Астролябия

      Возможно, он всегда знал, что в его пещере из рёбер, в его тёмной-тёмной комнате поджидает иссякшая, убежавшая водой сквозь пальцы Эйбель. Теперь уже разошлись непустые слухи о том, что в самую сердцевину пещеры, где зарождались оккультное безумие и безобразное отчуждение, наконец-то добрались слегка потрепанные, но готовые на многое люди. В смерти нет ничего отвратительного — отвратительное суть в жизни, которая только поджидает смерти.       Только когда Аксу удалось за долгое время впервые остаться в одиночестве… Нет, это неправильно — он не был одинок. В пещере теперь просто было пусто. Ее наполняли люди, безусловно, но не составляли и малейшей доли того, что обитало здесь раньше — сильная, неукротимая ненависть. Огонь, адский пламень. Вонь звериной слюны и гнилого мяса. Многоликое и многоногое уродство, выломанное стараниями Джека из хребта веры, из позвоночника надежды, дающего начало человеку — Аксу. Да, вот без него-то Акс ясно ощутил, насколько пуст с новым сердцем, насколько слабы и редки на его пепелище новые ростки.       Когда Джек унесся прочь, невесомость дома осталась на месте, как пустота и пугающая опрятность изнутри — весь хаос проследовал за хозяином. Он остался лишь в воспоминаниях…

***

      — Никогда не задумывалась, почему так удобно хранить все именно в книгах? Почему удобно писать на листах, а не лепить, например, фигурки? Почему человеку так необходимо переводить что-то, расшифровывать, пользоваться какими-то схемами? Заклинания, обряды? — проговаривает Акс, разоблачая самого себя куда скорее, чем сделал бы это кто-то иной. Ему надоело постоянно уходить от своей мании (ее иначе обозвать и не выйдет) выплескивать мысли. — И за этим мы будто постоянно забываем о сущности всего остального. Что описываем — то само становится описанием… Хотя мозг и так просто-напросто описывает для нас все, понимая иногда по-своему, иногда неверно. Но даже с такими ограничениями можно выяснить много истинного, пусть не до конца, но очень близкого к тому… И постоянно совершенствовать свои записи, от жестов до письменности, от букв до изображений… Ты задумывалась об этом?       Сара отрицательно мотает головой. Она, верно, по-прежнему потрясена… Хах, еще бы. Вид Акса мог натолкнуть разве что на две мысли, вроде бы диаметрально противоположные, но каким-то неведомым образом сходящиеся теперь. Первая мысль — что он, пожалуй, голыми руками убил такое огромное существо, что пошел дождь из крови или, например, ею затопило то помещение, где происходило убийство. Вторая мысль — что он, точно как в детстве, давил ногами ведра, ведра и еще раз ведра вишни, пока не воткнулся в него головой, пьяный вусмерть.       На печке, снабженной раскаленными металлическими нитями, чуть менее раскаленной решеткой, греется вода, причем давненько, раз целое пятилитровое ведро уже шумит. Возможно, для еды — тем, кто должен был бы присутствовать за столом на ужин, чьи тонкие смуглые ноги должны были бы обуть те кожаные и шерстяные изнутри сапоги, стоящие у входа. Возможно, для того, чтобы принять ванную — и смыть нелегкие следы дня, опускающиеся на плечи, хоть бы такие, от которых возможно избавиться с помощью жидкого кипятка, трав, масел.       Он не мог не сравнивать Инопин с Термией, сколь бы ни пытался. Всевозможные внешние различия налицо, да дело не только в них — скрывалось под снежным налетом то-то более глубокое, нежели климатический разброс.       — Извини за это, я просто слишком устал, чтобы вести себя по-человечески, — без сожаления прикрывает веки Акс и ухмыляется. Как всегда, чешется подбородок — и пока пальцы растирают заляпанную кровью кожу, раздраженную и гладкую, глаза выискивают подходящую стену.       Сара неодобрительно кивает в знак понимания. Ее глаза раскрыты так широко, что пропадают складочки век под сдвинутыми бровями. Они ни разу не взглянули на дверь или ведро с водой — а шум нарастал.       Липкую и грязную руку следует вымыть, прежде чем браться за дело. Вообще хорошая привычка — о которой, он вспомнил, постоянно твердила Эйбель. Также она твердила и о том, насколько важно изо дня в день умываться, мыть тело, да и вообще поддерживать чистоту самого себя. Спасибо на том, что ж.       Ветер толчком колыхает крышу — и висящие лампы, пять штук, начинают раскачиваться. Акс поднимает глаза на них, не переставая ощущать на себе суровое давление Сары — и один светильник, самый дальний, моргает.       Когда рука и лицо освобождены от ярко-красных, темнеющих ляпух, запах становится окончательно узнаваем и понятен. Его слышно было бы даже тому, кто совсем не обращает на подобные мелочи внимания: смесь ямсуфских болот с тоташской зимой. Воспоминания, бесконечным шлейфом тянущиеся из того самого дня, когда Йохан рассказал наконец-то о временах крайней наивности Акса, не иссякали. Мельтешат наперебой образы то постоянных, то временных героев его «светофильма», по чудному стечению обстоятельств обстоятельствам не уплывая в забвение. Весь этот кашистый сумбур хоть и расплывается, но вообще как-то удивительно прочно застывает в памяти — схватывается, словно расствор цемента, на первый взгляд намертво. Правда, все образы на самом деле, пожалуй, даже слишком живные.       Ветер гудит и воет снаружи, забегая в трубы, окна и щели. Но дверь отсекает его, оставляя снаружи, вдали от самого интересного и хрупкого. Стенания ветра понятны — ему осточертело метаться туда-сюда от смерча к урагану, никак не способному определиться, кем быть.       Акс надеется, что, пока он шел сюда, ветер не повредил ничего в деревянной коробке. Лампа мигает раз, мигает два.       