29: Monstrum
23 августа 2022 г., 12:08
◑ ◑ ◑
— Выжили, значит. Кхм-м-м, — Джек потыкал кривым пальцем в чашу трубки, набивая какой-то черный порошок. Он восседал на странном сидении, полукруглом и гладком. — Едва вас узнал. Что один — непонятно в каком виде, что другой… Впрочем, я и сам — не без греха. «Как удачно устроился… В месте, где все занимаются обманыванием себя с вечера до зари — ты, ставящий правду превыше всего остального?» Моа укладывал Шарлотту — так ему наказал сделать Йохан, едва попал внутрь таверны. Первый послушно выполнил поручение, наверное, как и Акс, изрядно напрягшись от тона, с которым была высказана «просьба». Второй же закрыл за ним дверь, хорошенько хлопнув и наверняка напугав девчонку — как и Акса. Йохан стоял минуты две, уткнувшись лбом и почти касаясь согнутыми плечами в эту деревянную дверь, ведущую к подноготной здешних призраков. — Как говорили в нашей деревне… Пошто вернулся ты ко мне, Ай’Вель? — поинтересовался Джек. — Не хочешь ли чего нового узнать? Отвык ли от говора такого за последние годы? — Я не Ай’Вель. — Верно… Однако зачем-то Эйбель хотела дать тебе свое же имя. На монаший манер, как и ее там звали. И вообще всем вам она хотела дать имена первых рождённых вне рая детей, хотя я и настоял на том, чтоб она бросила это. И я тоже не Са’Воф, хотя родители нарекли меня так. Са’Воф, Ад’ноай… У меня было с десяток таких! Эти сектантские имена — символы, искажающие наши души, и они омерзительны. Монахи всегда считали имя львиной долей самого человека. И не только его, также и вещей, и явлений… Только вот из-за своего идолопоклонства они уничтожили все таинство дарения имен. И теперь ни у кого из нас нет настоящего имени, теперь мир наш — все равно что безымянный. Все равно что выдуманный, все равно что выдающий себя за другого, лжец или вор… Кстати об этом… Где же твой верный товарищ, которого ты украл у меня? — Джек окрасил в тишину несколько секунд. — Скальпель. — Теперь жалею, что не взял с собой, — проворчал Акс. — Когда я делал Скальпель, то использовал самое лучшее железо, что имелось во всей Циклонии. Поначалу хотел копье — для охоты, но… С мечом, согласись, получилось разнообразить это дело. Но ты его решил, разумеется, у меня украсть. А из остатков пришлось, — Джек покосился на дверь, за которой скрылся Моа, — сделать инструменты, которые у меня тоже, конечно, украли. У меня вообще все украли! Несносные тупицы. Вы никогда не смогли бы понять их ценности, вы просто своровали самое дорогое, до чего могли дотянуться. Акс не видел комнату полностью — из-за черноты. Похоже, что весь свет источался наружу, за пределы таверны, и вишневым пламенем блестел в кристалликах снега, перебивая своего собрата, несущегося от Люса. Джек часто и быстро дышал синеватым дымом, наверное, силясь успокоить нервы — но разве это помогло бы? Внутри хозяина, напротив, горел огонь — хотя на теле не прослеживалось ни единого нервного вздрагивания. Он никогда не видел ничего полностью. Что-то — четче, что-то — размытее, но в целом — постоянно незаконченную картину. И тогда, когда он прятался в шкафу от отца, и тогда, когда зарывался с головой под одеяло в ожидании Эйбель, и тогда, когда в старом доме Джека выискивал друзей на потолке, направляя все мысли на то, как те помогут ему дойти до Астролябии. В первом случае он не мог знать, что его глаза всегда были отлично видны, потому что на них падал свет от окна и свечи, и отец каждый раз, когда заходил за своими бумажками, бросал взгляд именно на сына. Во втором он не знал, что Эйбель давным-давно уже спит, истощенная и надорванная своей работой, и что единственные, кто следит за ним до самого утра, это крысы. В третьем для него всегда была освященной кровать, «друзья», потолок и пол, но не дверь — за которой все и хранилось. — Знаете, когда кто-то умирает мучительно, лишаясь чего-то дорогого, говорят, что он будет помнить это всегда, а потом станет призраком… — Джек закинул ногу на ногу, развалившись в своем кресле. Акс готов был поклясться, что кресла не было там миг назад. Это здание двигалось, развивалось, жило, как голодающий лабиринт. — Неужто почти все люди действительно становятся призраками? Тогда понятно, почему они всегда преследуют нас после смерти… И понятно, почему нам пришлось встретиться вновь. Даже несмотря на то, что вы настолько глупее… Ни единой души, кроме них. Никто так и не смог заподозрить о существовании этого странного заведения с Абаддоном вместо сердца, где застывало время. — Как ты перенес сюда пограничника? — растерянно вскинул в воздух Акс то, что вертелось на языке с момента откровения Йохана. Ему виделась все так же комната, но теперь, после того утверждения, в которое ещё и хотелось верить, намного резче и светлее. — Такой отвратительный вопрос, что я даже на него отвечу, — скривился Джек. Он затянул целые легкие дыма и выдохнул его, каким-то необъяснимым образом создавая из него картину. Точный портрет пограничника, напарника Сары, убитого осмотрщицей. — Я не переносил его, лишь обратил другого в его образ… Как всегда, помог треклятый Абаддон, будь он неладен. Вкупе с прекрасными и бестолковыми сердцами. Оккультисты чуть не обкончались от красоты божественной воли, когда увидали этот ритуал. Как и прежде — у меня осталось тело, и я использовал его как вторую кожу. Йохан рванулся к стойке и треснул кулаками по ним. Затем схватился за бутылку — и швырнул в стену. Огромное пятно вишневого вина растеклось еще более глубокой тьмой по дереву, погруженному в тень. Следом полетела еще одна бутылка, и еще, и еще. Джек только вздыхал и усилием воли убирал их. «Давай придумаем такой язык, чтобы другие его не понимали?» — предложил весело тот мальчик, что всегда оставался за дверью. Акс неуверенно пожал плечами — ведь его ночью опять мучали кошмары и пауки. Настроения играть не предвещалось. — А Ёчиа? Ты убил его? Моего друга? — взревел Йохан, обессиленно вдавив локти в дерево, а ногти — в лицо. «Если ты знаешь тайный язык… Если с тобой мы его изобрели — то ответь!» Акс попытался привлечь внимание Йохана, который явно чересчур эмоционально реагировал, с помощью тех знаков, которые когда-то предназначались Чеду. Ответа нет. — Что ж… Еще хуже. — Джек закатил глаза. — Ты хорошо запомнил, что разведчики — необходимые люди в «заказах». Верно. Я всегда щадил его, пока не узнал, кто он такой, к сожалению — лишился постояльца. Но убил его не я. Не я своими руками, по крайней мере, на нем сорвался мой наемник. Он тогда совсем обезумел из-за той девчонки, крыша поехала… Так что у меня не было выбора, кроме как подправить ее. — Подправить, значит? Тогда что ж он чуть меня не прикончил? — вздохнул Акс. — И ведь он верил тебе… Ты всегда порождал в своих людях только ненависть. Ты всегда заставлял их верить в тебя… Вставлял им сердца… А теперь пересаживаешь и души? — Думаешь, ты можешь просто так влезть в дела взрослых, несчастное дитё? Между нами огромная пропасть. Двадцать лет знаний, информации, опыта — того, о чем вы слыхом не слыхали. Эх, и более того, когда-то я по-настоящему надеялся, что они помогут. Я все ищу способ… Но сути этих механизмов не вижу, как тогда, так и сейчас. — Джек закатил глаза. — Такая энергия, которую нельзя применить к человеку… Настоящая магия… Кто знает, если бы ты не сбежал, я бы возможно и вернул ее, — он гневно воззрился на Акса. — А ты на славу постарался. Почти все труды десятилетние прикончил в миг! Того прошибло потом. Отвратительно зверская вещь — безумная, но