Астролябия

      Свежо.       Акс успел накинуть на себя один из кожаных плащей, что валялись в другой комнате, надеть огромные штаны и всунуть онемевшие и гудящие ноги в сапоги. С долей удивления он отметил, что сапоги — те, в которых он заявился в Ям’Суф. Йохан сохранил все.       Напрасно.       «Ты же не хочешь разделаться с ними, правда? Это же — глупость и ложь?»       Это была еще одна комната, в которой кто-то жил, не предчувствуя надвигающейся беды, точно как они с Чедом в Термии, пока отдыхали в гостинице, не придавая значения тому, как усилили охрану все отделения правительства, и тому, что на взводе оказались все люди юга. Акс обратил внимание на свою руку и то, что она перестала совершенно светиться, с уходом ночи прочь. Еще он тяжеловато вздохнул, вспоминая о маге, и поспешил к лестнице — проверить, кто выжил, а кто нет.       В Инопине все раскачивались крайне медленно и, может быть, потому до сих пор к дому не сбежался народ, как в Циклонии, и страх не погнал Акса напролом через лес. Но думалось, что будь здесь десяток женщин-солдат, он бы ни в коем разе не пустился, к примеру, обратно в Ям’Суф — скорее испуганно поторапливал бы всех, кого мог спасти.       Он вырвался из коридора, подбежал к лестнице в подвал, на сей раз самостоятельно, и пустился, перепрыгивая через две ступеньки, вниз. Не лезла в легкие даже одышка, хотя, вероятнее, он просто-напросто не замечал ее. Свет был близко — он возвращался в сухую пещеру за людьми — и ослеплял, но уже вовсе не так больно и не так внезапно.       Акс нырнул в маленький проход, едва не поскользнувшись на знакомой лужице рвоты, и обвел взглядом квадрат, из которого улетучивалась вся его сухость и теплота через огромную дыру в потолке. Очередной разрушенный дом.       — Ну же, помоги мне! Йохан! Ты?.. — Моа остановился и ошеломленно приоткрыл рот, увидев спускающегося с лестницы Акса. Его брови выгнулись, по-прежнему идеальные дуги, сблизившиеся друг с другом. Одна была пропитана кровью — вишневая полоса отделила глаз и щеку с металлической вставкой от бледного лица, и теперь, припорошенная тающим снегом, отражала белое небо. Его руки беспорядочно хватались за все, до чего могли дотянуться на теле, кажется, отсчитывающего последние часы незнакомой Аксу девушки. — Иди сюда! — потребовал Моа, глядя в глаза остолбеневшему парню, но так, будто в тех глазах плясали языки ледяного дьявольского пламени.       Сюда стекала вода — из какого-то подземного источника. Акс готов был поставить тысячу бразов на то, что этот проток брал свое начало в Змеиных горах. Кроме них, огромных чаш, накапливающих влагу в ущельях и долинах, у Медеи истоков воды не было. Вода из этих гор питала и Инопин, и Ям’Суф, и всю Термию.       Акс ринулся на зов. Йохан растерянно провожал его испуганным взглядом, стоя перед чем-то небольшим и темным на земле — отчего не мог пошевельнуться. Стоило присмотреться — и Акс сам едва не запутался в ногах, однако приблизился к Йохану — где убедился в том, что не причудилось ему увиденное.       Возле Моа преспокойно лежало что-то страшное, чему полагалось быть зажатым между легкими и венами, заколоченным в клетку из ребер — кусочек обугленного мяса… И, о черт, оно исчезало: рассыпалось по ветру черными снежинками. «Определенно сердце», — прошептал Моа. Оно не светилось. «Кому нужны эти чертовы сердца? Неужели все-таки магам?» — припомнил Акс свои отчаянные угрозы, выпущенные в неизвестно откуда взявшийся на самом юге среди пустыней да степей лес, и вновь крепко задумался на миг — но плотно зажмурился и помотал головой, чтобы отогнать мысли. Так или иначе, все магические горящие сердца, которые раздобыли Йохан, Моа и остальные, были изъяты из их тел. Но… Почему на этот раз просто оставлены лежать, а не украдены?       — Зачем ты затащил нас туда?.. — не громче выдоха сказал Йохан, тут же поперхнулся и тряхнул головой.       — Подожди! Ты что, не уничтожил все сердца? — замогильно протянул Моа. В его кулаках тряслись какие-то лохмотья. Видимо, он оторвал их от штанов и рубахи для того, чтобы как-то помочь пострадавшему, хоть и, скорее всего, уже не нуждавшемуся в помощи. — Как ты посмел?..       Йохан не находился что ответить почти минуту, наверное, надеясь выбраться из-под взгляда своего товарища — но тот даже не думал отводить глаза. Он спрятал что-то светящееся за спиной, засунул за пазуху. Его десяток голов как под копирку то и дело вырывались из тьмы, словно вырастая из одной, страшно взволнованной, он видел, как они борятся за главенство.       — Это то, которое осталось от Ёчиа… Я решил его от… Оставить. Все остальные я закопал в реке, даю слово! Нам нужно узнать правду, Моа! Как бы не было больно смотреть на них, нужно понять! — Моа молча послал его куда подальше и уткнулся в руки. Тогда Йохан повторил, обращась к Аксу: — Зачем ты затащил нас туда? Это ты наделал!       — Я сам понимаю не больше вас, — возразил Акс. — Я хотел бы знать, но маг… Он не дал мне шанса что-то понять. Он нас туда затащил — во тьму. Мне жаль… — тихо произнес он и двинулся дальше.       — Ты взорвал это сердце!       — Но я сражался с ним…       Акс наконец поравнялся с врачевателем, опустился на колени, тут же хрустнувшие и вздрогнувшие от холода, уперся с помощью протеза в заснеженный пол, усеянный мелкими осколками и целыми глыбами камня, досками, землей — всем, что попало. Штаны быстро промокали, а рука дубела, но он не придавал этому значения, глядя прямо на умирающего, которого, впрочем, прежде не встречал в здравом уме. Он хотел видеть все и всех, чтобы узнать — теперь ему нужно было понимать совершенно всё… Так глупо — но после того, что он узнал от мага, ему захотелось знать только больше, понимать только лучше и глубже… Но не только.       — Она еще держится? — пробормотал он, глядя на умирающую девушку. На лице, горячем, мокром, пыльном и пронизанном болезненным предчувствием гибели, не осталось и следа того, что привычно первое приходит на ум при слове «девушка».       