31: Абаддон
30 августа 2022 г., 22:15
◑ ◑ ◑
Лепесток и правда все больше напоминал трубочку, еще довольно широкую, но с окончательно загнувшимися краями. На следующем снимке, точно таком же, как предыдущий, однако сделанном днем позже, Моа с Йоханом были обращены закутанными лицами к Аксу и утопали в снегу по колено. Их глаза излучали не что иное как жажду разобраться во всем… Но немного различную. Нет, разительно непохожую друг на друга. Им приходилось неделями выуживать едва заметные слушки и нагнетания в воздухе каменного города, чтобы вытравить из норы подзаборную крысу. Моа тогда еще держался рядом, не забывая приглядывать за Шарлоттой. Правда, до девчонки его едва ли подпускали — только благодаря просьбам той, раздающимся из теплых и мягких комнат здания правительства. Чудные, воодушевленные слова. Акс же, слыша их в шатком, сколоченном из дерьма и палок сарае, даже немного радовался. Он много фотографировал погруженные в сугробы дома, торчащие будто трех- или пятиметровые камни, что разбросали чудища в Ям’Суф. В основном ночью — так что разглядеть удавалось лишь очертания фигур: темные прямоугольники со светлыми внутри — здания; маленькие круги выше — звезды; светлые треугольники — освещенные бока деревьев. Йохан с Моа постоянно обсуждали что-то, забившись в угол, который кто-то услужливо потрудился снабдить куском толстенного листа металла. Они придумали нагревать его, чтобы греться, заместо костра или печи. В единожды обращенных к Аксу глазах Моа читались и утомленность, и сомнения, и странная поддержка от безысходности, напоминавшая вынужденное подчинение собственной совести. Той самой, которую придумали однажды именно монахи — кто же еще, обиженный и слабый, мог заняться воспитанием детей не так, чтобы делать их сильными и умными, а так, чтобы они лишь осуждающе глядели в сторону могучего врага, про себя отчитывая его. Когда же пришел черед рассказывать об «улове», Йохан поведал о другом, секретном плане — разузнать, где женщины хранят оружие, и запастись им, вместо того, чтобы рассчитывать на помощь женщин, тем более что те согласились участвовать лишь затем, чтобы вызволить из беды других женщин. Акс не мог не рассказать об этом и Моа, хотя почти наверняка знал, что тому ничего неизвестно о секретном плане. В итоге — Моа сбежал вместе с Шарлоттой, оставив лишь намек на то, куда они отправились. Не без благословения Акса. Не было ничего удивительного в том, что сразу после того, как Джек опрокинул Акса и Йохана в громадный чан жгучей, болезнетворной информации, спустя столько лет засушья и поисков хотя бы росинок влаги, последний выпал в осадок. Его тело подсознательно отреагировало моментально, а вот разум остался беззащитен, впервые столкнувшись с подобным. Потому и работал он, по большей части не отдавая себе отчета ни в чем. Накидывался на самые первые пришедшие в голову отклики, отклики в ответ зову эмоций, и хаотично пытался занять себя чем-то, что делал раньше, не предоставляя и секунды передышки. Принял всю токсичную информацию целиком, постаравшись выцедить до дна огромный сосуд. Есть такая легенда (Джек, разумеется, когда-то бубнил ее в полубреду) о девушках, что прокляты и обречены пытаться наполнить водой сосуд, который не имеет дна — Йохан же, напротив, пытается выпить всю воду из сосуда, в который без остановки хлещет ливень. Лепесток превратился именно в такую палочку, которой был сейчас, лежа в кармане. На снимке видно: в тот день начался ураган, который сметал не только крыши и заборы, но также и весь снег, что не успел заледенеть. Аксу с Йоханом приходилось биться пятками об лед, наросший на каменные дорожки улиц. Конкретно в этот момент Йохан обернулся так, что впервые за множество никуда не годных снимков сверкнул своими глазами искоса — да так, что даже теперь кровь стыла в жилах. Во взгляде почти не растворился осадок слов Моа: «Ты не дал мне спасти никого из наших друзей… Только вот это, — тогда он указал на Акса таким рывком, что в ушах раздался гром выстрела. — А теперь просишь убивать людей?.. Нет уж, извини — на этом долг, пожалуй, исчерпан». Йохан рассердился и окончательно решил следовать своему плану — а Аксу, на