очевидно единственно верная догадка. В нее даже тело, пальцы и ноги, замирая на миг, верят раньше тебя. В нее грудь, притворяясь погибшей в борьбе за власть над кровью и воздухом, верит раньше тебя. В нее мозги, плавясь, как в печи, в горячей голове, верят раньше. — По… Старался?.. — пробормотал Акс так, что никто не услышал. — Харе корчить из себя хуй пойми кого! — не унимался Йохан. — Ты — жалкий злодей, думаешь, что в сказке живешь, и оправдываешься! Обвиняешь всех, что строят из себя великомучеников, а сам чем лучше? — Потому что я нужен. Нужен всем, нужен людям, да даже вам. Вашему злу… Злу нужен злодей. И добру — тоже. На этой земле без меня не представить мира… И тебе, Акс, никогда не было бы столь интересно жить — если бы я не был для тебя настоящим злом! — он с хищностью, что просачивалась даже из-под маски, заменяющей лицо, зыкнул на Акса. — Пока твоя мать корчила из себя «хуй пойми кого», постоянно приставала с уговорами к моим людям, ввергала их в сомнения… Если бы она перестала хоть на минуту быть такой, взяла бы кого-то и сама сделала таким, каким нужно… Но она только взывала, подстрекала и твердила об одном и том же! О том, чтобы все отказались от своих сердец, дарованных мной, отказались от меня! Она все время жаловалась, что я стал чудовищем! А они ведь и так переставали узнавать меня со време… — Почему это я постарался? — грозно выдавил Акс, ощущая себя лишним в этом разговоре, да не просто в разговоре — во всем нынешнем положении, в том, что ему надобно сидеть здесь и выслушивать и вопрошать и переваривать те мысли, которые здесь звучат. Звучат как от остальных, так и изнутри него самого. — Потому что… Постарался. Хочешь спросить у меня, зачем ты прикончил моих «магов»? — пожал плечами Джек. — Мне по чем знать? Тут уж извини, я не чаю, что там в твоей разлагающейся башке варится. Или это сделал не ты?.. Ну, дружок твой, значит. Вообще-то без разницы, честно сказать. Важно то, что у меня — а значит, у всего мира, — от «магов» осталась только кучка самых бесполезных, местных, на которых и рассчитывать нельзя. Нет, я, конечно, еще могу себе — и всему миру — сделать. Покамест есть чертежи и кое-какие образцы… Избавление от опухолей, тем более, так прельщает всех… Но ты же понимаешь, какой тут назревает конфликт? Акс решил ничего не говорить и запретить себе испытывать что угодно. Он запретил себе чувствовать что-либо помимо тела. Он позволил себе сидеть и дышать, двигать руками и ногами, но ни пунктом больше. — Они еще живы? — обомлел Йохан, а следом за ним — и Акс. Что-то не нравилась ему формулировка. Он разминал ноги, тщетно пытаясь отогреть ступни такими же холодными ладонями. Он приметил, как в стену засосало листовку с его физиономией, но ничего не сказал. В голове все соединялось и соединялось огромное количество разорванных когда-то ниточек, и паутина, взлетавшая к самому сознанию на крыльях, только мутила его. Пелена давно не спадала с разума — но теперь она делалась гуще, прямо как тогда, когда маг рассказывал про свои дохрена умные соображения. «Тогда мы сможем, если что, даже от пиратов утаить наши секреты!» — заявил вдруг маленький сосед, на что Акс немедленно отреагировал. «И в самом деле, почему пираты?» — недоумевал сквозь улыбку Акс. — Сволочь… Сволочь… — хрипел Йохан. — Вы все… Что ты, что любой наемник… Вы — настоящие чудовища! Вы — убиваете просто так и ради самих себя… Желаний… Вы хуже тех чудищ, которые убивают по приказу, хуже тех, кто убивает из-за голода… Вы делаете это без каких-то причин… — Йохан уткнулся в кулаки. — Ради мести… «Нет. Нет, это не может быть правдой. Это чушь, бред, ересь. — выливал на себя Акс вместе с литрами прохладного пота. — Я не буду в это верить». Он будет верить чему угодно, но не этому. Не Джеку. Йохану, Моа, Саре… Самому себе. Как, если не самому себе? Без этого — без почвы, без фундаментальной опоры — никуда. Азре, видно, стало совсем худо. «Что-то совсем регрессирует после Ям’Суф и этого мага», — сказал ему сегодня Моа между прочим, разбив молчание на две половинки: «до», пустое и полое; и «после», содержащее размышления об Йохане. Акс долго думал о брате, и не мог не признавать всех тех слов, которые вырывались из его импульсивного и чувственного сердца. Почему-то Аксу хотелось думать, что Йохан говорил правду, пусть редко, но из самого сердца. С тем, кто не только искренне верит в свои слова, а еще и обдумывает их огромное количество времени, и не обделен мыслительными ресурсами, очень тяжело не соглашаться. Он помотал оттопыренными пальцами — но никакого ответа не последовало. — Но если ты… Зачем ты вообще преследовал нас с Чедом? — Акс уж удержался, чтобы не заорать: «Чего вам всем от меня надо?» — «Кто-то меняет своих внутренних призраков, как одежку, а кто-то одежку сменяет одну за одной, призрака преображая…» Поэзия! Гм… Да сдались вы мне… — Джек плюнул на пол. Размазанная по дереву слюна испарилась. Затем к нему подлетела бутылка, сам собой вырос столик. Бог в своем дворце. — Я столько лет пытался от вас отделаться, неужто вы думаете, что я искал бы вас хоть когда-нибудь? Я… Хм-м. Я всего лишь решил узнать, как поживает мой старый знакомый. И заодно… Узнать, кто все-таки был тем несчастным, которому пришлось стать тобой, — его глаза, стянутые морщинами, но широкие и будто блестящие, сверкнули искрами. — И, в конце концов, вы стащили у меня мое устройство, а потом уничтожили его, еще и прикончили всех моих людей! — Мы не… — Акс потихоньку вжал голову в плечи и будто врос в стул. Свернули бы ему шею — было бы великолепно. «Давай тогда… Вот так: бе-бе-ше-ре-фе-те-ве-се-е-е-а-р», — покривлялся, если не изменяет память, Акс. Мальчик в ответ только рассмеялся: «Но так ведь не поймут не только пираты, но и я! Нам нужно понимать друг друга!» — Если хотел избавиться от нас… Почему не убил? — воскликнул Йохан. — Кто разрешил тебе распоряжаться нашими жизнями, кусок дерьма?! Кто разрешил то… Творить со мной те ужасы?! Что ты сделал с моим сердцем, а потом с сердцами всех остальных? Джек устало вздохнул. Акса пробрал мороз по коже — он припоминал это событие… Неизвестно, откуда, но точно его. Он почувствовал вкус железа на кончике языка, наконец расцепил зубы и освободил челюсть. Его руки — в крови, они почти ощущали ее, почти проявляли двигательную память. — Если так хочешь умереть… — Джек поднял руку. — Нет! — заорал Акс. Он еле мог различить предметы сквозь узкую дырочку, оставленную паникой для ума. Она, будто глазок, позволяла разглядеть то, что было за дверью — за вратами в неизвестное место и время. Йохан не выдержал — и, черт знает где раздобыв нож, набросился на Джека. Он воткнул лезвие по рукоять прямо в шею и выдернул — и брызги покрыли их с головы до ног, как из шланга. Акс даже не слишком удивился, и бросился вытирать глаза и рот, чтобы предупредить Йохана. Но надобность исчезла сама собой вслед за раздавшимся над головами громом: — Какой ты импульсивный стал… Совсем никудышные мозги, Йохан. Вновь чуть подплавились? Акс показывал Йохану знаки пальцами, лицом, ногами — ничего не было замечено. — В кого же, интересно, — прорычал тот. Что-то скрипело и резало по ушам. Акс следил за стенами, ожидая, что выскочит какое-то бревно с гвоздями и размажет их по полу. «Черт бы тебя побрал с твоими превращениями! Последнее точно не пошло на пользу… Только не делай глупостей!». — Для чего ты впустил нас? — выкрикнул Акс поскорее, чтобы уберечь их обоих. Перед ним, на том же стуле, вспыхнула красная языкастая