно! Он зажмурился — и представил это: как всё вокруг исчезает. И время, и гравитация, и материя — вообще всё…       Ох… «А вот и ошибка», — раздалось в голове. Хотя то был не звук, а просто знание, что непременно так и должно было случиться.       Вокруг не было совершенно ничего — ни камней, ни коек, ни мага, ни тел. Ни его собственного тела. Он оказался абсолютно беспомощным — и понятия не имел, что теперь делать. Он просто витал в пространстве невесомой, незначительной, но единственной существующей частицей сознания, которая постепенно начинала теряться в себе. Подступая с задворок, забвение надвигалось на него волной, прорвавшей плотину — и быстро сгребало под себя всё сущее. Но… неважно, если исчезнет что-то вроде воспоминаний об Афине или Чеде, верно?.. Ему нужен был только оппонент.       Вот он — маг. Как ни в чем ни бывало, в той же позе, не отрывая взгляда, на черном фоне пустоты. Акс напрягся еще — и смог увидеть самого себя. Это, наверное, замедлило его исчезновение.       — Чем меньше законов вокруг тебя, тем меньше у тебя причин существовать.       «Да заткнись ты!». Это будет театр для них двоих — точно как дружба, только с совсем другими сценками и стилем. В театре есть свои правила, и их надо придерживаться — но на этот раз не для того, чтобы получить больше оваций и восторженных выкриков зрителей, и даже не для того, чтобы просто поучаствовать в нем. Всё для того, чтобы выжить и одержать победу — нужен такой театр, в котором Акс этого добьется.       Нужен один-единственный удар, чтобы раз и навсегда покончить с магом. Чед бы так и действовал… Верно ведь? Когда он уничтожил рогатого мага во сне… Акс уже плоховато это помнил. Чертов Чед! Почему долбаные эмоции преследуют его даже здесь, во сне, где потерян контроль и отобрана власть? Почему у людей нет власти над его собственными чувствами?       Он представил обычный мир — Медею, где-то в Циклонии, в пустыни. Бесконечные бежевые холмы, устремляющиеся к горизонту, группы глыб всевозможных раскрасок и узоров, и кусочки коричневых кустов. Они были совершенно равны здесь, под одинаковой угрозой.       Кусты, похожие на мотки веревки, свисающей откуда-то сверху, переплетающейся и спутанной, притом, как знал Акс, вонючей до такой степени, что наповал вырубают людей. Они зашуршали — предзнаменуя появление тех тварей, которых боялись, как огня, южане — о которых рассказал когда-то ему Джек.       Красногривы похожи на лошадей, но с лапами такими, что принадлежали бы какому-нибудь огромному ящеру; у них змеиные спины и клыкастые пасти. Они могут в два счета перекусить тебя пополам, разодрать еще напополам, а потом заглотить и идти отдыхать в кусты. И спасение от них — пустыни: пещеры или ущелья с людьми, по правде говоря, выдолбленные в скалах самими красногривами. И, по правде говоря, если спрятаться от красногрива в пещере означает попрощаться с убежищем для всего семейства, ведь чудища обязательно прогрызут в скалах ход туда. Не спасут даже смертельно опасные для них пары масел в ногах, благовония в воздухе и жидкий металл, ручьями бегущий внутри гор… По словам Джека.       Показался красногрив — и вместе с ним вылезла ухмылка мага. «Что смешного, раздери тебя?» — запаниковал Акс.       — Ты все никак не догадаешься, — маг вздохнул. Он подозвал к себе красногрива — и тварь послушно потрусила к нему. Он положил руку ей на голову, сдвинул к огромным вытаращенным глазам, налитым кровью, и прикрыл веки. Тварь даже не шалохнула свисающей гривой, напрочь забыв о защите. — Так вот про кого ты говорил… И кто тебе сказал, что это красногрив?       Акс ошарашенно молчал. Он думал, что удастся убить мага, создав такую ситуацию, где опасность будет грозить им обоим… Но как он приручил красногрива так быстро?       — Кто-то рассказывал в Баабалле, на площади, когда я проходил мимо, что на Ям’Суф напала целая стая этих красногривов и порвала всех до единого… Я все думал, с чего бы им нападать на них и убивать всех разом? Тем более что там должны были оказаться только те животные, которых создала аномалия времени, для кормежки, потому что возвращались они домой… А может, и мы постарались немного. Обычно мы кормим их у себя, в Баабалле, но те были южными, специальным видом, выросшим на воле и без магии… На севере, слышал, называют вуфами, на востоке — беорнами, и самое смешное — описывают каждый раз по-разному. А ведь это все одно и то же.       Он положил ладонь на голову Акса — и склонил ее к самой земле, вдавив лоб в сухую песчаную почвву. Подо лбом что-то шевелилось еще миг, но быстро отмерло и смешалось с пылью. Вокруг его лица из мелких дырочек в земле принялись вылезать один за одним мелкие многолапые насекомые и присоединяться к суете тех, которые уже были здесь, и видели смерть собрата. Они ломкими, неестественными движениями крутились туда сюда, пока один не начал наконец кружить вокруг головы Акса. И постепенно за ним следовали все остальные, образуя собой воронку смерча.       «Да сколько можно уже?» Он совсем потерял концентрацию — и на миг будто выпустил вожжи из рук. Яркая вспышка взорвалась перед лицом — и ослепила, вытеснив всю черноту светом всех оттенков, разлетевшимися во все стороны мощными потоками. И потоки принялись вращаться, кружиться, повсюду — как струи воды, запинающиеся о всевозможные пороги.       — Нет разницы, кто и как их видит — они остаются чудовищами. Хоть старый монах, если он старый сейчас, имевший дело с магией, хоть любой из его «детей»… Сколько их там осталось? Чудовища всегда остаются собою, потому что они не обладают сознанием.       Вместо мага нависло нечто, чьих границ он не видел. Только бесконечные вращающиеся и меняющиеся друг с другом местами щупальца, ниспускающиеся откуда-то сверху, и кристаллическая поверхность, отражающая его, Акса, в тысячу различных образов. И множество меняющих форму, уменьшающихся до невидимых и расширяющихся до загораживающих все остальное, поверхностей.       У него сперло дыхание, а вожжи все уносились вдаль вслед за конем, корабль отдалялся и отдалялся. Он тонул, постоянно сам каким-то образом перемещаясь вокруг того, чем оказался маг, в свете. Не мог дышать или видеть или думать — ничто не помогало сопротивляться. Проходила целая вечность, пока он тонул в абсолютном непонимании и крошечности.       Как же он был глуп — все вожделел пробуждения, проснуться и вылезти из-под одеяла, уткнуться глазами в свои картинки, в свое дерево на потолке, подсвеченные утренним Люсом. Как сладко и тепло было обманываться… Замазывать себе глаза, будто есть крошечная возможность оказаться ребенком, который если не заснул на несколько дней или лет, то, по крайней мере, умер… Но до конца он, разумеется, в это не мог поверить — не настолько, чтобы перестать паниковать и закладывать взор беспросветными отчаянными попытками утихомирить страх. Насколько сильно зависели мозги от тех мест, где росли, и тех, где им причиняли боль. Настолько же и от того, что говорят детям родители, особенно если постоянно, особенно если после этого исчезают, не оставляя никаких пояснений своим дурацким словам. «Завтра будет добро». Он со все большей частотой вспоминал Эйбель в последнее время, а вместе с ней — и дом. Порывался вообразить себе дом и раствориться в нем, став его частью, слившись со стенами, отныне и впредь являясь призраком, что будет поджидать самого себя, маленького, в темноте, наблюдать мертвыми глазами сквозь щепки и щели меж досками, тянуть руки по ночам — делать именно то, отчего кровь стыла в жилах десять лет назад. Вырастить из своего позвоночника дерево… Но он ведь знал, что единственные, кто обитают в его стенах — это пауки? Пауки, которые могут оплести коконом лицо и залезть в уши, но не более? Или все же так ему хотелось думать, чтобы не дать знать себе о своём безумии — о том, что это не он с собой сделал все, веря в то, что ничего не произошло?       