Едва ли смерть придавала значения тому, какого пола её пациент, какого он возраста и тому подобное — на этом всем концентрировались именно люди, как обычно, оживляя все, что можно, даже мертвецов. Наверное, заложена в самом мозгу склонность к тому, чтобы отыскивать что-то, наделяющее сознанием, во всем. «Если красота — в этом, если она прорезается в мозге для тех вещей, которые оживают, то какого вообще черта, Джек?»       Моа глянул на него, будто тот сам был ожившим мертвецом. Наверное, те слова, тот призыв — был всего лишь импульсивным и необдуманным криком, просьбой о помощи в момент, когда, кажется, он совершенно не поможет, но и ничего не изменит, следовательно, не навредит. Изменит что-то — хотя бы осознание попытки привлечь все средства для того, чтоб исправить неизбежное. Наверняка он желал бы, чтоб там был или Йохан, или тот практически полностью замененный на протезы парень, или кто угодно, кроме Акса. «Ну, что же, имеем то, что имеем».       Еще Акс держал в голове, что главное — вызволить отсюда Шарлотту после всего, после того, как возможно будет помочь остальным. Спасти её и обеспечить нормальное выживание или даже жизнь, после того, как он непрошенно спас её от смерти. Может быть, он обрек её на проклятие — и обязан теперь вобрать в себя все режущие нити, которые собираются связать девчонку. Он разделался с её узами… Пришёл черед сплести новые из своих ветвей. «Неважно, кровным будет родитель или нет, правильно? Хотя бы в этом Джек, может, и был прав…»       — Не уверен… Но надо попробовать отнести её отсюда подальше и там уже вылечить! Хотя бы в больницу, у меня нет больше оборудования! — воскликнул Моа в слезах. Он коснулся рукой щеки девушки, — нет времени рассусоливать, надо подготовить ее к транспортировке! Нужны шины, носилки, бинты… Хоть какая-то тряпка, для начала! — одернул пальцы. — У нее переломы рук, ноги, кажется, даже позвоночника… — смерил взглядом Акса, а конкретно, разумеется, его спину.       Его металлические вставки дрожали, звеня глухо на морозе. В них и правда будто отражались руки смерти — хотя то были руки самого Моа — но скольких людей он сопроводил до последнего вздоха вот так?       На них были устремлены взгляды вух десятков глаз — и все от одного существа сбоку — и земля тряслась вместе с ним. Образ Моаже пробивался более чем явно насквозь внешней, обычной оболочки из туловища и конечностей, глаз и носа, рта и ушей, чем-то темным и неизведанным. Это был сгусток даже, возможно, не совсем осязаемый, и наверняка бесформенный, лишенный какого бы то ни было признака человечности. Это словно было воплощение слова — и эмоции, им описываемой, слишком сложной для несусветно усталого разума.       — Надо спасти ее любой ценой! — всхлипнул Моа нечаянно вслух.       — Но… — Акс задумался.       Что-то ему не нравилось в этом плане. Стремлению этого спасителя уберечь каждую душу на планете не было предела. Что-то это сильно напоминало.       Моа, в отличие от Йохана, проглядывал сквозь черноту одной головой. Но от челюсти расходились в разные стороны несколько шей, а от них — десяток туловищ, сросшихся друг с другом, с двумя десятками рук, почти без кожи. Его тело мерцало мягкой, желеобразной связкой органов, свисающей с черепа слоями мяса.       — Знаешь… Всех ведь все равно, скорее всего, не спасти? — робко попробовал он.       — Дядя Моа! — зазвенела трель издалека, а следом за ней забубнили шаги. Моа потупился. Вся в одеялах, выбежала Шарлотта — летела через две-три ступеньки, неизменно со своим мешочком, в точности как в Ям’Суф тогда.       Где-то позади кошка, дворовая и облезлая, почесываю уже изрядно подранное ухо, запрыгнула на крышу и, скребя когтями деревянные стены, спускалась вниз — она пряталась за разбросанной мебелью и обломками, медленно настигала свою жертву. Какую-то птицу, черную, пушистую, как сама кошка, и с искорками в черных бусинках глаз. Птица была растрепана и, кажется, не совсем способна летать.       — Да чтоб вас, у вас в крови это что ли? Я вообще от тебя такого слышать не желаю! Спасти можно практически кого угодно! — практически слезно твердил Моа, то проверяя пульс, то делая массаж, то вертя головой в поисках чего-то, что могло бы, в принципе, помочь… Но отчего он так сильно хотел помочь? Его руки сильно дрожали.       — Нас могут схватить… — замогильно пробормотал Йохан откуда-то сзади. — Уже утро, а значит через пять минут ят… Явятся осмотрщицы. Они немедленно прикажут нам выйти и пойти отсюда в отделение досмотра. Сбежать выйдет, только если мы рванем прям сейчас куда-нибудь…       Акс изучил взглядом умирающую девушку. Её придавило двумя кусками каменного пола, засыпало землей — практически похоронило. Помимо безжизненных и неподвижных глыб, сверху на ее ногу свалился еще шкаф.       Акс нахмурился, припоминая, что практически такой же шкаф стоял у него дома, когда тот еще был старым и хранил в себе больную, не способную на выживание семью. Да и сам шкаф хорош — единственный раз не смог добротно утаить за дырявыми дверцами маленького Акса, когда тот однажды играл с отцом. Хоть бы поддался, кретин… Но то, что отец играл с ним — уже необъяснимо и поразительно. Тогда, помнится, не осталось на столе ни единой бумажки. Тогда ему определенно зачем-то нужно было изобразить игру… Чтобы куда-то попасть и что-то сделать. Идиот.       Почему стол и шкаф были такими мерзко-отдаленными от памяти Акса?.. Почему он каждый раз, когда вспоминает комнату, видит только их поначалу, и позже — кровать и потолок, будто отдельно?..       Дверца шкафа открылась и шарахнула бездыханное тело. Будто один из статуэток, что хранил там Джек.       