звезда — и Лефо, хозяин «Хабенулы», ожил. Хотя разум этой марионетки был подчинен, разумеется, Джеку… Как и многих-многих других. Он начал говорить — и рот его двигался совершенно обычно, а дыра в шее зажила, сотканная из волокон неизвестной природы. — Очередной умный вопрос, Акс… Ты же понимаешь, что идея — она далеко не всегда объяснима с точки зрения логики… Далеко не все в мире логично. — Джек поцокал, в его руке материализовалась бутылка с вином и бокал. Он налил вина и протянул сначала Аксу, а затем Йохану. — Может быть, я просто хотел поглядеть на то, что с вами стало? Может быть, хотел посмотреть на то, что с вами сделала ваша истина? И что может сделать? «Нет, ты не мог так… Ты точно что-то хочешь от нас, да?» Акс ясно, как огромное пятно на белом фоне, видел эти недоговорки. Теперь, когда все вставало на свои места, когда ком катился и громил все под собой, точно чудище, нельзя не заметить это огромное слепое пятно, которое остается нетронуто. «Ты должен рассказать все… Мы должны тебя заставить!» Здесь уже не сработают уловки — нужно что-то серьезнее. «Думай, Акс, вспоминай!» Зачем Джек постоянно рассказывал идиотские сказки? Зачем постоянно запирался обсуждать что-то с Эйбель? — Ты же не знаешь, отчего я рвусь к Астролябии, верно? — Акс выругался про себя: ноль реакции. Только скрип сбивал с мысли, отвратительно въедливый звук подходящего к концу терпения. — Я думаю, в Астролябии скрыта вся правда. Я почти уверен в этом. Когда маги напали на нас, один из них пристал ко мне со странными словами, после чего зачем-то рассказал обо всем… — Чем ты это докажешь? — безразлично поинтересовался Джек. — Очень просто, — хмыкнул Акс. Сработало — этот мудак никогда не доверял никому без проверки. По крайней мере, в последнее время. Нужно было залить раствор и высушить его как можно скорее — чтобы невозможно было выбраться, чтобы Джек застрял в нем. Джек помнил, что Акс едва не умирал каждый раз, когда его выбрасывало в тьму, а ночью просто не хотел засыпать, пока не отключался от бессилия. И еще он помнил, что стирал память Аксу, и наверняка осознавал, на кой черт. Он не мог слишком долго держать при себе изнывающие от собственной тяжести мысли — не только как и любой человек, но даже больше: как лжец, таивший правду в бесконечно повторяющемся дне без надежды самому узнать что-то. Он тоже на пределе — но нечему было послужить той первой секундой, с которой начнется неудержимый приступ опорожнения. — …Я знаю, что тьма оставила меня тогда, когда напал маг. Маг рассказал, что тьма — это всего лишь то, что мои мозги травмированы. Что они травмированы, возможно, каким-то заклинанием… И я прекрасно помню, что появились картины и по сей день остаются у меня в голове, картины страшных голов всех вокруг, когда я попал в твои лапы. Маг рассказал, что Астролябия поможет мне понять, что к чему. — Его самого отравляли такие слова, будучи и наивными и жизненно необходимыми одновременно. — Выходит, ты общался с магом? Это один из выживших был? Никогда не думал, что увижу это… Но как же ты это делал? Как он забрался в твой разум и управлял им? — пробурчал Джек после того. Дергался на стуле Йохан всё чаще и чаще. Нагнетающий скрип, как крик пернатой жертвы, сопутствовал скрежету в мозгу. Акс, не давая времени на передышку, не жалея ингредиентов, добавил: — Я могу сам выбирать, что видеть. Мое сознание… Оно не так привязано к моему телу, не так ли? Не как для всех. Вот с ним и обращаются — кто во что горазд? — Джек еще молчал. Не в ту сторону. Йохан раскачивался на стуле, выскребая ножками в полу дыры — и тот стонал, свиристел, не ожидая такого предательства от своего древесного родственника. — Те сказки, что ты рассказывал… О чем они вообще? Для чего ты нес эту чушь ребенку? — Что? Ты не понимаешь? — удивился, причем искренне, тот. — Тогда ты совсем глуп… — ножки варили в пол, выдолбив пару щеп. — Совсем ребенок, не способный принять правду… Не способный принять боль. — Говори уже! — рявкнул Йохан. Черт бы его побрал, нетерпеливый, недогадливый… Братец. Черт бы его побрал. Акс раздраженно закатил глаза: «Все заново». Он снова прошерстил все, что имелось в умственных запасах, накопленных, несомненно, благодаря Джеку в том числе, и начал: — Я думал, что ты маскировал под них какие-нибудь умные мысли… Какие-то свои очень важные мысли, которые хотел донести мне, которым научил меня. Твои наемники… Хотя лучше сказать, рабы — им очень нравилось такое. Они верили, что в этом весь ты… Что правда то правда — они до сих пор не выветрились из памяти и не отлипли от языка. Но это не так ведь? Я… — продолжил он, чтобы снова не прийти к тому же, — Я знаю, что это не так. — Как же широко раздувался мозг от ведения таких бесед. — Я знаю, что ты делал это, как одержимый… Ты мямлил их в комнате, там, в старом доме. Что тебя так напугало, что ты бредил и устраивал ритуалы, возвращаясь к тем оккультистам, которых так поносил? Рисовал какие-то символы… — Ты глупец… Самый жестокий из всех, кого я встречал, — своим вздохом он мог бы навести и страха и тоски, а голосом — вынудить загнуться пшеницу и увянуть побеги. Безумие долгожительства. — Такой же, как оккультисты и монахи — вы все нелюди. Вы глупы, жестоки, кровожадны и бесконечно покорны. И слабы в своей покорности… И они заставляли меня быть таким же. Но я не слаб перед людьми. Вернее, пытался не быть слабым перед тем, перед чем беспомощны они… А это и будущее, в котором они видят себя в раю. И ад, которого они страшатся, как огня, хотя выдумали сами же! И прошлое, которое заставляет их ненавидеть всех остальных людей. Они живут головами не в действительности, а где-то далеко! Везде, но только не здесь… Но религия запрещает им выплескивать свою злобу. Запрещает выкрикивать ругательства, давать в морду тому, кто дал тебе и наверняка даст еще раз… Я знаю, ведь я когда-то стал почти таким же, после того как увидел чудовище… А они — в тысячу раз злее! Просто их вера, что навязана в течении всей жизни, невероятно прочна. Она сильно упрощает им жизнь! Они боятся чего-то очень строго определенного — вместо того чтобы терзаться в сомнениях! Вместо отравленного воздуха они выбрали, чтоб их пронзали стрелы, которые совершенно точно можно увидеть откуда прилетели. И они копят, копят в себе кишащую ядом мерзость, гной… А потом, прекрасно видя перед собою виновника ненастий, вгрызаются ему в глотку! Это стало и с моей матерью. Когда она мать родила меня, нам пришлось жить на вершине горы… — Поэтому ты и сбежал? — плеснул еще затвердевающего раствора Акс. — Ты боялся монахов? — Нет, я сбежал потому, что хотел дать шанс… Эйбель. — он запнулся, — Проявить свои таланты… Я боялся лишь того, что она не сможет выжить там. Ее считали сущим демоном, ей устроили настоящий ад. Не зря говорят, что ад — это вовсе не бесконечная агония, а всего-навсего другие. Эйбель заслуживала жить вечно в раю и не знать обо всем этом! Оставалось лишь засушить раствор. Кажется, он подбирался к слабеющей, но никак не сдающейся жертве. О ком Джек говорил меньше всего? Он всегда мало говорил о том, что его и правда волнует — ведь так? Он скрывал ото всех то, о чем говорил с сестрой — правильно? — То есть тебя напугали уже после того, как вы сбежали? Что же такого тебе рассказали? Неужели то, что случится с твоей сестрой, если ты не сделаешь чего-то? Ты о ней больше всего беспокоишься. — глаза Джека задвигались и завертелись. Акс как мог махал механизированной кистью, даже не особо скрываясь, Йохану — чтобы тот ждал. Он все не мог подобрать нужный вопрос… — Ты помнишь, Джек? Вы запирались с ней, чтобы поговорить — думаешь, я не подслушивал? Но еще она рассказывала мне о тебе, и о том, что собирается сделать… И знаешь, это из-за нее я рвусь к Астролябии! Она сказала мне, что благословит меня — и что мне надо будет прийти к тебе… — он откровенно врал и фантазировал, но так уверенно, что Джек то и дело сверкал глазами и вращал ими все быстрее. — Знаешь, что Эйбель рассказывала? Что я обязательно должен к ней попасть, чтобы узнать правду! И что я должен прийти к тебе, чтобы ты поведал о всем, что она для меня приберегла!.. — он оглянулся вокруг в поисках последней пригоршни помощи. — Там же, где тот Абаддон! Акс прикусил язык. Достаточно. Джек увяз так, что еще долго не двинется. — Эйбель, значит. Эйбель, Джек… Мы придумали эти имена, когда случайно забрели сюда, на границу Тоташа… Моргомм… Придумали, а потом собственные позабыли. И хорошо… Да, хорошо. — он вдохнул. — Она хотела, чтобы я рассказал? Чтобы передал ей знания? — Джек щурился и по-старчески кашлял. — Во мне не осталось ничего человеческого. За все то время, что я исследовал магию, сама магия поработила меня… Гм. Я излечился от всех болезней тем, что стал не подвержен им. Выжил после взрыва, который мы устроил, и стал больше недосягаем ни для какого удара. Но что я не смог — так это сполна насытиться хоть чем-то в жизни, дети мои, от которых я открестился… И это все — из-за тебя, — вновь вспыхнул взгляд Джека, направляя испепеляющий луч в сторону Акса. — Чудовища, которое не отпускает меня по сей день… И этот страх пришлось уничтожить тем, что я перестал испытывать боязнь чего бы то ни было. Но теперь я не могу ничего, совершенно ничего, кроме как дрейфовать по миру в своем доме. В его подвале меня взорвал мой племянник, из него ушел мой сын… В его подвале стоит Абаддон, который я ненавижу всем сердцем… Помнишь, что ты наделал? Взял свою чертову зубочистку и воткнул в машину. И я извлек из этого урок. Он малость переждал, наверное, обдумывая, с какой стороны подступиться к вопросу — ведь не мог рассказать прямо, пока спокоен. А он был крайне спокоен, хоть и выведен из состояния равнодушия. Прежде сказки служили той живностью, которую он передавал другим, будто выполняя долг переносчика. — Вы ведь знаете, что наука потихоньку исследует мир? Вот что я узнал благодаря науке: перемещаться можно или в пространстве, или во времени, если ты совершенно невесом. Если хочешь перемещаться в пространстве — то на тебе не будет сказываться действие времени. Если собираешься двигаться во времени — придется исчезнуть в пространстве… Так и работает то, что называется искривлением. А знаете, что еще? Чем больше энергии мы вкладываем в материю, тем большей массой она наделяется, и чем выше плотность тела — тем больше его энергия. Общая энергия всегда сохраняется у того, что изолировано от всех, однако она может конденсироваться, усложняя формы материи, развивая узоры… Закручивая спирали вместе с развитием хаоса. Хм-м-м… Кажется, это зовется энтропией. «И к чему это?» Акс потихоньку выходил из себя, сравнивая все сказанное с чертовыми выдумками. Слушая эти слова, он почему-то испытывал в точности те сомнения, при которых не удается точно распознать, бредит ли собеседник, шутит ли он, отдает ли себе отчет в речи. — И знаете, что из этого помогло мне, когда настигла беда? Ничего совершенно. — Джек не сводил глаз с Акса. — Когда на меня обрушились все те знания, что нельзя объяснить кому-то в Ям’Суф, когда на меня снизошло это пророчество… Гм. Я понял, что обязан бежать к тем людям, которые не живут под куполом монашеской слепоты. Я понял, что монахов продолжают держать в тех горах, как в клетке, не потому вовсе, что маги убьют их, а потому, что правда их ослепит… Правда ослепляет всех, кто живет в лесу. Лесу от Термии до Инопина. Кто-то из-за нее начинает стремиться к все большим знаниям, словно одержимый, а кто-то — начинает искать забвения… Потому что и люди, и животные, и всякая растительная грязь на этой жалкой планете — это просто второстепенная, нет, третьестепенная куча дерьма! Наша жизнь зародилась благодаря тому, что нечто неживое когда-то очень, очень давно вдруг скопировало само себя! — Акса взяли на прицел, он почти что услышал щелчок затвора, но не мог ничего противопоставить. — Сейчас я расскажу тебе, кто ты… И по-настоящему хорошие вещи. По-настоящему хорошие и совершенно ненужные! В точности как знание о смерти, они ничуть не помогают тебе выразить хоть какую-то идею о том, как исправить положение. Но, что-то мне подсказывает, ты уже в предвкушении, — он издавал звуки вкрадчиво и слишком знакомо, чтобы разум абстрагировался и искал решения. — Оно называлось реплика. Оно создало дубликат, оно обрело способность создавать их сколько угодно, бесконечно! А вот мир не обладал бесконечным сырьем, чтобы поощрять такое распространение. Тогда эти реплики стали бороться друг с другом за выживание, за то, кто первее и больше поглотит ресурсов и сможет поглощать их больше! Ничего не напоминает? Но это еще не все. Реплики не просто стали изменяться сами… Они начали изменять целые куски мира вокруг себя так, чтобы они помогали их размножаться! Мир — это вещь статичная. Он никуда не движется, он в равновесии и спокойствии пребывает вот уже как, наверное, вечность! А жизнь… Жизнь — это сила. — А тебе откуда это известно, урод? — прошептал Йохан, скорее всего, чтобы просто задеть или сбить с толку Джека. Но тот, как самая настоящая машина, не обращал внимания ни на какие эмоции или чувства, ни на какие речевые трюки. Он просто давал ход своим механизмам. — Жизнь направлена, она бьет ключом и прокладывает себе дорогу в безжизненном окружении! Из-за влияния мира реплики получались разными и разными, они менялись и мутировали. Получалась неустанная борьба, которая вообще-то не была тем, о чем вы подумали при слове борьба. Она не была целенаправленной. Она была естественной! Сама собой разумеющейся. И такой долгой, что и представить невозможно… А также невероятно из-за бедствий, что одно за другим обрушивались на жизнь, ей приходилось приспосабливаться. Чем сильнее сопротивлялась нежизнь — тем сложнее становилась жизнь! Однажды сработал невероятный механизм, навсегда изменивший структуру жизни: появилось сотрудничество, в котором одна реплика пощадила другую, а та взамен стала ее придаточной частью-помощником. Они стали повсеместно изменять наш мир под себя. Они стали объединяться в длинные, разветвленные сущности, усложняясь и охватывая все большие зоны природы. Он триумфально приостановился на пару секунд, чтобы удостовериться, что ни у кого нет даже намерений что-то вставить и как-то перебить его поток сознания. — И, наконец, они вывели под себя целые организмы, которые могли плодиться и создавать не только столь же сложные, но и более способные существа. Сначала растения, а потом и животные, в числе которых человек… Реплики были инструкциями по освоению мира, которое помогало бы им развиваться. А мы, существа — средой для осуществления жизненного процесса. — Джек позволил себе еще одну передышку, ткнув их носом в то размазанное по полу жалкое нечто, которое они из себя и представляли. — И все, что мы из себя представляем, на фоне реплик — всего лишь куклы, которыми управляют так, как хотят… Даже несмотря на все наши напыщенные попытки стать осознанными, проявить волю. Мы просто продолжаем размножаться и прогинать под себя все