Необязательно даже когда-то оказаться в той каменной темнице, увешанной гирляндами из цепей и защемленных ими орудий пыток, где тебя схватили и всунули в пасть надругательства над телом и насильственных мук; в королевстве вырванных желтых грибковых ногтей, черных крошащихся зубов, отрезанных кривых пальцев, пропахших порохом и кровью, раздавленных яиц и голов, разорванных суставов и жил; один на один в доме с собственным безумием, но без связи с разумом или чем-то разумным, но не таким, как собаки или даже чудовища, а чем-то, имевшим прежде рассудок, но отрекшегося от сей ноши; в сотканном из родственного семени и родственной пролитой крови гнезде, вылепленном, как из дерьма, жилище, источающих утерянный рассудок. Только представлять себе это в то время, пока ломают хребет чему-то стержневому, центральному в твоей голове.       Это нужно? Акс возвел разум к существу, заполнявшему собой его сон. Уходящее в черное небытие бесформенное, неправильное создание… Нет, не создание. Создание может быть чьим-то, а это — чудовище. Зелень, изгибающая лучи света, тянулась к нему совершенно нехотя, даже без видимого желания — только за счет того, что Акс был здесь. Оно, как среда, как мир тьмы, волновалось и сопротивлялось, только не вонзаясь холодными иглами, а как-то иначе, неописуемо, но пугающе необратимо.       Пока его сердце не выпрыгнуло из груди — он вновь ощутил гнетение, поступающее и со всех сторон, и изнутри к сознанию, хотя наверняка так было просто удобнее представлять себе данное ощущение, которое не могло вызывать ничто иное в мире человека, живущего и не сталкивающегося с этой чудовищной магией. Это то же расширение, что донимало его однажды — как будто дарование слепому не то что зрения, а еще шести чувств сверху врожденных, хотя и такое сравнение слабо и неправдоподобно описывает ощущения. Ведь органы чувств — одно, а сами мозги, само неосознанное понимание, которое преодолевает в два счета любое сопротивление, обходящее любой защитный механизм — оголяющее его и кладущее под операционный нож.       Повсюду родилась жизнь, её величайшее разнообразие, первоначальное и древнее (хотя вряд ли здесь вообще можно вести речь о возрасте) струящееся протекание, неподвластное ничему. Что-то подвластно, безусловно, времени, что-то — пространству, что-то — неизвестным зарождающим причинам, о которых никогда не узнать человеку. А что-то совершенно свободное, не имеющее границ, не имеющее ни причин, ни следствий, которые когда-либо смогут стать понятны человеку. Шлейфом за кишением необузданной предельно мелкой, но в тысячу раз более значительной и коренной, чем любое творение человека, изнанки тянулись словно бы разветвляющиеся фрактальными узорами трепетания и дыхания жизни. Об этом говорил маг? Сколько уровней перед ним? Должно быть, нескончаемая масса наслоений, расходящихся во всех направлениях и временах… С какой стороны ни глянь — неповторимое нечто, располагающее своей особой жизнью и скрывающееся от всех остальных, потому что будет чужим для тех. Всё превращалось в такую мешанину, неподвластную полоумному мозгу Акса, будто весь воздух на планете пытаются сжать и уместить в его легкие, мало волнуясь о давлении, предвосхищающем кончину всего, что обладает какой-никакой жизнью, на Медее.       — Вся жизнь — это неисчерпаемый хаос, воссоздать законы для которого не может никто. Человечество когда-то сможет вывести правила для растений и животных, согласно которым предугадает все их существование, маги — видят судьбу человечества на всех уровнях… Как в окрестностях одной личности, стоящей, как ты, напротив меня — так для целого вида сознания, которым вы обладаете. Мы неподвластны времени, мы неподвластны пространству, но мы — не все здесь, нас лишь одна и, противоположная ей, другая сущность, а о количестве речи идти не может, как и о продолжительности существования.       «Для чего ты мне это рассказываешь?» — свирепствовал Акс, хотя — громко сказано. С тем ужасом, что творился в его голове и резко разуплотнившемся мозгу, он только машинально отвечал первое, что приходило в голову, что привыкло там появляться и пребывало наготове вечно.       — Ничего не изменится для нас даже тогда, когда Медея исчезнет. Нам нужны вы лишь для одного — для того, чтобы быть творцами. Чтобы быть теми самыми богами, о которых вы так страстно мечтаете, той стеной, которая отделяет вас от сомнений практически всегда. Для нас вы — наиболее подходящий вариант жизни, предыдущий по ступеням, отделенный как раз своим восприятием течения времени. Скованные причинностью Вселенной, которую видите. Но, как и все, мы живем ради получения собственных идей и следования им — а идеи полностью состоят из тех ощущений, которые предписывает сознание.       «Выходит, не такие уж вы и сверхсущества?» — поразился Акс. Идея — она есть у всего, но понять её выйдет далеко не у каждого, тем более когда речь идет о таких пропастях в эволюции или что это, черт возьми, такое, раздрабливающем существ.       — Но та жизнь, к которой я принадлежу, не может охватить все то время, что есть в мире. Ты наверняка не знаешь, каково это — верно? — в неизвестно как передающейся информации мелькнуло что-то, напоминающее эмоции. — Ты наверняка хочешь узнать, верно? Как и я. Ведь есть сущности, способные воспринимать мир куда правдивые. Мы — все равно что отражения в таком кристалле, где очень-очень много граней. — его силуэт стал сужаться, и, кажется, Акс видел привычное шевеление, такое, какое должно быть в мире по его законам. — Можно было бы сказать, что их бесконечно — но это не так, скорее они постоянно стремятся к таковому, но никогда не достигают. Застывшие кристаллы после смерти остаются во времени, они есть там всегда — и если присматриваться, то можно увидеть человека в каждый момент его жизни, и он будет расправлен как веер, составленный из всех своих версий, когда-либо существовавших. На них зиждется все. И если выбирать, с какого временного угла смотреть — то видеть можно множество личностей, которые жили бы, и чем дальше отодвинуться во времени — тем большее количество можно увидеть. Если нырять в вероятностное время — то можно видеть и все те версии, которые могли бы существовать вместо тебя, но мы редко туда забредаем, если только нас не забрасывают другие существа, случайно или нарочно. Но наши кристаллы — всего лишь часть одного огромного кристалла, различного и меняющегося, разрастающегося, переворачивающегося, представляющего собой весь человеческий род. И таких кристаллов — невероятно много, но все они — примитивны и подвластны всему, чему подвластны мы… И все же все мы, маги, объединяемся для кого-то в одну структуру, не являя больших различий — для того, о ком мы даже не знаем ничего. Ведь искать их вашими и даже нашими способами — это пустая трата времени… Какое ироничное выражение. Если вы видите частицы, из которых составлен этот мир, лишь частицами — то в силу ограниченных возможностей. Если вы считаете это вероятностями или другими мирами, то в силу глупости. Как и все мы.       «Как и всё остальное», — думал Акс, все уходя и уходя на дно. Ко всем существам, вырастающим внутри стен его черного дома, его кровеносных сосудов, его костей: родителям, сестре, старейшине монахов и Джеку, и еще много кому. Комнаты медленно, но верно наполнялись трупами — для скольких ещё останется место?       — Но… Во всем есть выгода, не так ли? — снова, как молния, раздалась какая-то окраска в этой информации. Это уже точно были слова. Зеленые, магические выражения. Мозг не мог иначе — только так… Хилый, неразвитый орган, формирующий сознание и его же ограничивающий в рамки, не способный даровать преимущество хоть в чем-то.       «Надо просто его уничтожить! Просто стереть — и всё здесь, так?»       — Тебе нужно хорошенько постараться, чтобы придумать, что сделать. Ведь мы с тобой существуем во все времена — и бессмертны. Как ты узнаешь, что ещё жив, если не проснёшься никогда? Будет то реальность, или реальность продолжается сейчас? Где твоя реальность? У Астролябии или во тьме?       «Один раз тебя испепелить — и все тут! Точно как рогатого, ведь с ним сработало — всего лишь стоило убить то беспомощное нечто внутри него. Ребенка внутри взрослого, огромного, опасного ребенка…» Почему это сработало в тот раз, но маг говорит, что не сработает сейчас? Да что он вообще понимает? Акс приготовился — волшебный урод всего-то блефует, чтобы выжить. Раздался свист и шелест: ш-ш-шух! Он представил себе, как стирает его в порошок.       «Погоди!» Оно опять принялось за свое? Неужели оно никогда не сможет смириться с мыслью, что обречено на погибель? Неужели в этом глупая суть — чтобы продолжать, несмотря ни на что, спасать само себя, снова и снова? Сознание возвело белый флаг, затопило белые спасательные шлюпки; его судно идет в непроглядную тьму. Сознание всегда платит за свою лживость. Сознание — будто то же «добро», которому не суждено случиться когда-либо в реальном мире, лишенном искажений восприятия.       «Спи, чтобы утром вновь встретить добро».       «Да что же это значило, черт тебя раздери, Эйбель? Откуда добро? Завтра вообще не существует…»       — Всё зависит от твоего положения. Все зависит от рамок, которые ты выстроишь… А может, которые ты расширишь. — говорил волшебный ублюдок своим поганым языком. — Как ни глянь, ты безумен для одних, а для других — ни в коем разе. Почему, Акс? Почему ты не замечаешь своего безумия?       Неужели выход не всегда был таков?.. Рогатый никогда не говорил о себе, как о ком-то, принадлежащем к числу магов. Неужели он просто и не был одним из таких магов, как этот?       Его растягивало во все стороны. Мысли нагревались и обжигали голову, слепили разум.       Для магов, высших существ, времени не существует — так что же? Что же с этого? Как вообще с ними справляться кому-то вроде человека? Завтра не существует. Завтра не существует. Завтра. Не. Существует.       Его расщепляло. Мысли разрывали все, что пыталось их сдержать. И когда они выползут — их будет не сдержать. Они снова хлынут пожаром и испепелят дотла все вокруг.       Нет, нет, нет! Это совсем не те мысли, не то направление — это всё дерьмо, рожденное в языке, в голове, привыкшей к языку. В конце концов, это всего лишь слова женщины, которая бросила их с Афиной, чтобы продлить их чертовы жизни. Оттянула смерть дочери на десять лет, а сына — на сколько, интересно? Надеялась на добро?       — Ведь, так или иначе, всё сворачивается в круг и входит само в себя, хоть и извечно не определено и двояко. И тут уже все зависит от того, как смотреть. И есть всего два конечных состояния — «еще не существует» и «уже не существует»… Которые вытекают друг из друга. То, что я говорю тебе, ты знал всегда и будешь знать — потому что ты застрял, Акс. Невозможно определить, не существуешь ты «еще» или «уже». Невозможно определить, когда ты стал безумным, невозможно понять, когда ты есть. Сон — это безумие лишь по истечению его срока, после пробуждения. Но во сне наконец-то включается твоё тело, а работать начинает мозг, но… Ты ведь понимаешь, что мозг — тоже часть тела? Что останется без него, Акс? Ты? Или, может, очередной призрак? Что будет без него?       