Моментально прошибло на эти неизменные дико размытые воспоминания. Сейчас же перед глазами все заплыло чернотой, кроме двух широких, ровно как глаза, щелей света. Поначалу было не проглядеть сквозь столь яркие лучи, но следом прорезались очертания, и сквозь ресницы и веки, однако совершенно полностью, как и полагалось в воспоминаниях, Акс углядел фигуру — сгорбленную и нависающую над ним, постепенно затмевающую всё. Тут же щели стали изменяться, суживаться и округляться, пока не превратились в одну дырку, а точнее — подобие глазка. Акс отпрянул — и почувствовал, что насквозь промокли его руки — взглянул — кровь покрыла их по локоть.       — Да как тебе… — начал было Моа. Его пальцы задрожали так, что не могли схватиться за тряпку, приготовленную для перевязки.       — Я знаю, куда мы можем пойти. — Акс подсчитывал в голове, насколько плохо будет влипнуть в разбирательства с малыми правительствами, будучи мужчинами, прибывшими с юга. Результаты выходили далеко не утешительные… Но Моа?       Что в Моа так беспокоило его?       Меж полочек шкафа растянулась паутина. Она блестела все ярче и ярче, но пока что не двигалась.       Он вспоминал разговор во сне и пытался выяснить у собственной памяти, работавшей скверно, что к чему, в конце концов, с этими людьми, и чем они занимаются. Что он знал о них? Только то, что они знали много всего о нем… Что ж, уже неплохо. Слежка по всей Термии, давнее знакомство, сердца, монахи, смерть Афины, Чеда и того парня, о котором спрашивал сам Моа.       Акс приметил, что в паутину угодили несколько насекомых. Наверное, тех же, что жили в шкафу, надеясь на приятное соседство с пауком и не подозревая в нем хищника. Как-то совсем противоестественно.       «Что же я делаю?» — хотелось спросить себя, и, главное, прибавлялось непрошибаемой уверенности в том, что ответить на этот вопрос стоило давным-давно, да и не только — отвечать ежедневно. Чтобы точно знать, что предстоит сделать, чтобы точно знать, кому предстоит решиться — надо спрашивать себя без остановки, а не выпрыскивать в небо оправдания. Оправдания можно выдумывать каждому своему вздоху, каждому движению тела до тех пор, пока веришь в их могущество — как веришь в могущество своего взгляда над другими. Понимание причин и знание — не для того их надо добиваться, чтобы искать оправдания заместо объяснений, не для того, чтобы выслуживать прощение у самого себя.       Тот человек не может простить самого себя, кто боится стать виноватым перед другими и попасть под пламя их гнева. Звучало очень знакомо, будто бы кто-то сваял эту мысль в его голове: надсек кору в нужном месте, филигранно повредив почку так, чтобы наконец оттуда выступила веточка.       Он расфокусировал взгляд. Паутина стала похожа на сплошную непрерывную пелену, окутавшую всех, кто был внутри шкафа. Почему чертов маг вдруг вспомнил про него? Теперь ведь вечность из головы не выйдет…       Правда ли он желал помочь Моа? Если так, то почему? И как узнать, не убеждает ли он сам себя в этой лжи, не дремлет ли мнительность под действием снотворного, пока в дело вступает необходимость быть таким, каким выстроен образ в голове? Необходимость быть таким, каким подсказывало чутье — науськанное тысячами и тысячами слов, ни капельки не правдивых, ни капельки не подверженных сомнению, ни капельки не ослабляющих свое воздействие на разум. Необходимость верить в то, во что верили практически все, в том числе Йохан, в том числе Моа, в том числе Чед…       «Люди оттого и улыбаются, — говорил Джек, — что пуститься в полное море могут. Что могут воду пить прямо из того моря, в которое бросились они. Животные не улыбаются — они не отвечают за то, насколько выкладываются сильно в свои движения, работу мозга, магию… Человек же ответственен за дела свои». Паутина начала дрожать — в нее вцепились крошечные лапки-крючки паука.       Необходимость сострадания, необходимость спасения, необходимость непременно вмешиваться в чье-то существование? Правда ли живет в голове она, обвешанная целым набором украшений: долг, дружба, милосердие… Считать — не пересчитать, сколько верующих лбов были просверлены пулями самообмана — не потому ли, что обязательное чувство одного вовсе не обязательно для другого? Не потому ли, что псу вовсе не обязательно дремать подле хозяйского дома, сидеть на привязи, наученному с помощью еды или поощрений тому, что такое существование для него единственно верное, но тот продолжает и сидеть и лаять на прохожих и кошек, пока однажды не увидит дворовую собаку, на шее которой испокон веков не висело веревки? Или пока однажды хозяин собственными руками не пристрелит его?       Акс слышал, что люди ненавидят пауков столь же сильно, сколь и крыс, однако никак не мог понять, почему. С самых ранних лет пауки выплетали ему друзей, ловили других, намного более мерзких насекомых… Он не встречал таких пауков, которые лезли бы на человека и пытались его сожрать.       Хотя верно говорил Джек: одно дело — животные, совсем другое — люди, котором необходимо хоть чем-то да упиваться сполна. Даже самопожертвованием, выжигающим все физические силы, но идущим непременно вдоль, возможно, какой-то веры — и потому единственно возможным для того, кто не собирается просто волочить свое существование?       Кабаны сбегаются в кучки, чтобы пережить волчьи набеги, и защищают не только себя — стадо. Олени прижимаются друг к другу хвостами, выставляя рога, лишь бы уцелело все их стадо. В стаде так все и работет: жертвы в малости ради сохранения общности. Но человек… Совсем другое дело.       Человек волен выбирать, верить во что-то или оставаться в стороне от погружения с головой в эту веру. Волен предпочитать биться головой об пол в надежде, что это поможет вознестись к божеству, или же чахнуть над пустым тазиком, проросшим мхом. И вожделеть эти люди, конечно, будут разного: или попасть в рай за свои страдания, или утолить голод хоть каким способом. И все же человек — животное. Выкидыш, несуразный и полуразумный уродец, рожденный там же, где и каждая травинка, и каждый муравей.       