Сара глядела на него, не отрываясь, наверняка ожидая какого-нибудь поступка, достойного мужчины из Термии. Что ж… Акс постарается сдержать себя, тем более что он, судя по всему, лишь наполовину южных кровей. Ее глаза, одновременно и глубоко посаженные, и округло-выпученные, практически не моргают, практически не двигаются — движется лишь голова.       В Термии не принято удостаивать женщин чем-то большим, чем снисхождение, одобрение или доброе слово. Как и в Циклонии, там не принято уделять роли женщин внимания столько же, сколько роли мужчин в чем бы то ни было, начиная от банальной работы и заканчивая положением в правительствах… Почему-то никаких иных ролей, кроме как мать, сестра, дочь, помощница, для них не предусматривается не столько в официальных установках, сколько в негласных договоренностях между мужчинами, занимающими высокопоставленные посты. Йохан ба точно сказал, что вследствие этого глупого порядка теряется уйма возможностей. Акс бы согласился с ним, может быть.       И раз, и два, и три — моргает свет.       — Как я и говорил, почему-то все, что создает человек, исключительно поверхностно и плоско. Но встретилась мне однажды одна вещица… — кричит Акс из кухни, пытаясь совладать с шумом воды. — Я сразу понял, что с ней что-то не так. Почему-то она никак не изменялась, сколь бы долго я не ждал, и как бы я на нее не смотрел — она была со всех сторон одинаковая. Это сердцевина Абаддона, до которой едва ли взбредет в голову кому-то добраться. — Акс возвращается и поднимает руку, будто разглядывая их на предмет загрязнений, но на деле демонстрируя, что в них ничего нет.       Сара это прекрасно понимает, но не сбавляет настороженности. Ее поджилки натянуты и взведены, будто курки. Ее лицо гладко и ровно, бледно, сухо — чуть опухло под глазами, видно, от слез. Не верится, что эта женщина может плакать — но, оказывается, двух девушек, спасенных из лап одних ублюдков, но попавших в лапы к другим, для этого достаточно. Не стоит рассказывать ей о смерти обеих — разговор тогда навряд ли завяжется, тем более доказать свою непричастность к этому (что тоже под вопросом) будет невозможно.       Ветер расшатывает дом. Эти дома, пусть слепленные из строительных пород, пусть обшитые металлом, скреплены скобами и гвоздями, буквально вкопаны в землю, ничуть не надежнее всех остальных перед лицом стихий. Уже вторая лампа прямо над Аксом тухнет и вспыхивает, на доли секунд ослепляя, сбивая с толку.       За окном звезды, впиваясь в небо, пробиваются к домам города, освещая те закоулки, которые не прикрыты крышей или слоями земли и камня. Наверное, звездам крайне легко теперь разузнать все о жизни Йохана, Моа и других в том доме, в котором теперь сквозной проход для света, устроенный тьмой.       «В этот раз ты куда молчаливее». Возле окна то и дело мелькает светлый прямоугольник — тогда, когда гаснет свет. Звезды, прячась от света, запускают свои тоненькие иглы, пронзающие черноту неба, и в дома. Они могут помочь разузнать секреты, если переманить на свою сторону.       Акс начинает снимать шубу, шерстяной платок, в который укутана голова, и сапоги — бросает их в угол, вымазывая пол в красные пятна. Он остается в одной только черной рубашке и штанах, слегка мокрых от таящего снега и таких же пятен. На коже повсюду неизменные же пятна, оставшиеся от жизненно необходимой жидкости, выпущенной одним взмахом из десятков людей.       Он намеренно бросает их рядышком с теплыми шерстяными сапогами, чтобы Сара наконец глянула в ту сторону. Когда она это делает, когда моргает свет, парень изловчается и осматривает ее, держа в голове, что раз в него еще не всадили пару кухонных ножей, то их и нет поблизости. (Про кинжалы стоит думать всегда и наперед!)       Он отставляет выжившую левую конечность в стороны, демонстрируя, что оружия при нем никакого, как и злого умысла, не имеется. Сара, естественно, в это не верит, и не подает виду, что догадывается, зачем приперся парень. Ее все еще должна беспокоить коробка, на кой-то чёрт им притащенная. А не должна — припрятанная в штанах, чтоб не было видно, маленькая хитрая приблуда, для момента когда всё пойдёт наперекосяк.       Здание накреняется в очередной раз, и Акс ощущает себя будто бы в трюме корабля, выброшенного штормом в сердце моря. Третья лампа мигает единожды, а затем гаснет вместе с предыдущими двумя. Вода начинает кипеть — и с шипением испаряться, когда пузыри плюхаются на решетку.       Сара готова идти туда, но, разумеется, не позволит себе этого сделать, если ничего не предпримет сам Акс. Тот же, не упуская возможности осмотреть дом, переминается некоторое время с ноги на ногу и потирает руку о штаны и горло. Когда он только пришел сюда, то вовсе не ожидал застать женщину сидящей за столом, угрюмо прожигающей глазами пол, и едва не уронил коробку — а та ринулась прямо к нему, застыв только тогда, когда Акс выкрикнул несколько слов о том, зачем пришел и откуда. Сара вовсе не напоминала ту, кто бездумно и растерянно пускается в произвол эмоций, да и ее работа вышибалой не позволила бы такой роскоши, как беспечность — и парень заключил, что оружие хранилось, скорее всего, на втором этаже, путь на который он преградил.       Шипение все учащается, не давая отвлечься. «Я просто пришел, чтобы попросить», — повторяет про себя Акс, а сам тем временем медленно отходит назад, в темноту. Все ярче на полу высвечивается дрожащий квадрат звездного света, леденящий и притягательный, не заглушаемый электричеством потому, что рядом с этим домом нет фонарей. И Люса, конечно же. Как жаль, что так долго до него доходила простая истина: в присутствии огромного светила прочих звезд не разглядеть. Сара живет, можно сказать, на отшибе, на холмах — за скоплением женских жилищ, так, чтобы поспевать в случае чего в самую гущу событий, но держаться подальше от суматохи.       