самом деле, ничего и не оставалось, кроме как тоже следовать за ним. Он только взял слово, что после того, как разберутся с оккультистами, они отправятся на паровоз, Акс доберется до Баабалла, а оттуда — уже до Астролябии и, если повезет, по пути встретит Моа с Шарлоттой. Йохан согласился — и они, собравшись с силами и разнюхав еще некоторой информации о складах с оружием, решили нахрапом взломать его посреди ночи. Как снег на голову и как гром среди ясного неба, они ворвались в склад, не встретив (к счастью для Акса) никого из охраны, и тут же обнаружив, что здание, пустое, стало домом для бродячих лис. Склад пустовал уже как десять лет, а все оружие оказалось даже не переплавлено, а просто закопано где-то с церемонией и размахом. На снимке угрюмо скрипел досками ящик величиной с пару домов. Его не хотели признавать пригодным для чего-нибудь — так что оставалось лишь вздыхать и ворчать в унисон с ветром, да служить грозным напоминанием всем о благоразумии некоторых людей. А может, об их недальновидности — это уже время, пожалуй, покажет, а не сфетофильм. После этого всякое желание делать снимки пропало — да и что-то произошло со светоаппаратом, так что в него больше не вставлялась бумага. Рассчитывать полагалось лишь на пару снимков — и их следовало, разумеется, приберечь. Им ничего не оставалось, кроме как отобрать ружья и пистолеты у осмотрщиц. Запасшись до зубов, Йохан с Аксом двинулись в ту сточную канаву, где совершенно точно и несомненно расположился отвратительный лагерь оккультистов. Переговорить в пути им довелось лишь раз. Да и то — в первую очередь из беседы получились бормотания с собственными «Я»; и только в последнюю — общение. Йохан, не сдерживаясь ни на миг (далеко не обыденное зрелище), истекал слезами и задыхался. Он твердил, через каждое слово прерываясь на рывок, выбивавший из груди звук пальбы: «Больше никогда не получится… У меня больше никогда не получится ни на кого положиться! Больше не будет того, кому я смогу довериться! Того, кто будет по-настоящему верить в меня!..» На что Акс мог только осторожно похлопывать его по спине. «Какая ещё душа может быть такой же доброй? Какой ещё человек… Настолько искренне желает помочь другим?» — не мог успокоиться худощавый, костлявый, сутулый Йохан. Он продолжал бы, наверное, ещё до посинения, или пока не согнулся до формы зародыша. Однако Акс решил в один момент так хорошенько приложиться по спине, что та моментально распрямилась. «Ты все прекрасно понимаешь. Но немного перегибаешь сейчас… Не погружайся так глубоко в себя. Там, как и во всем мире, нет тех, кто по-настоящему поможет тебе… Ну разве что на всей Медее найдётся один такой. А внутри — там только твоя жизнь и ты сам. И ты сам должен быть тем, кто тебе помогает, иначе… Его место, твоё место — займёт кто-то чужой. Пожалуйста». Дальше они вновь шли молча, плечом к плечу, почти соприкасаясь руками. Это место за пределами города, и попасть в него через лазейку можно было, лишь подойдя вплотную к подножью Змеиного хребта. Небольшая пещера, задымленная и подгнивающая… Ох, вышла небольшая заминка — то оказывается неверный снимок. Быстро все исправив, парень продолжает, чтобы не заработать очередной порции кипятка на голову. Там Акс на свой страх и риск все же нажал на рычажок светоаппарата — и получил вечное напоминание, не то чтобы слишком желаемое, об ужасном дне, когда стал свидетелем творений идолопоклонства и кровожадности. Йохан, поместившийся в углу, скалился и метал искры глазами. Перед самым входом, затерянным среди самых отдаленных домов, было развешана отвратительная надпись на кусках ткани, пропитанных кровью: «Любите Великомогущего и следуйте воле Его». Сверху торчали странные отростки деревьев, то ли умерших, то ли просто лишившихся всей листвы. Ветер шелестел о тряпки, развешанные тут и там, облитые чьими-то внутренностями. Вход был похож скорее на туннель, вырытую под крыльцом яму без двери или преграды. Туда мог попасть кто угодно, но вот вернуться… Акс и не понял, вернулся ли оттуда до конца. С тех пор снизошла только легкая сонливость, постепенно перетекающая от кончиков пальцев к самому сердцу… Ох, сердце… Оно едва выдержало тот сон. Лишь благодаря тому, что сердце теперь у него человеческое, Акс не убил таки их всех: и Шарлотту, и Моа, и Йохана, и десяток женщин из малого правительства. И все же, это был один из первых снов, с которыми прощаться не благоволил бы никто…***