Животные собираются в стада, объединяются во что-то сложное, запутанное, хорошо сложенное и сгруппированное, чтобы уметь лучше выживать, чтобы сохранять больше и больше сил на обычное существование. Человек же отхватил такой излишек этой энергии, что смог развить у себя интеллект, ему самому, тем не менее, не до конца подвластный. И интеллект, в которой впитывается каждый выходящий за край проблеск силы, возведен на непоколебимом фундаменте животного, и ему также свойственно сгущаться в городах и деревнях, в домах и странах.       Будь то начало звериное или начало разумное у пламенной жажды — оно неизменно деформируется в окружении подобных себе. Оно будет перекусывать пополам, словно пожар, дерево за деревом, словно болезнь перетекать от корешка к корешку, от листа к листу. Джек это понимал — и никогда не держался близ своих людей взаправду; его голова работала лишь на него самого, она служила лишь его безумным потребностям. Кажется, так и нужно поступать, однако…       …Паук подобрался к мошкам и стал заворачивать их в коконы — чтоб не дергались. Сколько пользы от этих восьминогих насекомых… Которую люди никогда не заметят, как и вообще всю ту, что создает природа вокруг них — вместо того они будут считать, что нет большей пользы, чем та, что они сами себе устраивают. И давить муравьев ногами, не замечая, даже не задумываясь о том, что можно было этого не делать. Это тоже часть природы. Другое дело — что любой ребенок с ранних лет считает своим долгом устроить охоту на паука…       Ради чего было упиваться? Это — единственный верный путь для того чудища, который вверг Акса в кошмар, неизбежную участь переживания всех тех мерзких смертей, свидетельствования всех мерзких жизней из тьмы? Зачем Джек убивал и убивал людей, уже почти мертвецов, а других, не знавших даже человеческую речь, неустанно уродовал и уродовал? Зачем стоило убивать в Аксе память? Что хотел Джек сотворить из него? Слишком много вопросов, а мертвецы привычки говорить не имеют.       Упиваются и головорезы своей кровожадностью. Упиваются и монахи своей отреченностью. Они все пытаются забыть о том, что их ждет, за нарастающей жаждой. Как и Акс… По крайней мере, когда-то.       Уносить ноги от одного головореза, затем обходить стороной другого, вышвыривать кулаками и камнями третьего, а после разбивать им головы, перерезать глотки, отсекать куски тела, истреблять целыми сворами. Пока сам не станешь пускать слюни при мыслях об освежевании тел или гибели целого поселения в огне. Ради чего это? Чтобы спасти самого себя, а не свое стадо?       Но он не страшился своей гибели, лишь жизни, сводящейся к избежанию своего конца. И он никак не мог бороться с тем, что настоящий страх внушали совершенно другие смерти, чужие и вместе с тем непреодолимо прискорбные. Неотвратимые. Ради чего же?..       Он вздрогнул всем телом. Нет, нельзя этого страшиться. Он тяжело вздохнул, улыбнувшись — и алкоголь оставил голову, будто его и не было. Вспыхнул — и улетучился.       …Паук впивался в мошек по очереди, превращая довольно увесистые по его меркам тельца в сухие скелеты. Акс почти слышал шепот лапок на том же уровне, на котором слышал падение снежинок на свое лицо и падение слез Моа на снег. Когда еще повезет этому пауку поесть зимой, тем более что дом, где он жил вместе со всеми, разрушен?..       Ради милосердия ли? Ради самого себя, ради возбуждающего чувства праведности? Ни в коем разе — только не снова. Слова Чеда не канут в забвение, а Акс не наткнется на те же колючие ветви, хотя и придется жить среди них, не шелохнувшись… И знать, что рано или поздно он двинется.       Больше он не станет бояться встретить однажды, проходя на своем судне мимо Баабалла, через залив, услышать краем уха весть о том, что умер славный парень или славная девушка, а затем услышать известное ему имя, увидеть на могильном камне известное ему лицо.       — Скажи, Моа, кто такой был Ёчиа?       Тот в очередной раз возвел свои светлые, раскрасневшиеся от слез глаза и ухватился ими за Акса. Ярко-серые, точно кучевое облако, они обреченно рассматривали поначалу только вопрошающие глаза, выглядывающие из-за затмевающего свет шкафа. К нему нельзя было приблизиться из-за этого нагромождения досок и фанеры, почему-то не разлетевшегося в щепки при падении, в отличие от всего остального.       — Дядя Моа?.. Дядя Акс?.. — непонимающе, почти прячась за Йоханом, вертела головой Шарлотта.       — Она ведь все равно умрет, правда? — Акс проворным котом выглянул одним глазком из-за угла, дабы убедиться, что птица на месте и никуда не собирается уходить. Кошачий взгляд всегда необъяснимо хищен и отторжен, сколь бы близко ты не жил, сколь бы долго и нежно ее не кормил. Почему-то кошки лучше всех, после хищников (те просто вгрызались в глотки людям и рвали тела когтями), напоминали о том, что они не собираются становиться «друзьями» или «частью семьи» ни для какого человека — лишь для других кошек, в угоду естественным инстинктам. Что еще не умели животные — так это лгать. Человек же — последнее животное — и без инстинктов прекрасно обманывался на протяжение всей своей жизни, так или иначе.       — Спасти. Можно. Всех. — по словам вторил себе же Моа. Он переключился на руку Акса и, должно быть, вспомнил про еще одного товарища, которого вот-вот раздавил маг… Вернее, частичка магов. Он зажмурился и ударил себя по голове, а затем — по уцелевшей мебели. Затем потянулся за шиворот и достал оттуда стопку дощечек, разломанных на несколько частей, как если бы в них втыкались осколки камей. Неужели это они помогли ему спастись? Акс еще окинул взглядом Моа и заметил, что кое-где штаны у того разорваны, через дыры виднелась темная кровь, обвалакивающая гематомы. Такая же травма — на тыльных сторонах ладоней, которами он, похоже, закрыл и спас голову.       