Возможно, есть какая-то принципиальная разница между двумя родителями у ребенка — в том, что каждый из них выполняет отведенную ему роль. Эти принципы сквозь временные циклы несет в своем общественном подсознании народ, привыкший к разделению как к основе своей культуры. Раз уж эти установки существовали в Ям’Суф — до того уровня, что Акс ни разу не видел там женщину без ребенка, на руках или в животе, за исключением одной девчонки (одной из двух, которых он вообще смог увидеть — а вторую едва ли не пинками загоняли в дом, суя в руки веретено). У любого термийца или монаха, кто внезапно попадает с юга в Инопин, в обязательном порядке сложится ощущение, будто он ни разу и не видел женщин в лицо — до того крепко те были зашуганы и загнаны в подвал. Если человек обделен умом — то, разумеется, решит, что женщины в этом городе «неправильные», и никак иначе: что они разбойницы, которые издеваются над мужчинами, и только через угрозы, шантаж, оружие и кровь смогли выбить себе места над землей.       Если человек с детства обделен заботой и вниманием — то, повзрослев, будет искать его во всех прочих людях, превознося важность их свободы над своей, до тех пор, пока не разделается с внутренней пустотой. Однако если до самого конца родитель не попытается оторвать от себя ребенка и не позволит чему-либо извне сделать это — случится ли вообще такому существу стать человеком? Овладеть собственным сознанием, не ограничивающимся впитыванием пережеванной еды и копированием поведения близких? Даже слишком «близких» — наверное, от них такой «ребенок» даже не сможет отделить свое тело. Именно поэтому, во избежание крайностей, народ принял за истину миф о человеке, мечущемся меж матерью и отцом, как меж огнем и водой. Самый тривиальный и основополагающий миф, крепкий как само мироздание и отвечающий за логику всех производных принципов, моралей и законов.       — Я вовсе не собираюсь причинять тебе какой-либо вред. Мне даже не нужно больше ничего от малого управления… Ты же знаешь, что мы обращались к нему, да? Так вот, к сожалению, не удалось выполнить никаких обещаний, кроме одного: все устранены.       Сара хмурится, пытаясь вникнуть в смысл слов. Наверняка она, как и любой человек, почти сразу же представила себе худший исход — но сильно в нем сомневалась. То, что ее здравомыслие сделало ее одной из главных женщин Инопина, еще не значит, что она откажется от человеческого рационализма, диктующего свои правила разуму. Увы, следовало представить именно наихудшее стечение обстоятельств, приведшее к наихудшему окончанию этого дня. Она была совершенно здорова внешне, выглядит стократ лучше любого, кого Акс встречал за последнее время в городе, но с облегчением опирается на стену.       Желтые лампы освещают только ее макушку, скулы, нос и губы. Теперь ей можно отвести взгляд — и она это делает, скорее всего. Акс делает шаг назад, затем еще один — и под натиском урагана выходит из строя еще одна лампа, так что остается освещенной лишь стена с цветами позади женщины. Акс попадает в совершенно другую комнату — и вынужден искать выключатель, щупая стену и натыкаясь постоянно на баночки и тарелочки с чем-то жидким, похожим на крема, пахнущим лекарствами. Чтобы обозначить свое присутствие, он ровно и спокойно тараторит:       — Я просто хочу показать кое-что. Одна девочка изобрела это и назвала «светофильмом». Можно благодаря нему увидеть то, что происходило прежде… Тут много картин прошлого, оставшихся навсегда на специальной бумаге. За качество только не ручаюсь, увы, — Акс наконец обращается к той коробке. Руки чешутся снова увидеть это чудо, но прежде лучше бы придумать, как не пустить хозяйку наверх и самому попасть на кухню.       В этом доме есть второй этаж — и на нем, скорее всего, держали оружие. Сколь бы Сара не восхищалась принципами правительства, она наверняка не настолько глупа, чтобы не держать при себе хоть чего-нибудь огнестрельного. Она продолжала стоять — черный силуэт на светлом фоне не двигался, хотя там вода сбегала из ведра, что-то горело, что-то дымилось, что-то трещало. Сама ее фигура едва не булькала — до того внимательно приходилось следить…       Однако в домах, где жили женщины, в собственных районах, друг с другом, подвалов нет — и различия всплывали не только из вырытых в земле ям. Есть что-то такое, бегущее электрическим током по рельсам, вспыхивающее электрическими лампами, раздающееся электрическим голосом из микрофонов в будках осмотрщиц, что навсегда положило границу ровно там, где оказались однажды границей интересов горы. Не отставало, подобно въевшейся в поры крови, чувство, что выбор людей: убегать от своих идолов, или же идти к ним с речью и просьбами — однажды и стал этой вещью.       …Но еще сильнее привлекал внимание квадрат света, так странно падающий на пол. Почему он такой яркий? Почему этот синеватый, будто сложенный из кусочков молнии, цвет был таким приметным? Что происходило с небом, раз оно последние дни пылало льдом и застывшим холодом? Впрочем, полагаться на глаза в их время — последнее дело.       Как и на периферическое зрение. Оно очень плохо воспринимает мелкие движения в темноте, если есть что-то яркое, перекрывающее все прямо перед глазами. Молниеносный звероподобный рывок — звяканье раскаленного металла — и стихшее шипение. Вода больше не держится, а взрывается, выплеснутая из ведра. Раскаленный металл — очень плохо, но кипящая вода, если оценивать общий ущерб — намного хуже.       