больше пространства. — он сжал кулаки, вознеся их к потолку, а потом позволил обессиленно упасть на колени. — Хотя, все, что я сказал — это не совсем правда. Правда в том, что и реплики ничего бы из себя не представляли, если бы не их главная особенность — сохранение информации. Передача знаний через поколения. — в его глазах мелькнули искры. — Все наше естественное развитие — это отбирание таких знаний, которые помогут нам так завладеть средой, чтобы та помогала еще больше расширять знания! Знания — это смысл существования жизни. Мы — результат их использования. Наше тело получилось таким потому, что в нем наследуется самая точная рукопись о том, как следует жить! — Вот как ты оправдываешь себя каждый день? — только и сумел выдавить Акс, чувствуя себя превращенным в решето куском изученной с головы до ног плоти. — Одно лишь то знание, как стирать память — вот что помогло мне — магия! — нисколько не церемонился и дальше Джек. — Досталась от единственной, кто заслуживала жить в ином мире, нежели наш. Магия — ключ к свободе от мерзостей выживания, которые сулили человеческие обычаи. Ключ к победе над страхами. Я понял, что всю жизнь меня гнали мои собственные страхи куда-то, к исполнению пророчества, и я стал искать способ вырваться из их оков. Я искал способа убить её… Веру в эти пророчества… — Джек все еще, не отрываясь, глядел на Акса. — И я нашел его. Только он невозможен. Это страсть к жизни, жажда жизни… Ни у кого нет этой страсти настолько большой, чтобы победить внутреннюю беспомощность против страхов. Никто не способен жить сполна, пока помнит о своей смерти — всерьез ее видит перед собой. Мои родители, жившие в Ям’Суф, хоть в этом были правы — нельзя оттуда уходить. И заходить — Эйбель упрятала Ям’Суф ото всех. Тогда нас и звали иначе… Нарекли нас демонами и, наверное, совсем не ошиблись. Только она не знала того, что знал я — она не видела… «Спи, чтобы утром вновь открыть глаза и встретить добро», — говорили родители. Говорили ей, но не мне. «Про завтра не надо ничего помнить, а сегодня останется в прошлом!» — вот в чем оказывается, правда… Но при том я как раз помнил, что будет завтра. Постоянно помнил с тех пор, как сбежал из дома. Сколько ни пытался — не мог забыть. — Как интересно, ублюдок старый, — понизив тон, хрипел Йохан. — Огромное спасибо тебе за нравоучения! Не мог бы ты только ре… Вернуться в прошлое и исправить все… Все, что натворил? — он бил, именно бил сапогом по полу. — Ты со своей магией, а не кто-то! Джек приложил пальцы к вискам. «Как же хорошо, что не значат совершенно ничего все мои действия для реального мира… Была бы у меня хоть одна тысячная секунды существования, я бы убил его», — прошелестел древесный скрип в голове Акса, складываясь в слова. «Мозгу совсем немного нужно, чтобы слышать слова даже в звуке леса…» Видимо, он один это слышал. «Теперь — твой черед. Я уже водил, теперь ты, Акс!» — каждый раз говорили маленькому Аксу. Но мальчик все не хотел распрощаться с ролью того, кого ищут, того, кто прячется. Он все никак не мог отказаться от той роли, которую играл все время с куда большей любовью, чем любую другую, будь то старший брат, друг или наставник — от роли уничтоженного и забытого ребенка. Лишенный родителей, лишенный начального запаса приобщения к общественной жизнедеятельности, он свыкся с ролью одиноко торчащего посреди лужайки деревца, вдали от всего леса, вдали от целостного строя стволов, переплетающихся друг с другом… «Зачем ты отбирал у меня все, что я добывал? Зачем отобрал все, за что я цеплялся?» Зачем он, после всего этого, цеплялся за самого Йохана? — Только оправдания всегда себе и искал… Постоянно выдумывал чушь, чтобы оставаться не при делах! Ты никогда не был мне отцом и вообще кем-то! Я больше всех в своей жизни с Аксом и был би… Близок! Точно ли то одинокое дерево было? С него все сыпали и сыпали лепестки, вишневые и яблочные, пока не покрывали с головы до ног, пока не устилали все вокруг для того, кто ожидал плодов древа. До того долго ожидал, до того усердно сбрасывал листву, что не примечал, как оставался абсолютно наг и безжизненен. Лепестки ведь — всего-то сопутствующий свидетель цветения, предшественник фруктов и ягод. Можно было, конечно, думать, что наиболее полезны именно последние — особенно будучи человеком, кому необходимо питаться, да вкусно. Можно было, конечно, верить, что яблоки и вишни вырастают для того, чтобы быть съеденными — ведь это естественный процесс, ведь есть животные, которые ими питаются, ведь это самый рациональный путь. Можно, конечно, было думать, что сердца и правда привнесут в разум что-нибудь с признаками мудрости или прозрения. Да только яблоки и вишни содержат в себе семена — и именно они приводят к тому, что распространяются деревья. Плоды ведь — всего-то одна из многочисленных стадий, один из многочисленных побочных продуктов, ведущих к выживанию деревьев, к развитию природы. То, что у человека есть нечто вроде сознания, разве не приятный побочный эффект? Кто всё-таки отобрал у Акса ту власть, которой он должен был владеть, как любое живое существо, кто раздел его дерево догола?.. И зачем? Кто — отец-бедствие? Чед? Йохан? Джек? Кто оставил его одного среди леса, обреченного забыть человеческий язык и обрасти шерстью? Кто привел его к дереву? — Я всё делал ради Эйбель. — вдруг изрек последний. — Я продолжал испытания на том Абаддоне… — зыркнул на Акса. — Да, ты должен был мне в этом помочь. Еще пытался сделать похожий здесь, в Тоташе… А потом южане и сами стали пытаться украсть машины с севера. И они становились безумными, слабыми и тупыми. Они болели и покрывались опухолями. — быстро выдавал он слово за словом. — И в Циклонии, и в Термии — у них больше не было главного страха, но и разум не появился. Из-за машины у них пропала надобность выдумывать себе жизнь после смерти и богов — вот и все. Став неизвестно чем, они совершенно перестали понимать, как им теперь жить. Монахи — это конченые тупицы, которые видят, как собака грызет их ногу, и вместо того, чтоб дать ей по морде, начинают исповедоваться в последний путь. А когда оккультисты убили в себе этот страх, то начали самим же себе, ко всему прочему, грызть глотки и обгладывать кости. — раздирал кожу на костяшках ногтями. — Эйбель преподнесла «дары» для Баабалла… Хотела спасти, верно, всех, и обернула все куда хуже. Получая что душе угодно, люди перестают вообще что-то чувствовать. Они слушают только свое тело и его разрастающиеся потребности. Они просто не живут — если бы вы увидели баабаллцев, то и без слов все поняли. Ни в ком нет ни капельки огня, нет жажды. Он отдышался. — Потом я думал, что Эйбель смогут найти люди, которым я сделал сердца с чертежей… Но то были старые и неработающие машины. Новые она отдала в Баабалл… Хах. А люди все пытались их выкрасть и использовать. Я был так отчаян, что даже обещал вылечить ту болезнь. Даже вас… И ничего не работало. Она не возвращалась, а я не мог ее вернуть. Сердца не работали. Я любил ее до глубины души и люблю до сих пор и буду искать ее. Можете думать что угодно, вам может даже казаться, будто я одержим ей — но она всегда была такой… Гхм… Единственной надеждой для меня. Я знал… Если кто и простит меня за все — то лишь она. Я знал, что если кто и будет любить меня всегда — то она… Я не мог не любить ее в ответ. — Ты просто… Ты создал себе какого-то… Идола! Ты создал себе какое-то божество, которого даже никогда не существовало — и живешь ради него… Ты настоящий