«Да снизойдет Великомогущий в нашей плоти!» Это и правда был один из первых снов, с которыми прощаться не благоволил бы никто. Почему так — загадка. Акс привык видеть, слышать, ощущать на коже, во влаге и сырости лба и висков, в сухости нёба и языка, рассказы сумасшедшего сознания — и всего за какой-то месяц… Ох, сны так утомляют… Неужели обычный человек с рождения учится сдаваться ему на милость, на милость своему собственному сознанию? Не страшится оторваться от тела так надолго, что поутру облегченно вздыхает? Наверное, дело тут не столько в том, чтобы ощущать разницу между фантазмом и реальностью, сколько в том, благодаря чему ощущать ее. На Акса навалилось видение, благодаря которому он в первый и последний раз ощутил себя ровно так же, как «другой человек». Он желал испытать эти чувства столь долго, что оказался готов к ним даже лучше, чем ожидал. Всё превратилось в кашу, бесконечный хаос, и единственное, что оказалось проблеском света через подошвы, топчущиеся по лицу и телу — предсмертные вопли. То непонятно откуда взялись чужие люди, напоровшись на гнев тех, кто готов был проесть их груди и разжевать сердца. Это были безволосые и бесполые существа, вооружённые пистолетами, ружьями, точно пограничники, и, конечно же, излюбленными кинжалами. Тогда Акс совсем не понимал, зачем магам… Вернее, людям было истреблять всех до единого оккультистов. Кто видел его из пещерных крыс, тот называл зверем, о котором, разумеется, уже как тысячу лет твердил Великомогущий в видениях. Кто видел его — обходил стороной зверя. Зверь утопал в крови, что была пущена вопреки его воле, как им твердила самая высшая волшебная сволочь. «Это не правда! Это больше не правда!» Выкосили каждого оккультиста, не жалея никого — то был настоящий ураган смерти, разрывающий тела сначала на две части, затем — еще на две каждую половинку, до тех пор, пока не осталась в пещере одна лишь неживая организменная субстанция, таящие сугробы омертвлённой консистенции; и погруженный в нее Акс, унесенный от собственного тела так далеко, что не мог и пальцем пошевелить долгие часы. Тогда уже впал в исступление он сам, долго черпая руками жижу в тщетных попытках собрать из неё кого-нибудь. Хоть кого-нибудь, пусть даже из оккультистов… Впрочем, он не желал бы, пожалуй, чтобы уцелели все они. Исчез в жидкой материи, речистой реке, несущей остаточные крики, и его брат. Быть может, он до последнего не мог потерять надежду на то, чтобы оставить свою прерогативу — страшного дьявола для поклонников бога. Акс так и не узнал, каким образом удалось переродиться ему, к какой магии прибегнуть, чтобы изменить свой облик — но это случилось. Йохан, самый что ни на есть мученик ада — отродье скверны и ереси, сам сатана. Отрекшийся от отца ангел. Но Акс поднимался с земли благодаря неизвестной силе, парил в воздухе пушинкой и не поддавался тяготению. Словно бы отбросив все свое нутро, все свое прошлое и будущее, он уподобился невесомому духу. Душе. Он словно бы висел на центральном столбе, возвышающемся из машины Абаддона, и наблюдал все сверху. Акс не мог быть причастным ни к погибели этих людей, ни к спасению. Он просто наблюдал с угасающей надеждой. Единственное, что успел парень заблаговременно — это заметить в толпе призрак знакомой девушки. Он встретился с ней, успев догнать у самого выхода, и задал один вопрос: «Зачем вы решили отдать себя во власть палачей? Почему не цените свою свободу?» На что получил незамедлительный ответ: «Не прощаемся со свободою мы, отдавая тело воле Великомогущего. Довольно нам благодати его, ибо сила его совершается в немощи! Должно отпустить милосердие его, дабы познать свободу…» Акс мог лишь в мыслях простить и их, и самого себя. Тогда сон оборвался.***