Благодаря рефлекторному и бесполезному метание ладони к груди, а в первую очередь — слабоватому рывок в сторону, ошпарило только голову. Он хватается за волосы и корчился от агонии — но не может никак унять растворяющую кожу и волосы боль. Даже несмотря на то, что его коснулось немного, и всё остальное выплеснулось на пол, он едва не теряет сознание… Эти несколько глотков кипящей воды с паром — все равно что несколько глотков тьмы… Но нет, нельзя так просто отдаться на милость этой проклятой юркой вышибале.       Как и ожидалось, Сара несется к лестнице, наверх — но Акс не позволяет ступить дальше первой ступеньки, схватив за ногу. Крепко приложившись головой, та медленно и с растерянным хрипом пятится на пятках. Усилием воли Акс сам кое-как выползает из полуобморока, всё-таки справляясь с болью, и тянется за своей «заготовкой», которую благо что прибрал к рукам Йохан на местном «складе оружия». Почти со свистом вылетает кольцо из металлических прутьев — приходится заломать толстенные руки Сары, чтоб сдюжить ещё нужно попотеть, — и рука уверенно бьет кандалами по предплечьям злополучной девушки.       Наручники из жёсткого плетения металлической проволоки, скрученной в хомут, вмиг стянули руки за спиной Сары. От них наверняка останутся, по меньшей мере, синяки… Размышляя об этом, Акс ведет ее до самой кухни. Он почти ничего не видит за ее дородной спиной, и искренне надеется, что сдавливает предплечья и оттягивает их достаточно сильно.       — Всего одно лишнее движение — а ты уже едва меня не убила… А я ведь и правда всего лишь поговорить хочу, по крайней мере, хотел. — он вздыхает, поднимает женщину с колен и пинает, чтобы та отлетела к окну, подальше.       — Блять, что ты за чудовище?! — хрипло воскликнула Сара.       — Я не чудовище… Наверное. Я мог исчезать и появляться для тебя, но всегда оставаясь на месте. Сейчас уже — нет, так я только могу лишиться сознания… Уснуть или почти умереть, хотя сейчас я почти всегда в полусне. — он говорил громче и злее. — Ты не узнала бы, пойди все хорошо — но теперь знаешь. Так что я схожу кое-куда… А ты сиди и не двигайся, если хочешь, чтобы я оставался человеком.       Акс возвращается за коробкой, ощущая свой разум едва ли контролирующим тело, и замечает на сей раз множество следов далеко не маленьких грязных подошв. Совсем не подходящих по размеру сапогам, ожидающим хозяев в углу. «Все-таки они забрали их… Хуже и представить нельзя».       — Ты тоже пришел рассказать мне какую-то хуйню? Я не дамся тебе живой, кусок уебка! — заявляет отважно Сара.       — Тоже?       — Приходил недавно… Не твой дружок теперь, случаем? А то, быть может, вы сдружились после того, как убили хозяина гостиницы? И вместе пошли убивать дальше женщин, которые вам ничего не сделали? Сукины дети… Что тебе нужно?..       — Нет-нет, постой… Ты про своего напарника, что ли?       — А про кого же еще! Говорил, что его послал какой-то отец, что он согрешил и ему больше нельзя его подвести… Плакался, как трехлетний выблядок, что я ему все разрушила. Что раз я его сделала грешником, теперь должна услугу сослужить… Фе… ло? Вроде, так. Прийти к нему. — она сдувает упавшие на лицо волосы и прожигает взглядом. — Вы бы нашли общий язык.       — Ты, может быть, права. Лефо — это тот человек, который… Искал мою мать, Эйбель. Мой дядя. Вернее, то, что осталось от него. И он, кажется, думал, что ты — его сестра.       — Я послала их на хуй. Я ничья сестра. Я, блять, в Циклонии родилась, меня трахали все, кому не лень, сколько я себя помню, до четырнадцати лет. — она скалится с искренней злобой и отвращением. — Пока я не узнала, как пиздецки больно можно поступать с яйцами!       — Я понял… Можешь не продолжать. Погоди немного.       — Скажи, чего ты хочешь от меня… Мне нужно знать. Чтобы быть готовой. — требует Сара. — Знать, за что тебя прикончу, уебок.       — Нет. Я покажу. Ты все поймешь.       Он непрерывно представляет, что держит собранную Шарлоттой конструкцию. Сара продолжает направлять свой взор во все движущиеся точки, ворвавшиеся в ее неподвижный дом. Вода почти плавит следы, которые оставались от чьей-то грязной подошвы, чьего-то грязного умысла. Пар вздымается до потолка — и источает отвратительный запах, как и голова Акса. Ее, кстати, следует как можно скорее обработать — понадобятся те мази, что лежат на полочках в коридоре. Захватив все необходимое, он вновь составляет компанию Саре.       В Тоташе все мужчины строят основательно крепкие, яркие и разнообразные дома. Во всех есть подвалы с потолком толщиной в несколько человеческих тел, нагроможденных друг на друга, корнями дающие рост всему, что надстраивается выше — а в Термии стены тоньше руки, даже наружные, и с потолка можно запросто провалиться, если шагать не по швам тех стен. Да еще и крысы… По каким-то причинам крысы в Тоташе почти не водились в жилищах, а собирались где-нибудь в городских сточных системах, в каких-нибудь нарочно выбранных дырах на улице.       Он берет куб из досок, скрепленных без гвоздей, чтобы ненароком не повредить содержимое, надавливает на верхнюю грань и толкает ее вперед — добротно обработанные древесные пазы скользят по металлическим полоскам, и крышка отодвигается.       «Какая же ты странная и удивительная, Сара. Точно как Шарлотта», — бормочет под нос Акс. И точно как Эйбель — от которой остались лишь недобитые заклинанием обрезки памяти — вовсе не обрывки. Обрывки могут остаться от ярости природы, но не от кропотливой и полуразумной работы одержимого человека.       