сумасшедший. — Глядя на Йохана, Акс с удивлением наблюдал за ходом мыслей, доносящихся из такого схожего с его собственным разума. Ему тут же вспомнились слова мага о гранях огромного кристалла, в которых заключены все родственники человека, и не мог отделаться от мысли, что тот знал, о чем говорил. — Кто создаёт идолы, всегда столкнётся с тем, что их другие осквернят! Это могут быть даже твои мысли! Йохан будто вырывал из себя кусочки тканей для того, чтобы мыслить. Словно сжигал с огромной скоростью жир и переваривал еду, чтобы продолжать этот свой лавинный ход мыслей. Когда Акс заставлял разум работать, то черпал силы на это откуда-то извне: из прошлого, из слов людей, из книг или даже из собственных поступков. И только для действий надрывался сам. Йохан же… Он был именно той батареей, что работала на износ, сгорая и обращаясь в пепел, но выделяя тепло именно таким образом. Его энергия именно что служила для получения все больших энергий впоследствии. Почему-то в мозгах кишели воспоминания, из-за которых невозможно толком сконцентрироваться на происходящем. Прошлое неизменно отвлекало — и потому нельзя мириться с тем, что оно берет верх. Нельзя забывать о нем, но нельзя и двигаться исключительно благодаря нему. Нельзя строить планы по проникновению у Астролябии, будучи в гостинице Циклонии после ареста пограничниками, но нельзя и биться ради одной мести со всеми, кто попадется под руку, не на жизнь, а на смерть, рассчитывая на такое утоление жажды… Но разве Джек не следует этому? Разве он не движется одной лишь силой идеи вперед? Разве его чувства… — Это потому, что ты думаешь, будто это любовь. — Акс пришел к этому так внезапно, что подавился — а губы треснули от немного безумной улыбки. — Ты же прямо как я… Ты ведь в точности как я, Джек! Думаешь, что знаешь, что такое любовь! Ты думаешь, что она существует? Это просто название, придуманное каким-то особо поэтичным человеком, Джек! То, что ты подразумеваешь под любовью, — Акс разжал пальцы протеза по очереди, раскрывая механизированный цветок, сдерживая смех, — это просто-напросто то, что тебе необходимо больше всего, но стыдно называть! Это уже даже похоже на родовое проклятие, которое нас сводит с ума! Повисла гробовая тишина. Складывалось ощущение, будто должна либо начаться ожесточенная схватка, либо всеобщий траур и слезы. Долгие две минуты не случалось ни одного, ни другого. Наконец Джек уже вовсе не меланхолично процедил: — Ты… Ты чудовище, Акс, — он двигался как-то уже вовсе не человечно. Его челюсти болтались в разные стороны, как на шарнирах. — Каким был рожден… Тот зверь, из которого достали твою душу, страдал и бился в агонии… Он предупреждал меня, предупреждал всех. Но разве послушал я его тогда… — он многострадательно заламывал руки, выворачивая и завязывая узлами. — А потом явился ты — рожденный мертвым, но вернувшийся из ада… Эйбель будто этого не замечала, но я видел: ты просто ужасен. Я видел, что ты у меня на руках вдруг ожил, хотя весь почернел уже и был удушен пуповиной. Такого мерзкого крика я никогда не слышал… Я пытался вразумить ее, ведь помнил, что ты наделаешь. Я помнил, что из-за тебя умрут почти все, что пропадем мы все… Но Эйбель желала тебе жизни, она бы не выдержала твоей смерти или смерти Афины. Она взяла с меня обещание, что я присмотрю за вами. Она не слушала меня — она этого не помнила из-за треклятого Абаддона!.. — Джек задергался, как сломанная механическая игрушка, в конвульсиях. — Почему… Почему она ушла ради выродков, которых даже не любила? Почему оставила мне только проклятые чертежи и железки? Почему они отняли все дорогие мне жизни? «Пока ты так рассуждаешь, ты никогда не будешь способен на любовь к человеку… Сказала бы эта Афина». Наверняка так бы и сказала. Что же за проклятые машины — Абаддон? Почему они отнимают жизни? — Как посмел ты распоряжаться нашими знаниями… Сволочь… Как ты посмел? Ты пугал до смерти меня — а оказалось, ты просто сходил с ума? — Йохан вцепился в плечи этой марионетке. — Я тоже видел эту душу!.. Она пробиралась ко мне в сон и оставляла там ужасные воспоминания… И я понимаю, что видел в Аксе точно такую же тварь! Черт, он вот-вот зверем са… Затаскивал меня с Моа в свой сон! Но я не заставлял никого убивать! Не вшивал никому сердца! Ты должен был стереть память мне, кусок ты… Будь ты проклят! — он опрокинул тело хозяина таверны и закричал в небо… В потолок. Ручка двери влетела в стену и окончательно ее расшибла — теперь там зияло отверстие, испускающее длинный-длинный и ровный луч желтого света. Он упал прямо на ноги Акса, задранные, разутые, неустанно растираемые ладонями. На тот миг парень успокоил себя и, почесав бороду, уставился направо. Следом за лучом из маленького отверстия, словно малость задерживаясь, Йохана и Акса ослепила целая волна его, хлынувшая из открытого дверного проема. Вспорхнули листы газет, замацанные чьими-то сладко-кислыми и грязными пальцами ещё недавно, и попадали осадками на землю. — Шарлотта не может успокоиться, хватит кричать! — возмущенно гаркнул Моа и скрылся тут же, хлопнув дверью. Аксу самому хотелось плакать от абсурдности того исхода, заложниками которого они вынуждены были оказаться. И смеяться — от того, насколько забавным становилось слушать Джека спустя столько лет. Йохана слегка трясло, он был весь мокрый — но ноги уже пребывали в умиротворении, не заставляя дыхание бешено качать кровь. Акс в очередной раз бросил жест — и получил ответ. «Как ты?» — «В порядке». Больше не было смысла утаивать что-то — оставалось надеяться, что и Джек это понимает. Теперь, когда его поступки, точно как по велению проклятия, не значат совершенно ничего, когда он не может самостоятельно влиять на людей… — Ну давай, Джек, — ухмыльнулся Акс. Горело все тело, оттаивая и возвращаясь к активной жизни. Наливаясь силами и идеями. — Теперь-то что скрывать? Все равно хуже уже не будет. Все равно я уже догадаюсь до оставшегося… — Я думал, что найду Эйбель там же, где она умерла… — протягивал тот. — В Термии. Я даже нашел того, с кем она была тесно связана, и узнал, что у него была некая помощница возрастом лет тридцать… Примерно как Эйбель, если бы она не умерла… — Хватит повторять это! Все прекрасно знают, что стало с тетей! — настойчиво проговорил Йохан. Не издал звуки дикого зверя или такие, от которых сразу представлялся Ла’Зуй — именно человеческую речь. Возможно даже, что вполне разумную. — Твоя тетя, Йохан, — чеканил Джек, — была очень умной, и она всегда занималась какими-то делами, про которые никому не рассказывала. Я знаю только то, что перед смертью она оставила мне вот это, — марионетка ткнула большим пальцем назад, в сторону закрытых комнат, чему Акс не обрадовался. Как и словам, всем, что услышал сегодня… Никогда нельзя быть полностью готовым к голой правде, но она по-прежнему намного лучше прикрытых цветом и благовонием хранилища скелетов. Шарма, конечно, придавало то, что проливал на свет ее не кто иной как сам Джек. — Оставила его, чтобы, наверное, помочь тебе, — он застопорился на последних словах. — Как будто у меня когда-то возникнет такое желание… Когда она ушла, когда я сбежал из Термии в лес… Там я вновь встретил тварь с когтями и знанием грядущего. Тебя. Я хотел уничтожить тебя — но не мог. Я… Я не смог допустить несчастья Эйбель. А когда уже родилась Афина — то понял я, что дело вовсе не в тебе, а в наследии. Ты унаследовал свой недуг от нее, его не увидеть глазами. Афина же унаследовала лишь болезнь от машин, над которыми