«Да снизойдет Великомогущий в нашей плоти!» Его колыхнуло — но спустя даже полдня он не придумал, что с этим делать. Когда Джек унесся прочь, невесомость дома осталась на месте, пустота и пугающая опрятность изнутри — весь хаос проследовал за хозяином. Джек остался лишь в воспоминаниях, в головах всех, кого он сломил. К их числу относились, как оказалось, и оккультисты, но только чуть более косвенно, нежели «маги». Почти все, кого Акс и Йохан находили, не выдавали ни словечка о своем поганом логове. Под конец они почти бесцельно бродили в толпе, иногда натыкаясь на «карманников», но и на тех перестали обращать внимания — все равно ничего не добьешься от сумасшедших. Йохан сильно нервничал, от него постоянно исходил пар — он бес толку тратил силы и на переживания, и на злобу. Акс и рад был бы что сказать, да только вот незадача — он не знал, что сказать. По правде говоря, он вообще не знал, что делать, и под гнетом воспоминаний только глубже уходил в себя, посвящая разум светофильму, а в подсознании накапливая больше и больше энергии… Уж лучше выплескивать ее, чем хранить в себе — в пустом сердце. Оттого-то и сон, где появилась возможность узнать крупицу чего-то нового, оказался таким ярким и будоражащим, что поутру Акс проснулся от судороги в икрах, насквозь мокрый и уставший, да еще и на полу в метре от импровизированной постели. Но куда больше его колыхнуло другое потрясение, случившееся к вечеру того же дня: шагая в потоке людей, Аксу вдруг неутолимо захотелось запрокинуть голову. Он шел и думал о Термии, о Чеде, и об их пути по жаркой, вонючей дороге. О том, как его ослепила вспышка Люса, как отраженные лучи угодили ему прямо в зрачок — до чего глупое и забавное вышло совпадение! Аксу захотелось непременно повторить это, и он стал искать правильную крышу, чтобы заходящее светило снова смогло провернуть любимый трюк. И это случилось, но малость на непривычный лад: соприкасаясь с землей, Люс окрашивался в кровавый цвет — и тогда глаза Акса залила уже не белизна, а кое-что намного более мрачное. В первый раз, столкнувшись с этим, Акс прикончил «магов» Джека. А в другой — искал, как выбраться из потока бредущих мужчин, искал спасения от оккультиста. Акс уговорил Йохана выслушать его и снова заглянуть в пристанище, где посчастливилось обрести понимание стольких вещей, скольких врагу не пожелал бы. Он почти что ткнул братца носом в Абаддон, да еще прикрикнул: «Гляди!» Он припомнил паренька с золотым зеркалом в руке, что так старательно привлекал их внимание — несомненно, одного из крыс. Шансов, что этот оккультист заявится в таверну еще раз, спустя месяц, конечно, практически не осталось — да и Акс сразу откинул бы вариант за ненадобностью. Ему нужна была только одна вещь из всего этого дома — тетрадь. И он ее нашел. В тот день они подоспели на очередное жертвоприношение, как раз собственными глазами увидели, как человеческую плоть истязали другие люди с помощью ножа. Акс не мог пошевелиться, словно парализованный зрелищем — а Йохан впал в исступление и ринулся на помощь девушке. Оглушали крики: «Великомогущему во славу! Да снизойдет Великомогущий в нашей плоти! Да оживёт Великомогущий в разуме нашем!» Мгновенно узналось лицо той девушки — она тянула руки к другой, к своей сестре, прикованной как раз к столу истязания. Заклейменную языками пламени грудь омывала кровь, многочисленные порезы поперек предплечий и бедер сочились кровью, на лице кровью же вывели спиральную маску, за которой смешивались воедино рот, глаза, брови и нос. Сомкнувшись в нечто столь же прозрачно-слабое, сколь и неподвижное, сестра держала мученицу за руку, а другой обхватывала саму себя за живот, а вскоре закрывала глаза, и чтобы на миг разубедить себя в действительности творящегося ужаса, и чтобы скрыть слезы в глазах. Еще чуть-чуть — и она бы рассыпалась гроздьями сплошных слез, разбиваясь о землю. Сестра догорала, слабела, бледнела, едва-едва не надламываясь посередине. «Да снизойдет Великомогущий в нашей плоти!» Несчастные оккультисты? Заслужившие своей участи оккультисты? Черт их разберёт. Акс вспоминает… Ровно три раза произнесенная молитва от начала до конца, сокращенная до главных девяти слов. Три упования на милость господню, выраженная в мольбах о пощаде. Четыре человека выходили и произносили вслух, раз за разом, в строгой