Он устанавливает прибор так, чтобы тот держался и не дергался, с помощью креплений. Шарлотта сомневалась, как лучше назвать его: «волшебным фонарем» или «сфетофильмом», — и остановилась на втором благодаря тому, что Моа сказал, что лучше использовать умные названия из одного слова, чем длинные и простые.       Где они сейчас? В каком районе, в каком доме? Акс перебирал в голове рассыпающиеся картины их лиц, рук, волос, когда наступали свободные от размышлений минуты. От этого ему становилось сначала тепло на душе, но совсем скоро глаза наполнялись влагой, а живое сердце винило его во всех словах, что он осмелился когда-то произнести вслух в присутствии Шарлотты. Его не охватывал стыд, это была меланхоличная лихорадка, от которой тряслись ладони и стопы.       Дрожащей рукой он заводит маленький золотой моторчик, приводя в движение золотой рычажок и раскручивая весь цилиндр. Шарлотта долго настаивала на том, чтобы поставить внутрь, в специальный отдел, свечу — пока не увидела электрический источник и не засияла чуть тише самой искры. Еще она долго-долго развлекалась с линзами из стекла, восторженно прогоняя через них свет и изображения. Гораздо сложнее было перенести что-то, что происходило, с помощью света на бумагу, а с неё на стеклянные диски, ведь девочка прежде не работала с оптикой как таковой. Сейчас бы только ничего не уронить, параллельно растирая свою голову мазью — дурацкая привычка делать несколько дел одновременно ослабшими руками, а теперь ещё на протез нельзя положиться. Сара так же крепко держалась за ножки стула, отвернувшись от парня.

***

      — Вот и настал мой черед быть тем ублюдком, который рассказывает какие-нибудь нихрена не интересные истории… Но придется. Я обещаю рассказать все так, как помню, без утаек. — он растирал мази по голове и лицу. Иногда пальцы касались горла — совсем недавно выбритого гладко — и напарывались сначала на мелкие порезы, а в какой-то момент — на глубокий шрам. Интересно, с каких пор это он у него?       Сара изредка глядит на него — а в основном на изображения, которые проявляются на стене. Они неровные, шершавые — но все же довольно хорошо различимые.       — Мы сидели на снегу еще долго, пока не замерзли, а когда начали идти — все равно осталось чувство, будто сидели. У нас словно отняли ноги, лишили возможности передвигаться. Да и, откровенно говоря, ноги тогда не спасли бы нас.       Акс демонстрирует «светофильм» ей, не особо задумываясь о причинах и мотивах. Свидетельства, безусловно, подкрепляют почти все его слова, но наивно было бы убеждать самого себя в их исключительности как двигателя его мозга. О чем стоило задумываться — так это о ролях, куда более понятных и очевидных.       — Йохан, мой брат, тогда был очень взволнован и растерян. Как и Моа, его помощник, на самом деле. Как и Шарлотта — та девчонка, которую мы, единственную, спасли из Ям’Суф. Моа — врач, так что настоял на том, чтобы мы начали двигаться и пошли куда-нибудь, и мы повиновались. Отморозить моги — действительно дурная перспектива, по крайней мере, для меня… Я ведь тогда только узнал всю правду, что только могла быть доступна человеку, воспитавшему меня. Это так странно — что Эйбель, вроде бы, была моей родительницей, отца я таковым, к слову, вообще не считаю, и она не дала мне ровно ничего по части воспитания, по части заботы или помощи. Зато вышло так, что она направила меня к Астролябии… Джек же наоборот — он лишь и занимался тем, что постоянно пытался кого-то спасти, кого-то уберечь, но в итоге ничего из этого у него не вышло, и хотя он твердил постоянно про то, что следует упиваться чем-то, думаю, он так ничем сполна и не смог насладиться. И когда происходит такое «воспитание» — не получается ничего хорошего. Я помню совершенно четко, что лишь отталкивал, а не поглощал все то, что Джек пытался мне как-то донести. Хотя он и говорил, что делал все лишь ради моей матери, своей сестры — но я ему не верю. Не смущайся, что я так откровенно обо всем рассказываю, просто в моей голове сейчас такая мешанина и каша, что я боюсь что-то упустить, вот и говорю совершенно обо всем.       Изображений, которые могли бы рассказать обо всем этом вместо него, не имеется — отчего Саре приходится смотреть на запечатленные дома, людей, совершенно не знакомых Аксу, но, возможно, знакомых ей, и иногда на улицы. Парень тогда все пытался заполучить свидетельства передачи записок оккультистами другим мужчинам — и получилось лишь раз, спустя несколько сотен попыток.       — От Джека мы узнали, что за причины были для моей странности нырять во тьму. Мы узнали, что это вышло благодаря тому, что когда-то был зверски убит какой-то человек, а может и не человек, и его душа пророчила Джеку кучу бед, связанных с моим рождением. И, видимо, эта душа как-то стала моей… По его словам. Я только не понимаю, почему именно моей — ведь я никак не связан с ней, кажется… В любом случае, я был рожден мертвым, однако благодаря той частичке сознания, что осталась от человека, выжил… В общем, это может быть и чистой ложью — хотя, вроде бы, не должно. Оказалось, что Йохан постоянно за мной следил, думая, что я его помню. И еще он хотел, точно как я, изучать мир, но думал, что только за счет меня у него и выйдет… Кажется, разговор с отцом смог его наконец разубедить. Что же до Моа… Пока что он поклялся защищать Шарлотту и спасать всех без сомнений, кажется. Вдали от опасностей и опасных людей…       — Стой! — Сара бьет кулаком по столу. Акс замирает и настораживается. — Это… Это не картины? Это то, что и правда было? — говорит она надрывно, явно не желая услышать положительный ответ.       — Да… Так и есть. Шарлотта…       — Это… Они, — перебивает, выговаривая слова с переменным успехом из-за тяжести внутри, Сара. — Точно…       Один из последних снимков, сделанных на «светоаппарат». Акс нарочно вставил его, догадываясь, кого сумел выловить среди людей, прошмыгивающих по направлению к той самой дыре, куда сбегаются крысы Инопина зимой. На тот момент они были почти уверены, что нашли верное убежище оккультистов, а парень, ставя под угрозу шансы на успех — получение помощи от малого управления города — торчал там целыми днями и снимал людей.       Теперь начинаются снимки тех событий, о которых он рассказывает. Нервно поглядывая на белеющие костяшки Сары, замыкающие мертвую хватку на массивной ноже стула, которой можно было запросто уложить ее напарника-громилу, Акс достает несколько стеклянных дисков с перенесенными на них черно-белыми фотографиями. Так они и назывались в северных землях, но Шарлотта о том не знала.       Ветер всё продолжает двигать их вместе с жилищем, будто норовя сорвать с земли и унести куда-нибудь в иное измерение. Двигаются и мысли внутри черепа, направленные на обследование помещения и его хозяйки. Акс представлял себя в роли Моа все чаще в последнее время — наверное, его даже что-то влекло и втягивало в образе врачевателя, но лишь этого.       «Видно, я выбрал совсем не то направление для движения в начале жизни? Почему оно было выбрано за меня, вопреки моей воле?» Он задумался об этом впервые, когда во сне упал в кровь окруживших его десятков трупов оккультистов. И не мог прекратить задаваться вопросами по сей же час, гложимый сомнениями: всему следовало, так или иначе, умереть, однако почему он, зверь внутри него, так и не смог обеспечить себе смерть? Каждый раз, когда он рушил дома сам на себя, что заставляло его бороться? Что не давало окончательно утонуть? Может ли быть, что виной всему — именно он?..       Нет, так не бывает, причастны все. И Эйбель. И Афина, и Чед, и Йохан.       В то же время он видел Йохана и его разум, пропитанный ненавистью к оккультистам по одной простой причине: они сами пропитаны ненавистью, прикрытой поклонением идолу Великомогущего. Возможно, сам Йохан никогда бы не выговорил и не сформулировал такой лаконичной взаимосвязи между самим собой и предметом отвращения. Он говорил множество раз, что монахи пусть и были никчемными и тупыми, пусть не хотели ни в коем разе развить свой интеллект, да еще и не позволяли другим этого сделать, но они хотя бы никому не мешали из внешнего мира — как были источником веры в Великомогущего, так и оставались им, отрезанным ото всех. Оккультисты оказались теми, кто разглядел главного обидчика своих предков, поставленных перед выбором, не в каких бы то ни было магах, а в самих людях… Как славно, они верили, что магов вообще не бывает на свете. Что-что, а это была бы несусветная дурость.       Потому, заполучая все новых и новых сообщников, захватывая новые и новые умы, иногда даже чистые и зоркие, но с излишней верой в существование чего-то свыше, что однозначно руководит им и ведет под своим крылом по пути праведному, обращали все свои знания, весь свой опыт и силы, все, что могло бы пойти на пользу человечеству, против неугодных. Йохан говорил, что Джек и сам был оккультистом, раз увидел врага не в том «чудище», а в Аксе и, тем более, своем собственном сыне, даже не знавшем матери. Говорил, что таким людям, опасным для окружающих, просто нельзя давать никаких знаний, потому что они, одержимые, направляют их вопреки всякому здравому смыслу. И чтобы раз и навсегда избавиться от таких — стоило сделать один веский, окончательный удар, который положит конец всем оккультистам… А сам Акс не мог не согласиться, промолвив, что если путь и есть, то лишь таков. Только одно он сказал: «Не путай знания с идеями, Йохан». А на следующий день увидел сон, в котором был поднят на столп посреди пещеры, над растерзанными в клочья людьми.       Он моргает, глядит на Сару и вздыхает.       — Послушай, могу ли я попросить тебя о том, чтобы приглядеть за девочкой, которую мы спасли из Ям’Суф? Ей… Ей нужна опека. — Он трет ладони друг о дружку. Голова пульсирует и разваливается.       Сара поднимает красноватые глаза, раскрытые еще шире, чем прежде.       — Ты обязан это сделать, если у тебя есть мозги!       — Но… При одном условии. — Акс подбирает слова, чтобы не прозвучало чересчур резко. — Дело в том, что ей нужен врач. А ты, насколько я знаю, не врач…       — У нас целая страна отличных врачевательниц! — Сара странно на него глядит. Ее руки выпускают стул, упираются в пол, ноги вытягиваются, а спина выпрямляется и прилегает к стене. Она давно приросла к здешним стенам, обвив их своими ветвями. — Не думай, что знаешь, как ей будет лучше.       — Но… Тот врач, он наверняка будет одним из тех, кто сможет сделать что-то без помощи Абаддона. Он продвинется далеко вперед, я не сомневаюсь. Не хотел этого говорить, но ты не знаешь, где они… Так что я могу только надеяться. — Акс опять вздыхает, прекрасно понимая, что это чистая правда. На будущее у него есть только надежды.       — Заткнись, — морщится Сара. Она долго и мучительно покачивается вперед-назад, поглаживая свои ноги. Акс не удостаивается ни единого взгляда, что его, в общем-то, устраивает — лишь бы в ход не пошел этот чертов стул с ужасно толстыми ножками. — Переключай давай свои картинки, ублюдок.       