трудилась мать. Это словно проклятие для неё… Эйбель нужен был такой человек, который сможет возложить на себя ответственность… И такого человека она не нашла ни в ком. — Но ты все равно?.. — Да, я пытался. Я копался в деталях, я разыскал все чертежи, что были спрятаны в том доме. Я не понимал ничего. Только то, что оно связано со всем, что изобрела Эйбель, и то, что можно получить колоссальную энергию… По крайней мере, взрыв, — его металлический тон въедался в подкорку, как и всегда прежде, стоило Джеку начать говорить откровенно. — Такой взрыв, какой ты устроил в гильдии. Или такой, которым убил моих помощников… Всех до последнего. Они все не работают так, как нужно, никто не умеет их делать, кроме нее. Но те, что остались — они все связаны, все работают одновременно… Они спасают таких, как ты, от болезни… Черт, именно этого я и не желал никогда! — Чем же ты упивался все это время? — морщился глубже и глубже, до боли в мышцах лица Акс. Он вспотел и промок насквозь, переняв львиную долю нервозности Йохана. Будто переняв его темп сердцебиения, как маятник. — Жаждой. Жаждой вернуть ее и познать счастье в будущем. Отталкиваясь от прошлого, в котором был однажды счастлив. И я знал, помнил, что спасет сестру мою самый близкий человек. Я не сомневался, что ближе меня никого у Эйбель не было — однако засомневался и метнулся в Термию, приняв за неё ту «помощницу»… Я думал, что у твоего папаши хватит совести хотя бы не изменять моей сестре. Но нет, он нашел себе новую шлюху. — О ком ты говоришь?.. Папаша… Изменял? — он дал себе секунду остыть, чтобы повернуть мелкую деталь, отвечавшую за верную работу всего механизма. Механизма, что выстроили невероятные переплетения чувств и поступков стольких людей! Наконец эта машина обеспечивала ровный, благонадежный и неумолимый ход. Неизбежно он давал себе все больше ответов на множившиеся до сих пор вопросы. — Это ведь… Это была Сара? — Сара? — переспросил Йохан. — Это не важно! — воскликнул Лефо особенно отчаянно и взглянул на сына. — Я так и знал, что надо было вас прикончить… Всех троих, нет, четверых! И не было бы никаких проблем!.. Нет, это не важно! — он успокаивал самого себя. — Говорил я тебе про то, что существуют такие места, где время течет иначе? Лес Термии — именно такое место. Наш мир пронзила струя искажения — и когда течет оно вперед везде, то там — вспять! Это скверна, это противоестественное… Вот и решил я, что помощница твоего папаши — сестра моя, что ждала в том лесу, пока заберу я ее… Ради нее я прилетел и оставил там сердце, попросил отдать, но оказался неправ — и узнал сначала о своем сыне, а затем — о племяннике… Во истину неисповедимы пути высшие, — Джек как будто вновь впадал в транс. — Но… — Акс пытался сгрести в кучу себя, собрать в какое-то подобие тела, но не выходило. Битое стекло — голос его разума. — Но зачем ты… Зачем ты сказал все это Чеду? — Я понял, что ты и должен спасти мою Эйбель, свою мать, Акс. Я и правда рассказал твоему другу… Чаду?.. Чеду о том, что ты должен спасти ее. Он был растерян после Абаддона. Еще бы — ведь то он стирал память твою, так может и его тоже стер? Но я ему рассказал правду — и он понял. — Это не правда, — горько выдавил Акс. — Я долго пытался избавиться от тебя, пока не понял, что так только делаю хуже… Что нет мудрее поступка, чем использование врага себе во благо… Но теперь мне на это все совершенно плевать, как вы можете понять. Я уйду и заберу с собой всё. Я хотел бы стереть память себе в тот день — но я не мог забыть об Эйбель, я не мог оставить ее. Или чтобы убил меня кто-то — этого я искренне желаю, чтобы случилось тогда. Но не сейчас… чудовище, что жило внутри тебя — оно всегда стремилось убить тебя, а я не мог решиться… И я мешал ему, только мешал, идиот! А ведь стоило лишь дать тебе просто быть собой — и ты бы сам сжил себя со свету! Эйбель бы не вынесла этого, когда я ее нашел… Но теперь я легко смогу сделать это, а главное — твоими же руками. Тьма снизошла не на тебя, а на всех нас. Ты отнял наш свет. Ты создаешь только разрушение, и ничего кроме него, беспамятный ублюдок. Если бы Бог был, он лишил бы нас всех этого проклятия, он бы дал надежду. Акс сидел молча и настолько подавленно, что не мог сосчитать даже десяти секунд, Йохан — молча и настолько угнетенно, что вокруг него сгустилась тьма. Обратный ход времени — это с чего вообще могло взяться на их планете, на Медее? Откуда такому ужасу царствовать по соседству с разбойниками, монахами, осмотрщицами?.. Маги? Это они? — Хотел бы я посмотреть, что ты будешь делать теперь, преданный, одинокий, в ужасе от боли. Больше ты ничего не заслуживаешь. Хочешь знать, что получишь от своей Астролябии? Думаю, это будут как раз знания, которые пытаешься сейчас себе вообразить, именно они… Но тебе будет не до них. Они — не для тебя. Ты никогда не будешь свободен, потому что ты — уродливое и лживое создание… И это не моя вина. Я пытался сделать из тебя человека без страха, лишить того проклятия, которое легло на всех нас — но вот он ты, дрожишь от своих же воспоминаний, однако не боишься смерти… Точно так же, как все мои маги. И уже не из-за машины, машина — лишь инструмент… Он превращался во что-то неописуемо хаотичное, ни секунды не успокаивающееся. — Я не знаю, что мы хотели из него получить, может быть, панацею… Спасти нас самих. Я верил ей, верил, что Абаддон может избавить от бед… Но на деле он лишил всех на свете воли, превратил людей в животных, половина хочет просто выживать, а другая не знает, чего хочет… Хуже всего племя, где моралью стоит сохранение населения в виде одной сплошной массы. Без сильных среди слабых. Без львов среди овец… Это и сделал Абаддон. Он просто-напросто истребил всех львов из мира, нарушил естественный ход вещей… Эйбель тоже хотела избавиться от страха, помочь и себе, и мне… Если бы только дело было в нем. Я не знаю, что с ней случилось, ведь она никогда не рассказывала мне о своих делах. Но теперь я точно знаю, что страх смерти — далеко не самое страшное, что может испытывать человек. Этот страх, эта неизлечимая тревога — не из прошлого и не из будущего, он есть всегда… Пока есть мозг. Пока что-то существует осознанно. Его можно только упрятать очень-очень далеко, попытаться убить, но не выйдет изъять. Я это понял, когда ты убил меня. Эйбель поняла, испытав на себе. Она, видно, утеряла память о том, что ты… — Джек издавал каменный хрип и деревянный треск, пока дом содрогался, — …Что я… — он срывался на пульсирующие надрывные громыхания. — Выйдет чудовище… Отвратительный, мерзкий… Если бы только не ты!.. Откуда такому ужасу взяться среди людей? Тому, что, даже не имея тела и веса, даже не наделенный крупицей энергии, заставляет умирать людей? Тому, что управляет их жизнями, как тот призрак, как-то божество? — У тебя нет сердца… Акс… — гремел дом. — Такие, как ты, всегда делят мир надвое. Будущее и прошлое, свет и тьма, жизнь и смерть… Но этого ничего не существует. Есть только имена и огонь, который они разжигают. Огонь посреди бесконечного океана. Огонь жизни… Сердца людей должны гореть… А не содрогаться и страшить других. Сердца людей должны пылать! «Это не правда». Словно спор с самим собой. Со стороны, куда глядеть из-за тьмы было бесполезно, а из-за злобы — опасно, раздавался шёпот: «Нет ничего безумного в страхе! Правда — это страшно, но в неё вмешиваться ты не имел права! Смерть — это страшная правда… И пробуждение. Тот, кто убил в себе страх, и тот, кто его не замечает, одинаково