Однажды у Акса дома откуда-то взялась одна интересная фигурка… Джек оставил ее, вроде бы, когда зашел затем, чтобы поздороваться и рассказать о своих делах Эйбель, как обычно, запершись ото всех. Вырезанный из дерева образ хранителя тайн, о котором Джек рассказывал пару раз — вырезанный на его теле огнем рисунок… На его теле было очень много различных рисунков — Акс видел их, когда Джек оставался один в своей черной комнате, окружал себя какими-то оккультными ритуальными фигурками, обнаженный до пояс, и рассказывал сам себе какие-то бредни… Разве бывал Акс тогда, в Циклонии, в жилище Джека? «Фигурка, точно», — он моментально поверил в это новообретенное воспоминание. Но его стоит сейчас отбросить, вернуться позже.       — Но… Даже если ты спасешь ее, что дальше? Она ведь не сможет ни ходить, ни, наверное, двигать чем-то… Вообще ничего не сможет сама сделать… — Акс оскалился на самого себя. Чтобы убедить кого-то в своих мыслях, надо прежде самого себя убедить.       — Дядя Йохан… Что это такое? — Шарлотта побледнела, заметив, видно, кусочек сердца. Моа поспешно его вышвырнул куда подальше — тот звякнул, ударившись о камни. Акс останавливал ее жестами.       Хотя бы убедить себя в том, что иначе кошке не поймать птицу. Моа обязательно должен пойти с ними… Акс хотел об очень многом еще его расспросить, и то, как Шарлотта быстро доверила свои переживания этому врачевателю… Для этого, впрочем, заблаговременно не помешало бы добиться от того тех слов, которые окажутся ключевыми для выяснения, что за смертельное пламя льда горит в его глазах.       — Ты думаешь, сейчас время рассказывать про Ёчиа? — потемнело лицо Моа, а язык — наоборот, разгорячился. — Как ты вообще смеешь говорить о нем так непринужденно, убийца? Дай мне спасти хоть кого-то, цепень ты свиной!       — Моа, нужно уходить! — очнулся Йохан вдруг. Он был довольно слаб на вид, больше, чем обычно, и как-то нездорово худ и бледен. Но, может, Акс просто этого не замечал, ведь Ла’Зуй пусть и был, по идее, им, но в разуме остался совершенно другим человеком, разительно далеким от Йохана. — Если еще немного протянем, нас точно са… Схватят. Ты хочешь пожертвовать всеми нашими жизнями ради того, чтобы добавить миру еще одну калеку?       «О, черт, ты все только испортишь так», — поморщился Акс.       Не то чтобы Йохан был в чем-то неправ, не то чтобы его слова были глупыми или необоснованными. Он говорил вполне рационально и здраво, довольно прагматично… Черт, кого-то это с неприятной очевидностью напоминало. Все же Йохан полностью отдалился от того, о чем толковал Джек, как когда-то хотел и Акс… Но стоило ли оно того, если отрицать сказанное лишь оттого, что оно сказано отвратительным человеком?       — Заткни, пожалуйста, свои слова себе в анус, пока я туда твой язык не пришил… — лицо, темное, стало багроветь и наливаться кровью. Но кисти Моа уже покрыл снег — они остыли, передав все тепло в голову, но пока лишь в язык. Надо, чтобы его мозги согрелись и потушили холодное пламя, надо понять, откуда бралось это пламя.       — Постой, Моа, — с трудом вновь начинал Акс. У него тоже нервы отнюдь не бесконечные. Кошка неловко поскользнулась на снегу — и птица насторожилась, готовая вспорхнуть в любой миг даже со сломанным крылом — надо быть уверенным, другого шанса судьба не предоставит. — Почему ты думаешь, что я его убил? Я и правда понятия не имею, кто он…       — Да какая теперь разница?! — Моа жевал губы. Облизывал, те обветривались, и снова жевал. — Я не мог даже знать, что он в опасности… Я не мог даже думать о том, чтобы спасти его… Черт! Как мог ты… Или не ты, вообще без разницы! Кто посмел отобрать у меня даже шанс попытаться его спасти?! — он снова срывался на прерывистые рыдания. — Почему я смог спасти тебя, но никого из близких?       Не пришлось бы даже знать, кем была раздавленная девушка Моа. Акс заходил с другой стороны — а птица мешкала, и тем самым, хотя думала, что пытается спастись, приближала свою смерть. Хвост распушился и припал к земле, зрачки заполнили глазные отверстия, лапы напружинились. Еще пара секунд, пара слов — и когти проткнут перья и кожу, передавят шею и сломают позвоночник.       — Я ненавижу видеть смерти у себя на руках… Ненавижу видеть, как кто-то умирает, и оставаться беспомощной тварью… Лучше скальпель себе воткнуть в глотку, чем наблюдать за этим. Но гораздо хуже — знать, что при всех силах, которые у тебя есть, спасти близкого не удастся потому, что его убил кто-то далеко и давно! — Он смотрел на свои руки в сплошном покрове шрама, наверняка чувствуя жжение снега. — Я надеялся, что ты сдохнешь от заражения — я решил: будь что будет… Впервые в жизни! Как ты посмел сделать это со мной? Как ты посмел появиться в моей жизни, как ты посмел совершить столько грехов и явиться ко мне, чтобы я тебя спас?       Акс обошел шкаф и сел рядом с мертвой девушкой. Оледеневшие щеки Моа испускали блики прямо в глаза, как крыши Термии, но теперь они были металлические и холодные. Пришлось отвернуться, чтобы не появилось вновь испорченные точки на сетчатке, чтобы не выклевали из умершего тела собаки глаза — чтобы зреть ясно и светло.       — Я не могу ответить на этот вопрос… Как я могу это сделать? Я бы рассказал тебе о себе все, что знаю сам, но… Это же всего лишь объяснение, а не оправдание. У меня не было права на спасение, наверное, — говорил он как можно спокойнее.       — Я попросил тебя спасти его, Моа. Я попросил тебя: смотри, чтобы Акс не помер, в случае чего… Ему нужна помощь. Ему так нужна была помощь… — Йохан говорил как-то отсутствующе, издалека, извне… Точно как Чед. В сердце Акса закрадывались подозрения, прежде работавшие с ним как кремень с клинком, однако теперь то лезвие, что высекало искру, осталось далеко позади… Должно быть, он тоже выглядел именно таким, когда сидел напротив Афины. Так говорят те, кто не хочет говорить правды, но также и лгать. Пытаются донести что-то не своими устами. — Нам обязательно те… Требовался его здоровый организм… Твоя помощь! Если тебе так понятнее…       — Почему такие люди вообще должны существовать? — вырвалось с хрипом из груди Моа. — Почему вы совершаете зло, убиваете людей, но всегда находите тех, кто вас спасет? Почему существуют те, кто всегда хочет всех спасти и верит, обязан?..       — Люди сами не знают, чего хотят, особенно в наше время, Моа. — белая рубашка того была испорчена до основания: порвана, намочена, вымазана. Парню казалось, будто закостенелую мерзлоту слегка подтачивало впервые за долгое время. Его подталкивало засмеяться от отчаяния. — Откуда же тебе знать это? Спасти всех не удастся, ты же знаешь…       — Но почему тогда Йохан спас меня? А? — он, будто ища спасения там, откуда оно досталось ему некогда, повернулся к Йохану. — Ты же был при смерти, ты же сам едва ноги волочил?       Когда Акс был пьян, то все казалось ему немного неправильным, немного легким и невесомым. Тогда он действительно напился бутылкой вина, опустошив ее за десять минут. Теперь — испытывал одинокую неприязнь к своему слабому разуму, отказывающемуся сталкиваться со всеми преследующими вопросами. Однако, если бы было иначе, если бы разум не сопротивлялся… Черт подери, если бы он просто продолжил существовать, если бы его не взболтнула та бутылка и все, что в ней скрывалось… Как же непримиримо скучно стало бы жить.       «Знаешь, а я ведь и правда не понимал, про какую Астролябию ты говоришь… И кто затолкал тебе ее в голову…» — шарахнуло в голове искровым зарядом этих диких воспоминаний. Акс прошептал под нос: «Не понимал…» — и только оттого запомнил слова, что пронеслись у него в голове. Ему пришлось вновь взглянуть на Моа.       Надо точно знать, прежде чем напиваться, прежде чем нырять с головой — надо насытиться прежде всего истиной. Черта с два он позволит себе увиливать от правды. Пускай это истина о том, что в его недобитой памяти не осталось ничего, что помогло бы добраться до Астролябии. Пускай это истина о том, что он обрек на отпевание Чеда, Ёчиа, Афину и, может быть, еще сотню людей.       Йохан изумленно покачивался, согнутый под страшной тяжестью, на ветру.       Некоторые могли избавиться от тяжести, взорвавшись, провалившись внутрь самого себя, и превращаясь впоследствии в сплошную черную пустоту. Некоторые медленно увядали под этой тяжестью, просто-напросто растворяясь в вихре лепестков вишни, не способные превращаться быстро.       Может, кому-то, помирающему в водах бездонного океана, нужна записка в бутылке, которая укажет если не путь, то хотя бы направление спасения.       Йохан недоумевающе вздохнул, пожал выдвинутыми вперед плечами, подался вперед на несколько хромых шагов и выдавил:       — Я знал, что меня спасет только тот, кто хоть немного знаком с че… Лечебным делом. Иначе бы мы умерли вдвоем и напрасно… Хе…       «Чтоб меня, и как такая правда должна помочь?.. — Акс прикусил язык. — Он же вообще не умеет разговаривать по-человечески…»       Моа шмыгнул носом. «Не поспоришь», — пробормотал он, что лишь Акс уловил.       — То есть каждый раз, когда я лечил кого-то из тех уродов… Каждый раз, когда приходилось с болью вспоминать о доме, из которого меня выдернул, как пиявку, Джек… Каждый раз, когда я надеялся спасти всех, кого смогу, и запрещал себе думать иначе… Ты продумывал, как однажды я буду тебе полезен?       Ровно тут Акс и вздрогнул: «Нет… Нет-нет-нет! Эта жалость никому нахрен не нужна! Это идиотское сочувствие, которое несет в себе ложь, которое породит только другую ложь… Никогда ложь ни к чему хорошему не приведет!» Если Йохан солжет сейчас — то этот ком, растущий, уже никогда будет не остановить… Хотя что это, в конце концов, изменит для Акса? Если Моа возненавидит их всех, то отречется ли и от Шарлотты? Найдет ли он вообще Сару в Инопине?       — Нет, Моа. Я не считаю тебя лишь полезным человеком… Ха… Черт! — Йохан дергал ногой, глядя под ноги, как и Моа. — Нет, ты не полезный. Ты — тот, без кого ничего бы у меня не вышло… И тот, кто озя… Обязан выжить и пойти со мной, — он набрал воздуха, — Потому что мы должны узнать, что за хрень творится с этим миром! Мы должны понять, почему сердца магов горят! Почему наши сердца горят!       Моа усмехнулся — но, в отличие от Йохана, намеренно. Он молча глядел на них минуту: Акс отсчитывал про себя шестьдесят секунд, пока никто не смел шелохнуться.       — Прекратите оправдываться. Никому не нужны ваши причины, если то, что из них следует, вредит всем. Только жалость выдавливаете. Но, даже так, у нас не выйдет. Это получится только у Шарлотты, если она продолжит свой путь. У нас никогда не было и шанса, пока мы были настолько зависимы от всего вокруг, не связанного с нами. Поэтому я всегда надеялся, что хотя бы все останутся целы… А что теперь? — он обвел рукой останки всего, что некогда называлось домом. — Наш дом обращен в разруху, наши друзья убиты… Черт, да какие друзья! Люди, которые жили с нами, так?!       — Да, ты прав… — сгорбленный родственник приблизился к безмолвному Аксу, пока тот прикидывал, сколько еще продлится этот разговор и куда в итоге зайдет.       Что изменит исход этой ситуации для Акса? «Как ты не поймешь, что все делают то, что хотят, и отвечают за это — вот и вся схема». Но разве хоть кто-то знает, чего он хочет? Человека всегда сбивают в коробку ограниченности непроглядные стены: наличие выбора, наличие вариантов исхода, наличие давления, наличие самого желания; и все это сводится к тому, что человеку оставляют узкую щелочку для обзора своего будущего, через которую он, как уже известно Аксу, никогда не сможет ничего предвидеть или точно спрогнозировать.       Почему тогда маг говорил, что рамки — это не плохо? Разве правила для всех выдумал не сам человек?       «Нет, не сам… Именно. Правила обуславливаются тем, что человек просто существует… А вот как раз сами люди, та ценность, которую они всему придумывают, каждой бумажке, каждому чертову куску железа — это всего лишь названия, описания реального их вида. То, что подразумевает под собой реальность, мне никогда не узнать — я могу только его назвать и описать… Как и самого себя. Кто-то меня описывает — потому я и есть».       Для чего нужен Моа в жизни Акса? Или жизни кого-то другого? Какой хороший и невозможный вопрос, если не уметь видеть будущее…       — Ты прав, но… Хоть ты все время и следовал за мной, стараясь исправлять то, что я наделал… Хоть я и долго шел на во… Поводу у своего проклятого отца… Несмотря на них, мы можем еще договориться, верно? Мы сможем понять, чего мы хотим? Что мы собираемся делать? — вещал Йохан.       — Да что же ты хочешь делать? — воскликнул Моа.       — Сначала — убраться отсюда! А дальше… Дальше — узнаешь! Пойми, сейчас уже ничто не держит нас у этого разбитого жилища… Нас вообще ничто не держит, кроме нас самих. Для начала — обретем свободу, а затем уже поговорим!       «О чем ты говоришь, Йохан?» — покачал головой Акс. Он искоса наблюдал за Моа — и видел, что слабое лицо того не могло дольше сдерживаться, искажаясь в рыданиях. Он и правда изо всех сил пытался спасти Афину?

***

      — Скажите, куда мы идем, — пропищала Шарлотта снизу и сбоку, оттуда, куда обращать внимание было совсем непривычно глазам и ушам. — П-пожалуйста…       Они скорее не шли, а бежали трусцой уже полчаса.       Акс оставил все свои сумки, разумеется, в продырявленной развалюхе. На их поиски ушел бы, по меньшей мере, час. А если они все же остались целы и невредимы, да к тому же Йохан знал, в какой чулан их засунул… Что ж, ничего не изменилось бы. Какое ошеломляющее облегчение, главное — не забывать про больные ноги.       Едва-едва они выбрались из подвала и Йохан осторожно отшатнулся от Шарлотты, едва-едва Акс схватил за руку девчонку, потащил обратно в комнату, а Моа наспех укутал в шубу, два шарфа и нацепил на черные тонкие ноги сапоги, в которые поместились бы три таких ступни. Из старой одежды на ней не осталось ничего — но что касается размера, тут стабильные промахи.       — Ну и холодрыга, — сетовал Йохан время от времени.       Две осмотрщицы уже оказались на подхвате — ждали их с дубинками наперевес, будто специально наводя все агрессивнее на мысли о Саре. «И чего она так засела в голову?» — ругался Акс сам на себя, пока уворачивался от ударов металлических прутьев. Он увязал в смешении двух частей мира в своей голове, иногда ловя себя на мысли, что не отличает чудовищных, отвратительных голов от обычных. Он слышал каждый взмах дубинки, каждый матерный выкрик, и один раз — даже звук тупого сминания плоти под металлом. Видел быстрейшее движение мышц лица, замечал малейшие детали вплоть до шрамов на лицах. Запахи снега и гнева, шуб и тел, еды и крови, хаотично заполняли голову.       Моа благоразумно, вместе с Шарлоттой, дал деру, как только мог.       Йохан объяснил, что если они не управятся с этими осмотрщицами, то те вызовут конницу, чтобы нагнать сбежавших. С незнакомцами тут обходились испокон веков строго, и причин тому предостаточно: и Ям’Суф с ее монахами, и слухи о сектантах, и беженцы из Вихории, и пираты, и, конечно же, недовольные правящим составом мужланы. Малое правительство в том районе, где обитали Йохан с Моа, отличалось прилежностью, но не жестокостью, к счастью — по сравнению с южным, вооруженным и дисциплинированным. За каждое установленное нарушение следовало поощрение — неудивительно, что осмотрщицы шерстили каждую улицу.       Акс же еще думал о словах Моа: «…Тогда мой долг — не позволить никому сбить с толку эту девчонку…», — и, с одной стороны, был крайне рад схожести их намерений, а с другой — не знал, какими способами тот намеревался этого добиваться. Но Акс сам напоролся — вот и приходилось расхлебывать.       Они кое-как разобрались с женщинами (даже звучит отвратительно!) и двинулись вслед за Моа. Они договаривались встретиться через полчаса через пять улиц на север. Они непременно должны были выполнить все в установленные сроки — и, к счастью, получилось, хоть и не без потерь.       Акс с иронией поглядывал на то, как Йохан жаловался, что у него «раскалывается» голова — и не сводил глаз с кровоподтека размером с кулак на лбу. «Хорошо, что лоб, а не висок или затылок», — приговаривал Моа сдержанно. Еще Акс припоминал абсолютно все, что говорил врач, и не смел проронить ни звука.       Птице хорошо оттого, что она избегает встречи с кошкой. Пусть она и не понимает, чем на самом деле ей это грозит — но, благодаря инстинктам или саму ещё, ее организм не позволяет приблизиться к снабженной когтями и зубами кошке, не позволяет оставаться на той земле, на которой неподалёку таится угроза. Это страх — и страх спасает, как обычно. Но что было бы, если птица вдруг осознала свой страх? Что, если начала бы избегать не столько саму кошку, сколько свое чувство страха — ведь оно далеко не из приятных? Что, если бы в стае птиц кто-то придумал для всех правило: не перекликаться без повода о кошках, не болтать о них больше, чем следует, предупреждать о своём намерении высказаться про кошку и смерть? А потом — и про само чувство страха? Нельзя отрицать абсолютную необходимость страха — и борьба с ним путем увиливания, избегания даже намёков на разговоры, даже мыслей о нем… Акс не мог не вспоминать слова Моа, подставляющего свои плечи под каждого, кто нуждается, и на этот раз — под Шарлотту.       Перво-наперво его молчание вынуждено было прерваться благодаря вопросу Шарлотты. Придётся как-то отвечать… Черт, это было сложно!       — Шарлотта… Мы идем туда, где… Снова сможем жить спокойно, — запинаясь, пробурчал он. — Там, где Моа сможет лечить, ты — мастерить что-то, а Йохан… Делать свои дела. Да, вы будете весело и здорово там жить.       — А если опять г-грохнется кто-то на дом? — тише проговорила Шарлотта. И мельком глянула на руку-протез Акса, за которую, между прочим, и держалась.       — Не грохнется, не переживай, милая! — заверил Моа издалека. — А если что, я всех спасу! У меня куча инструментов и лекарств, почти от всех болезней!       — Хо… Хорошо, — Шарлотта выдавила слабую тень улыбки. «Вот дьявол, как тебе это удается?» — негодующе поражался Акс этой ситуации, повторяющейся, наверное, в сотый раз перед его носом.       Они прошли еще пару улиц, когда девочка снова протянула:       — А вы что будете делать, дядя Акс?       Акс запнулся. Зудело у кота ухо, сдавливала виски боль — и расчесывал он голову до крови, тщетно пытаясь выжить… Её. В голове затрещали слова, наконец обретшие плоть: «Мне нужно развеять тьму светом горящего сердца… В других сердцах, в других глазах».       — Шарлотта… Ты знаешь, что такое Астролябия? — он дождался отрицательного и какого-то даже прозорливого мотания головы (делать это явно было трудно под капюшоном и шерстяными шарфами, из-за которых едва виднелись большие любопытные глаза, присыпанные еще и ржавчиной с головы). — Это такое удивительное изобретение, к которому я иду… Говорят, что оно может объяснить тому, кто к нему придет, все самые сложные вещи в этом мире. Наверное, она ответит на все вопросы… Те просторы, на которых она лежит, называются самыми что ни на есть райскими, и сады, на них произрастающие, обрекают людей на счастье… И мне обязательно нужно попасть в те сады, — слова сами лезли в его разум и проливались на свет, становясь откровением в первую очередь для него самого, — где жили первые люди, женщина и мужчина. Где проклял их, жаждущих познать истину, бог, и наградил дьявол… — он не мог остановиться резонно потому, что не желал этого. — … И где скрыто спасение от гнева божьего…       — Прекрати! — резанул Моа. — Остановись сейчас же!       Акс про себя только добавил: «Только почему же никто ее так и не нашел?» Он ощущал, что уже вознесся далеко-далеко отсюда, что терял связь со всем, что приносило ему столько боли… Становился чистой мыслью… Но слова Моа повергли его наземь. Он совсем не хотел сопротивляться тому, что слышал от этого юноши, теперь.       — Старейшина… И Су’Лог рассказывали, что те люди были странные… Они так продолжали приносить богу жертвы и ставить идолы, чтобы ему угодить… А когда бог наказал их за это, они начали ему молиться про себя, в уединении… Они думали, что так отвернут проклятие, Акс? — Шарлотта прекрасно замечала Моа, в отчаянии заламывающего руки. Но любопытство, взращенное годами скуки в заточении змеиных гор, было сильнее страха.       — Тот бог… Наверное, всерьёз верил, что он им и был. Но ты — помни, что любой образ, даже бога — всего лишь образ. В нём должен быть скры…       — Шарлотта! Пожалуйста, не задавай таких вопросов Аксу. Он расскажет всякого, а ты и поверишь! Лучше сама потом почитай, если захочешь… — тараторил Моа. — Или, ещё лучше, поразмысли сама над этим какое-то время, и расскажи нам, что придумала…       — Да-а, хах. Все как раньше. — Йохан теребил края плаща. — Он Джеку все уши прожужжал своей Астролябией, помню… Знаешь, а я ведь и правда не но… Понимал, про какую Астролябию ты говоришь. Это было очень сложно понять, раз ты в доме только и делал, что болтал со своими друзьями. И кто только затолкал тебе ее в голову…       «Любой металл ржавеет, любое золото темнеет, любой камень мутнеет. Красота кончается резко и неизбежно, Акс». Существует ли красота такая, которая не кончается просто потому, что идёт время? Не угасает просто потому, что огню суждено гаснуть в мире, наполненном тьмой, по своей сути?       Он не мог заметить за слоями зимней одежды, как отразился свет в глубинно-морских глазах Шарлотта.       — Я не для того терпел пытки Джека. Он как-то сказал мне свое настоящее имя, и с тех пор я не могу перестать думать обо всех его словах, хотя я даже не помню его лица. Я потерял старшего брата, торчал в темнице с насекомыми, захлебывался в воде и терпел огонь на теле, болел и еще кучу всего… Не для того, чтобы ты сейчас такое говорил! Надо было, чтобы тебе и рот железом разукрасили. — Он вытащил из кармана какие-то дощечки и разломал их перед носом Акса.       — Прости, Моа. — вздохнул тот.       — Ничего себе. И что же это за извинения? Чего ты ждёшь в ответ? «Прощаю тебя, потому что все заслуживают прощения?» — он с тоской хмыкнул и сжал губы на некоторое время. — Нет уж… Ты ждёшь чего-то вроде «да ладно, тут нет твоей вины», так? Так ведь?       Акс хотел было подобрать разломанные куски, но руки плохо слушались.       — Что это такое было, дядя Моа? Что за дощечки? — малость испуганно проговорила Шарлотта и спряталась за его спину.       — Это, Шарлотта, были мои заповеди. Когда-то я думал, что эти десять правил помогут всем нам выжить, зажить нормально… Но, как видишь, не вышло. И только сейчас до меня дошло, почему. — он положил руку на голову девочки и повернулся в сторону рассвета. — А тебе, мерзавец, надо вколоть еще кубик седативного, чтоб ты не окочурился от лихорадки. Трясти будет неслабо. Найдём укрытие.       — Нас повяжут на два счета, если мы будем шастать по кабакам, — бурчал под нос Йохан.       — Нет… Если нам повезет, то мы укроемся от любого взора этих людей. Только я не могу точно сказать, куда идти… Возможно, стоит просто начать идти, чтобы я вспомнил точнее.       — В каком смысле «вспомнил»? Ты предлагаешь еще и бродить по городу, пока они и наши морды не расклеят везде? Вот уж добро нам будет.       — Нет… Иначе просто будет нельзя. Иначе мы не выйдем отсюда, это я наверняка знаю. — хотя, надо признать, «наверняка» — чересчур громкое слово для того призрачного отпечатка, что едва прорисовывался в памяти. — У нас нет выбора. Дай мне шприц, Моа, я сам его вколю.