Как и завтра… Его еще не существует, но вскоре — его уже не будет существовать. Чтоб его беорн раздавил! Для чего это дерьмо в голове Акса? И с какой стати он вообще решил, что слова Эйбель, вышедшей за неизвестно кого, оставившей сына и дочь на своего брата… Интересно, знала ли она о том, откуда Джек взялся — а если и знала… Что же, выходит, кто-то из них лгал о своем происхождении? И что-то подсказывало, что именно Эйбель навряд ли родилась в Тоташе, учитывая, чем она занималась при жизни… Только при мысли о том, что она могла быть знакома с тем стариком из Термии, хотелось вопить и срывать голос, но почти сразу же обессиленно обрушиваться на землю ниц — опустошенным всей этой херней, что преследовала его с рождения и имела едва ли больше смысла, чем сраное «все будет завтра». И долго, долго рыдать в пол, под себя — чтобы опора для ног состояла хотя бы из скорби и злости…       Рационально? Очень даже может быть. Однако такие обрывки раздумий, сгораемые в воспоминаниях, и полыхающие оттого ярким пламенем — не более, чем фикция, ровно как и те желания оказаться ребенком, чересчур юным для того, чтобы знакомиться со всем этим (даже по меркам Акса), и позабыть всё. Не побеждать никого, не спасать ничьи жизни, даже свою, и не терять никого, не мыслить, не понимать, не осознавать. Жажда мести — всего лишь фикция, злоба на приключившееся — всего лишь фикция, любые эмоции — фикция, создание привыкшего злопамятствовать и прокладывать путь параллельно тому, что шел из прошлого, мозга. Его изо всех сил придавливало к той узкой линии, которую составляло мышление животных, составленное исключительно из инстинктов, иногда расширяющуюся и дающее простор для выбора на основе элементарного опыта или аналогии, и то — не всегда. Но путь человека к животному — путь безумия, несущего только разрушительно отвратительные последствия, которых не хотелось касаться даже из принципа. Но как рамки могли подсобить вообще? Как именно ограничения дают почву под ногами, если совмещать это с разумом, которым хоть немного да обладают люди?       — Не надоело смотреть сквозь щель своего шкафа? Вижу, тебе не хватает мощного пинка… Что ж, старику достаточно было одного лишь образа божества — и он поверил в то, что несет его волю. Ты совсем затерялся в сомнениях… Не стоит думать, что границы и законы в твоем мире, — голос за шиворот выдернул его из очередной воронки, топящей корабли, — это исключительно плохо. Упрощение — не плохо, упрощение есть упрощение. С помощью него можно сосредотачиваться на более важных вещах, а не на мыслях о том, почему же даже ты по-своему растягиваешь время и изменяешь его — на изучении этого, если нужно. Главное — держать в уме, чтобы не забыться.       Стоило признать, что с таким умом, с таким жалким его подобием Аксу не на что надеяться в понимании. Видно, постигнуть что-то ему светит исключительно после переживания этого… Что же, а чем не правило? Не годится он на что-то, кроме того, чтобы сбегать. Только бежать, не жалея ног.       «Скажи, Астролябия… Правда ли она содержит хоть что-то?..»       — О-о, Астролябия… Вот как вы ее назовете. Что ж, — хмыкнул маг. — Может быть, она и вовсе не то, чем кажется по твоим представлениям. Может, вовсе и не то, чем ты будешь ее видеть. Но с магией она связана неразрывно… Скажем так, далеко не человеческой магией.       «Большего мне и не нужно», — выдохнул Акс. Астролябия единственно создана, чтобы даровать ценность его жизни.       Миг — и пространство исчезло вновь, до основания. Снова наступающее забвение, снова приближающееся отсутствие существования. Акс едва справлялся — но уже вряд ли когда-нибудь точно ответил бы, кто такая Афина.       