обманываются!» Но как можно этого слушаться после всего пережитого? Как может не сводить с ума ложь и страх этой лжи? В воспоминаниях нет правды, они — прожженные обрывки. Дрожать из-за страха обмануться — все равно что думать, будто можно всех спасти. Снова самообман… Истина скрывается в самой смерти, а не в воспоминаниях о ней, и она же ярко сияет после окончания сна, и негде ей больше быть, кроме как там. Нужно пропитываться этим светом. Так бы и сказал Джек. Однако как быть тому, кто вынужден жить, в отличие от него?.. Или из-за него? — Послушай меня, — почти шепотом сказал Акс, но, кажется, его услышала каждая дощечка и каждый камешек этого дома. — Слушай, Савоф, или как там тебя… У меня есть воспоминания… Воспоминания Эйбель. В них она, быть может, говорит что-то про тебя… Нужен Абаддон. Я готов. Но знай: в этих воспоминаниях о тебе — Лефо — нет ни единого отрывка, ни единой эмоции тебе не посвящено… О том, что ты сделал с собой, никому неизвестно, и не будет никогда известно. Потому что у тебя больше ничего нет. И нет того, кто о тебе помнит… Ты сам украл у всех свое имя. Дом замер на миг. Раздался искаженный и приглушенный визг будильника где-то под его курткой, решившего вдруг своим сломанным сердечком воззвать ко всем, кто сидел в Хабенуле. — Дядя Акс! — воскликнула Шарлотта, и подорвались с места все. — Я ее починила! — Моа пытался ее остановить, но девчонка оказалась проворнее и увиливала от рук, как кошка. Она была вне себя от волнения. Она пылала, раскраснелась и взмокла, ее глаза светились, как звезды. А все застыли, будто окаменевшие, и замерли все сердца, будто почуяв наступающее ненастье. — Я починила ту машину! Я все вспомнила!.. Акс? «Не может быть, — подорвало Акса, — Не может того быть… Это ведь тот Абаддон, который… Ты вспомнила свою смерть?» Нет… Нет, не это. — Я вспомнила, что скоро будет огромный взрыв!.. Его не остановить, н-но… Можно спасти!.. — Что Акс, что Йохан не могли шевельнуться, контуженные и раскромсанные осколками. — Ты нашел меня, Акс! Она н-не этого хотела… Я не хотела!.. Г-где твои часы?.. Я слышала этот звон… — Нет! — разразилась громом Хабенула. — Нет, нет, нет… Нет! Это не правда! Не может быть… Не может того быть! Джек и вышел из транса первым. Его шея растягивалась и выкручивалась узлом, горло ломалось и брызгало обрывками криков. Его голова раскалывалась сначала на две, а затем на три части, и его лицо становилось тремя лицами: по одному с ушами и глазами, и третье — со ртом и носом. Он пробормотал что-то про ржавеющее золото, как показалось Аксу, про сердце и разум, и взвился в воздух. Хлопали двери-крылья, рычали полки-зевы, сверкали лампы-очи, стучали в пол деревянные ножки-копыта. Джек щёлкнул пальцами — и был таков. Смерть врывалась в дома через окна — с сиянием звездного неба. Доски выбило, ставни вырвало — и во внутренний чертог проникла морозная свежесть и голоса людей (которые Акс уже забыл когда в последний раз слышал). Свет звёзд притягивался и оседал вокруг золотой машины, что возвышалась над взором каждого, кто осмеливался ступить сюда — в дом Абаддона. Затряслась вся таверна, ее вертело и бросало по всей улице огромными лапами чудовищ. Свет разгорался, превращаясь в пламя — а дерево вибрировало и хрустело, как тысячи ломающихся из-за ручки досок. Часы бешено вертелись, пока не слетели с полки и не рассыпались на мелкие запчасти. Всё начало падать, разбиваться при касании пола, а сам пол — падать на потолок, распадаясь на отдельные части. Всё принялось расслаиваться, расщепляться, и выстраиваться в хаотичные последовательности ломания и собирания. Часы прыгали с верха на низ, то собираясь, то растворяясь лепестками, из досок то прорастали ветки, но прогрызалась гниль, свет стал искривляться — и красные лучи, и желтые, заворачиваясь вокруг дыма, становились кратковременными вспышками. «И всё это время — это был я?» Акса самого собирало и разбирало на кусочки, сшивало и распускало — а Йохана, будто между смерчем и ураганом, швыряло во все стороны с такой скоростью, что его не было четко видно. Только их мысли оставались сжаты до предельного напряжения и мертвенно холодны. Появился Моа, остолбенел и разинул рот — как тут же его руки, ноги и голова птичьими крыльями унеслись вслед за общим потоком разрушения, хаоса, который медленно начинал напоминать петлю. Подбежала Шарлотта — и окаменела, уменьшилась до крошечной, а потом размножилась в количестве, обратившись в песок из девичьих тел. В воздухе повисло громогласное, но недостижимое посторонним ушам: «Я наконец-то понял», — и их вышвырнуло прочь из дома Джека, надо думать, уже навсегда. Оставалось надеяться, что он и вправду понял. Следом вылетел, ревущий аки паровоз, раскореженный и разбухший труп куклы — вместилище сходящего с ума духа-хозяина этого пристанища, вырывая с корнями все деревья, взрывной волной раскалывая их стволы пополам, испепеляя листву и закольцовывая ветви. Огни погасли. Машину из дальней секретной комнаты разворотило на обрывки листов металла, и из неё вырвалось неоформленное, неосознанное нечто. Оно казалось теплое, живое, красивое и в точности такое же, каким было и десять, и сто лет назад — и не намеревавшееся хоть убавлять хоть сколько своей благости. Оно выделилось за дверь, отщепилось от пристанища и скрылось где-то далеко, среди города. «Пускай вместе с пониманием ты придешь к смерти, как ушла под землю моя гордыня сегодня. И да упокоится твое сознание в водах бессмертия, и да разверзнется твердь земная, и снизойдет твердыня небесная на место нее, и наступит ночь», — вещало что-то изнутри, пока Аксу нечем было ответить. — Моа… Шприц… — булькал где-то далеко голос Акса, даже отдаленно не напоминая его привычный говор. — Ты сошел с ума? Это будет третий за день, — промычал Йохан где-то еще дальше. — Замолчи… Тогда уж лучше застрели меня! То, что осталось от меня… То, что сейчас говорит с тобой — убей его! — Да сейчас прям, — раздался голос Моа. — Ты обещал спасти Шарлотту, кусок лживого дерьма, клялся на чем свет стоит! Это ты так хотел спасти нас?! Попробуй только еще приблизиться к ней! — Нет, мне нельзя… Никому больше нельзя к ней приближаться… — до уха донесся всхлип девочки. — К сожалению, больше нет времени… Каким-то неведомым образом он ухитрился твердо опереться на локоть, подползти к Моа, цепляясь за его штанину, и выудить из кармана шприц. Времени расправляться с упаковкой не оставалось — так что он просто со всей мочи ударил шприцом в ногу, так что игла пробила защиту и воткнулась в мясо. Моа только вздохнул, Шарлотта вскрикнула, а Йохан подбежал и от души приложился Аксу по лбу. — Прекрати так себя вести… Я думал, ты хоть немного поменяешься… Но из-за тебя всё так же страдают все вокруг, а ты делаешь вид, что тебе хуже всех! — Но это не потому, что я — тот же… Просто я чужой вам, вот и всё. И я не могу объяснить этого, не могу объяснить себя. Джек мог — хоть и на самом деле творил какой-то бред, и сам не понимал намного больше, чем понимал… Но только он и смог убедить меня в том, кто я. И меня это больше не устраивает… Поэтому — простите за всё, что было, и что я сделал. Больше нам нет нужды знаться, пока я не придумаю, как уберечь Шарлотту. — Я больше не могу слушать твои бредни. Мы, может, зайдем в эту халупу, или как? — почти срывающимся голосом блеял Моа. — Сюда тоже придут… Нас точно бросят в тюрьму. — Ни в коем случае. У нас есть что им предложить. И оставаться смысла нет — мы сами к ним сейчас пойдем, прямо в ратушу.