последовательности, грешников каждого из девяти адских колец, и их незавидные участи. Если молитва совпадала с правильным кольцом, если она содержала об избавлении от нужного преступления — четверо старейшин выходили вперед, потрясая бородами, и начинали трапезу для каждого из присутствующих. Это происходило ровно пятьдесят четыре раза за те полтора часа, что Акс свидетельствовал собственными глазами. Люди из первого ряда брали в руки чаши, протирая их тряпкой, а затем передавая тряпку и при этом глядя на своего соседа. После этого они протирали свои руки второй тряпкой и передавали ее следующему ряду, чтобы те подготовились. Наконец, брали третью тряпку и клали под ноги, глядя наверх и держа тарелку в другой руке перевернутой. Только после того, как они сели, подогнув колени под себя, вытянув носки по направлению к сзади сидящим, они могли начинать саму трапезу. Капелька красной жидкости — растереть ее по кругу внутри тарелки — взять палец в рот. Обмакнуть палец в тряпку, глянуть наверх, протереть тарелку. Капелька другой жидкости — и снова то же самое. Если снадобье светлое — глядеть вниз. Когда все закончится, они встают, протирают руки, ноги, голову, хватаются за плечи друг друга и произносят несколько священных слов, а затем разъединяют руки и твердят то же самое, затем закрывают глаза и повторяют те же слова, но тише, а затем поднимают над собой чаши и шепчут эти же самые слова. Тогда четверо старейшин, все то время продолжавших мыть в некоторых жидкостях ноги: по отдельности каждый палец, сразу всю стопу правую, сразу всю стопу левую, вместе обе стопы, только мизинцы на обоих стопах и только пятки обособленно, — встают и произносят молитву тем же самым образом. Все начинается по новой со следующим рядом. Через муки совести и наперекор всем чувствам, какие остались в голове подобно осколкам взрывчатки в теле, он подошел к выжившей сестре. Намеревался утешить ее или помочь сбежать — но язык завел разговор совсем с другого угла. Он просто-напросто спросил, где Сара — а девушка почти без колебаний выложила. Йохан тоже не отличался красноречивостью, промолчав еще несколько часов вперед. Он почти что высвободил жертву, но та ему не позволила, остановив взглядом в метре от себя. Йохан встал, как вкопанный, да так и не отошел, видно. Однако Акс достает последний стеклянный диск. Свет пронизывает то, что отпечаталось на прозрачном кругляше от бумаги — и перед глазами возникает зловещая картина… Вернее, зловещей она кажется лишь на миг и лишь ему одному. Сара же глядит на обитель оккультистов, видя их скопище и ничего более. Хотя… И это зрелище не из приятных, особенно если встретиться с ним внезапно. Развешанные по стенам скелеты животных, сами стены — будто шипы, кривые когти из камня, угрожающе отнюдь не врагам. Хоть изображение и черно-белое, но от него веет и затхлостью, и грязью, но больше всего — кровью. От середины, от высокого идола Великомогущего, подпирающего потолок, кругами растекаются останки некогда ведших хоровод на своих ногах людей. Переделанный Абаддон, творение Эйбель, во главе поклонения людей. Этот деревянный шест с вырезанными зубами, губами, глазами, зрачками, ушами и носами, один не был покрыт целиком черно-красной жидкостью, дающей жизнь, смывающей все грехи в той пещере. Прежде вокруг него вились женские тела, держась за руки. Все остальное, по мере удаления от сердца пещеры, утопало в ошметках болезнетворной, заразной плоти. Сколь неприятно было ощущать ее — плоть — столь и понимать, что сам Акс в ней опять застрял, оставив сон в нескольких часах позади. Хотя, вообще-то, не совсем застрял, а частично — и оттого лишь поганее переносил отрешенность от сновидений. Ничего нет поганее, чем потерять кратчайшую нервную связь со своим телом, а после остаться заложником сна, где это тело вынуждено пребывать без надежды на пробуждение. В конце концов, Акс решил осмотреть машину-идол, продолжая задаваться вопросом о предтечах видения про резню, устроенную «высшими» тварями Медеи. Вряд ли кто-то, кроме него самого, смог бы дать теперь ответ. Абаддон был разрисован и увешан всяческим барахлом, но в остальном — точная копия последней увиденной Аксом