Акс послушно вставляет стеклышки в специальный разъем, и «сфетофильм» запустился по новой. Делать эти снимки было и правда непросто — особенно в тех условиях, в которых приходилось выживать. Он собирается рассказывать обо всем, но уже более коротко, как вдруг вспоминает кое-о-чем.       — Позволь выключить свет. Так ты намного лучше сможешь увидеть все… Может, тебе так будет и спокойнее. И еще, скажи, может у тебя есть… Вино?       Сара глядит на него сумасшедшим взглядом, означающим лишь то, что сам Акс отражается в нем исключительно сумасшедшим. Но он твердо уверен, что стоит облегчить малость ее груз, тонну отмерших чувств, которые оказались вдруг живыми, гнойными и воспаленными. Та обессиленно сухо выдавила:       — В ящике за плитой. Третья полка.       Акс осторожно поднимается на ноги, слыша приторный хруст суставов. Он подозревает, что теперь, когда пришлось продемонстрировать силу, ему не стоит опасаться каких угодно нападок — Сара слишком умна для такого безрассудства. Но все же какое-то неконтролируемое опасение за свою спину осталось и останется с ним, похоже, на всю будущую непродолжительную жизнь.       Сара трет ноги руками, может, пытаясь согреть, пока Акс рыщет по ее дому в поисках бутылок с вином. Они точно должны быть… Но почему их нет? Акс едва успевает обернуться, покрывшись потом в мгновение и подпрыгнув на месте.       Сара стоит уже вплотную — и упирается глазами, серыми, как кучевые облака, прямо в его испуганное дыхание, отчего вынуждена сощуриться. Будь у нее под рукой хоть что-то — Акса пора было бы отпевать на похоронах. Но та лишь фыркает и бросает, проходя мимо:       — Они не там.       Акс тоже фыркает мокрыми губами, но не отрицает, что перепугался не на шутку. В одном событии — вся суть человеческая: планировать, чтобы обезопасить себя от опасностей, но оставаться беззащитным в любой последующей ситуации, даже если все идет по плану. Он разогнал разогретый и подернутый тревогой воздух, провел над плитой ладонью, чтобы убедиться, что та больше не горячая, и похлопал себя по карману. Лепесток на месте.       Сара не предлагала вино ему — уселась на стул и запрокинула голову, смачно приложившись к горлышку. Несколько капель вырвались из вакуума между стеклом и губами и стекли ей на грудь. Акс не заглядывается — только подмечает детали, чтобы понять, с кем имеет дело.       Он вновь обращается к светофильму и начинает показ, пока, причмокивая и громко выдыхая, Сара опустошает бутылку. Такими темпами она управится как раз под конец. Акс прокручивает все у себя в голове, отсеивая ненужное, и предоставляя большую часть работы изображениям.       Моа по пути к границе задумчиво окликнул Акса со словами: «Что то была за чепуха? Нет, я не про Джека! Хоть я и почти не помню его… Дело не в нем. Мы с Шарлоттой пробрались внутрь и нашли там Абаддон. Но не такой, как везде, а разительно отличавшийся! Он, по сравнению со всеми, что мне приходилось видеть, был просто грандиозный и хирургически прекрасно выполнен. Эйбель, выходит, его делала? Оно и видно. Но меня беспокоит его название… Оно будто бы не к месту здесь. «Хабенула» — так медики называют в мозге небольшой кусочек, который иногда подвергался специальной операции. Тем, кто испытывал беспрестанную боль, «хабенулу» удаляли, и облегчали жизнь. Чем-то напоминает лоботомию… Особенно историей. Через какое-то время, понаблюдав за людьми, пережившими удаление «хабенулы», пришлось признать, что с людьми творилось что-то патологическое. Хотя они больше не страдали от боли, но и на все привычные события вокруг реагировали очень странно. Словно они перестали в полной мере испытывать эмоции».       Пограничники, до которых они тащились полдня, хотели отобрать устройство и отдать осмотрщицам, чтобы те изучили — решили, будто это какой-то аналог Абаддона. Но Акс быстро продемонстрировал, в чем заключалось истинное предназначение этой чудо-вещицы, и оба дылды успокоились. Шарлотта собрала его, пока Акс отходил после операции по пересадке сердца, и теперь он всерьез верил, что подохнет на месте, едва не обнаружит его в чехле под боком.       На стене появляется сначала свежий, похожий на примятую подушечку девичьих перстов, величавых и благородных, нежно-мягкий кружочек, оторванный от десятка своих копий — почему-то он не исчез, когда в небытие отправилась таверна с окружающим участком деревьев. Акс в течение всей оставшейся позади недели снимал этот розоватый, прямо как его кожа, лепесток — и тут он еще совсем свежий, только примятый из кармана. Это его послание из прошлого будущему себе — чтобы не забывать теперь обо всем, что пролил на свет Джек. На следующем снимке появились пограничники, запечатленные в тот момент, когда их внимания наконец удостоились трое искателей слухов и молвы и одна девчонка. Их лица, обращенные к Йохану, чье искривленное плечо попало на снимок, выражали надменное осознание собственного превосходства и готовность пустить в ход оружие. Такие люди всегда готовы пустить в ход оружие — только Йохан привык к такому и не позволил, секундой позже, даже вспомнить о пистолетах. На снимке он также протягивал руку, готовый завести разговор обо всем, о чем угодно, каким угодно тоном, лишь бы успокоить бдительность пограничников, и еще на шее ясно выделялась натянутая полоса мышц и сухожилий. Люди, не ломящиеся через ворота, а смиренно ожидающие очереди, пялились через бойницы черными глазами, круглыми из-за размытости, как жабы. Но не все — некоторые смотрели куда более утомленно, одетые уже не в рубахи, а в хорошую зимнюю одежду, а за спинами тащили мешки габаритами крупнее их самих. Снег доходил всем до щиколотки.       