Завтра, сегодня — это все чушь, которой вынуждены подчиняться все, кому не повезло быть человеком. Время их сотворило, но и оно же их убивает, потихоньку высасывая кровь и силы из целого вида, целого населения, но природа в отместку наделила человека пониманием, позабыв о возможностях. Что могло быть противоестественнее и вреднее? Что, если время и есть самый корневой из всех элементов, порождающих сознание в человеке, если оно повинно в бессилии и гнуси, свойственной всем людям? Что, если хаос вовсе не в отсутствии причинности всего сущего, а, напротив, в индивидуальности времени для каждого, кто ему подчиняется? Как убежать от этого?       Наверное, в этом мире — никак. По крайней мере там, где реальность создает мозг, не подозревая о пребывании в совсем другой, совсем отличной от представляемой. Но вот если здесь, во сне — может оказаться не так уж сложно.       — Я больше никогда к тебе не вернусь, — прорычал Акс. Его голое тело вращалось, перемежалось с окружающей средой, выворачивалось наизнанку, рассыпалось в прах и отражалось от самого себя, размазывалось в пространстве и ускользало от взора, и горело, сдавливалось, терлось о что-то. — Оставайся здесь подыхать… Я всё пойму, я доберусь до Астролябии, и больше никогда вас не услышу!       Оружие можно получить из чего угодно, даже из слов, даже из мыслей, даже из проклятий. Из того, что ему никогда не суждено уже изгнать из своего разума. Оружие — это зищита от страха, но что, если бояться можно совершенно всего в мире, дай только волю? Какой тогда смысл в страхе, какая в нем может быть достаточность? Всегда найдется тот, кто установит в таком мире свой контроль — а если не найдется, то возьмется из головы.       — Не совсем то, что я хотел тебе показать, что ты желал подчинить своему разуму… Увидимся через девять дней, Акс. Будь готов. — прорычало в ответ целое, но все хуже различимое магическое лицо, улыбаясь во всю дрянную пасть. Оно стопорилось и дергалось, гремело и трещало, как испорченная машина. — Мы всё обсудим в будущем… И да, ты всегда будешь слышать нас — как и слышать то, что взывает к тебе и отдаёт приказы изнутри. Ты — то, что слушает, а не говорит.       Всего лишь бесконечный океан и реальное тело. Всего одно лишь падение, которое, кажется, никогда не закончится. Всё это — миг, как окажется после пробуждения. Сознание человека, преисполненное страхов, всегда находит выход там, где его не найдет страха не знающий.       Всего лишь бесконечное множество его реплик, вылупляющихся из яйцеподобных бутонов океанических цветов. Эти бутоны окрашиваются в золото, пахнут девственно чистым маслом, гроздьями свисающим с едва оперившихся крыльев, и кристалльно сверкают в огнях умирающего мира. Все эти реплики — частички его самого, расцветающие в сердцах других людей.       «Спи, лучик, чтобы утром вновь радостно открылись глазки твои и встретили добро». Он дрожал и покрывался мурашками при мысли о том, чтобы открыть глаза. Иначе, к сожалению, невозможно. Раньше он и не подозревал, как тяжело случается пробуждаться и возвращаться в реальность после снов, которые ломают ее на кусочки — возвращаться в мир, крошащийся не сам по себе, а именно в твоей голове.       Он проснулся на этот раз, освободился ото сна… Было ли в этом сне хоть что-то реально?       Ему хотелось верить, что нет. Но это — лишь когда воспоминания о событиях растворились и вымывались столь стремительно, будто и не принадлежали ему. Будто с ним ничего этого и не было.       А потому нельзя быть уверенным, что он проснулся по-настоящему. Нельзя верить, что хоть кто-то ещё в его сне — тоже настоящий. Нельзя верить, что кто-то здесь по-настоящему присутствует, а не выполняет роль, отведенную сознанием Акса.       Теперь нет надежды, что кто-то захочет пробудить его ото сна в жизнь — и увидит в нём его, узнает в нём его и будет думать о нём как об Аксе.       Был ли вообще здесь когда-нибудь Акс?