Акс также между прочим вбросил в воздух вопрос: «А что это тут так не любят Абаддон?», за что отхватил подзатыльник и резкое: «Вот из-за таких вопросов, кусок дерьма!». Йохан едва не выпал в осадок от такой выходки — а Акс и сам позже не понимал, что на него нашло. Хвала богам рассудительности, Моа быстро успокоил всех, предотвратив некоторые затруднения, и расспросил пограничников уже о том, о чем следовало — об оккультистах.       Тогда Акс уже узнал, что монахи жили не только в той деревне, а еще в нескольких, отдаленных от гор, скорее расположенных в Вихории, чем в Ям’Суф. И что именно там и придумывали сказки про пиратов, которых никто, никогда, нигде не видел вживую. Все дело было в том, что пиратами монахи считали мореплавателей с других материков, которым и принадлежали все моря вокруг Медеи — которые никогда, тем не менее, не высаживались на здешние земли.       Следующим шагом их плана было обратиться за помощью к правительству — малому управлению, что, вроде бы, не славилось особой безжалостной категоричностью, но прослыло беспристрастным и вроде как справедливым.       Акс так раздосадовался оттого, что не додумался расспросить тогда, в таверне, никого из людей об оккультистах, что наверняка уж были в курсе всех тонкостей и подробностей, связанных с ними. Хотя и помнил, что его самого хотели линчевать за одежду, принадлежавшую монахам, так что смог быстро успокоиться.       А следующий лепесток уже слегка скрутился, слегка уменьшился в размерах, стремясь к форме трубочки. Оказалось, что вместе с ним Акс прихватил немного семян вишни — но они испортились вскоре после того, как Йохан рассказал о своих планах. Сара одолела уже треть бутылки — стоит поторапливаться.       На этом снимке удалось еле-еле выхватить приближающееся здание малого управления — и несущихся, вырываясь вперед, Йохана с Моа. Здание возвышалось четырьмя деревянными башнями над всем городом, полуразрушенными, явно не предназначавшимися для размещения там людей. Они, наверное, поддерживали что-то огромное над всем городом, но теперь лишь торчали из земли металлически-механическим напоминанием о непостижимых мыслях какого-то архитектора. Последний поддерживал хромающего и раскачивающегося в стороны из-за этого первого. Их ноги тогда уходили под снег уже по середину голени. Небо вечерело — но никого не останавливала тьма, напротив, она привлекала каждого, кто осмеливался высунуть нос из дома в такое время. Испив однажды темноты, невозможно не бояться ее, но невозможно также и не стремиться разведать то, что она скрывает.       В правительстве их встретили, как полагается, с ружьями наперевес и каменными лицами — дали сказать два слова и сопроводили, расценив те слова, видно, важными или кажущимися важными, к одним из главных женщин Инопина. Вообще, согласно закону, рассказал Моа, в Инопине нет «главных» женщин — все они равны перед этим самым законом и перед друг другом, однако были вовлечены в разные области деятельности города. Они также утверждали, что деление на «главных» и «подчиненных» — это результат безмозглого порядка, устроенного мужчинами в истории человечества.       На этот раз на снимок попало намного больше людей. Йохан направлялся к женщинам с поднятыми руками и смиренно опущенной головой — те же, напротив, поголовно сжали руки в кулаки и смотрели прямо на незваных гостей с той воинственностью, которая присуща разве что подранным котам, завидевшим или учуявшим блохастых чужаков за километр. Спина Йохана тогда еще немного уменьшилась в размерах за счет округления, так что предположить, будто он представляет опасность, мог только безумец. И уже следующий снимок раскрывает довольно мерзкое сочувствие в глазах каждой из пятерых женщин, выстроившихся поперек коридора и сложивших руки на грудь. Они не собирались давать проходу никому — но в дело вступил Моа и до того живописно жестикулировал, до того правдоподобно расписал нависшую над городом опасность, из-за которой пострадают в первую очередь женщины, подступив вровень с Йоханом напротив правительниц, что был обречен на успех. На снимке уже не Йохан закрывал всех своим узким телом, а Моа вступил в сражение разумом и одержал уверенную победу. Прямо над головой Акса горела единственная восходящая звезда, что готова была раствориться в пробуждающемся утре.       Заблаговременно, до того как поднялся шум-гам, из кабинета не слишком тактично удалялась худо выглядящая группа людей, закончив уже за порогом словесную перестрелку с кем-то из правительства: «Эти твари похлеще крыс воруют еду! На псарню их всех, тварей…», — после чего, злобно топая, пыхтя через бороды и искоса поглядывая на охранниц, высыпала на улицу и затерялась среди строя других. Тогда уже из кабинета послышалось причитание: «…И поляжет весь город от чумы! Ваши собаки-то крыс ловить не станут! Сами будут их из нор вытравливать?! Еще кто придет с этим — я их сама к собакам закину!»       В обмен на информацию, что удалось урвать от пограничников, и ту, что предстояло урвать из суматохи улиц, малое управление пообещало рассмотреть их просьбу помочь с оккультистами и дать кров на неделю. Йохан утверждал, что намеревается узнать, что за уродцы прячутся, будто крысы, в этой стране, и чем они занимаются — а еще, что он был рожден от одной из таких же несчастных женщин, попавших в лапы безумным фанатикам, для пущего эффекта. Акс поддержал его, не выпуская из головы все те соображения, которые слышал от брата ранее, и только смиренно ожидал реакции Моа.

◐ ◐ ◐