машины. На него намотали сверху кучу тряпок, ожерелий и мистически-ритуальных цепей, прицепив к потолку и соединив таким образом со всем нарисованным на нем «небосводом». Нацарапали оккультные схемы поверх других — сфер с подписями, выглядящих старо и сравнительно осмысленно. Соединили десять сфер в три столпа, три ряда, а вдобавок каждую с каждой, и также вывели на потолке одиннадцатую. Если постараться, можно было даже разобрать надписи… Строгость, милосердие, равновесие. Корона внизу и царство наверху. Сверху также свисала какая-то кустарная живность, видно, уцепившаяся корнями прямо в потолок пещеры. Быть может, это они и торчали снаружи, и на них болталась жертвенная кровь, нанесенная на тряпичные полотна. Вокруг нее кругами были выдолблены подобия облаков, закручивающихся в бутон розы, а среди него мелькали птичьи крылья. Из пола торчали бугристые и блестящие, словно из застывшей плоти, отложения соленой воды. Они выстраивались какими-то кругами, фигурными коллонадами по всему дну. Их шпили угрожающе дребезжали, соприкасаясь с конденсирующейся влагой. И своим наталкивали на мысли о смерти любого, кому не посчастливится поскользнуться на сырой поверхности, так и оставшись навсегда лежать под земелей. Прибитые к стволу дерева кольями, пустыми глазами сверкали огромные черепа каких-то существ. Еще неделю назад Акс поклялся бы, что это — черепа беорнов. Желтая, толстая, как рука человека, кость верхней челюсти с торчащими в разные стороны клыками, с тремя черными отверстиями сверху. И таких — десяток. И только у одного оставили нижнюю челюсть, соединив с верхней так, что получалась морда настоящего чудовища. А уж сколько здесь было человеческих черепов, аккуратно выложенных под слоем солевого пола: висок к виску, глазница к глазнице, кладка из мертвых человеческих голов… Но об этом Акс лишь вспоминал, а не видел воочию. Как оказалось, оккультисты почти искоренили всю чушь о «магах», стерев завещания монахов из пещеры. Неудивительно — последние скрылись от всего мира и в том числе последователей, что не могло не отложиться в головах тех слоем подсознательного недоверия. Много в чем оккультисты были неправы, но не в своем отречении от монахов заместо хранения обиды. Монахи для них превратились в народ-предок, отошедший от Великомогущего. Истинное же зло оккультисты отыскали в тех людях, которые подчинялись дьяволу и его воле, а значит, практически во всех живущих, и потому увидели единственность спасения в постоянной каре и страданиях уже здесь, на земле, для обретения рая после смерти. Акс ничего не смог понять в устройстве этой машины… Вернее, с какой стати кто-то вообще мог поверить, что она отнимает жизни. Зачем, черт подери, кому-то может понадобиться человеческая жизнь, если только не самому человеку? Кому она вообще нужна, кроме людей? Какой же это бред, Джек, сумасшедший идиот Джек. А может быть, он тут и не при чем. Жизнь человека… Какая она есть в головах других, какая она застывает в памяти близких — такова она и в сущности, без прикрас и домыслов. Это все равно что душа, соприкоснувшаяся с душой родственной, и поселившаяся там как образ. Как имя и силуэт, как черты характера и лица. Это — новая жизнь, остающаяся в памяти даже после смерти «настоящей» исходной жизни. Наверное, Абаддон отнимал как раз последнюю. Верно, Эйбель? На самом стволе Абаддона, среди прочих, располагался до боли знакомый грубо нарисованный портрет, тем не менее, прилично стершийся из памяти… Не совсем обычный портрет, скорее схема, похожая на те, какие Акс бестолково разглядывал на столе своего дома. И прекрасно узнаваемый почерк. Верно. Эйбель. Там он достал из-за пазухи часы, доставшиеся ему от Чеда. Он их покрутил-покрутил, попробовал открутить крышечку, снять стекло с циферблата — но тот не реагировал. Тогда он решил просто раздолбать в Абаддоне что-то, напоминавшее рычаг, однако оторвал рукоять в попытке что-то сообразить. От досады хлестанул часами по Абаддону, взял в ладонь и сжал изо всех сил — и тогда вдруг возник свет, и послышался голос. Сначала это был женский голос, но разобрать его не представлялось возможным, да и не в первую очередь… Важнее — куда более знакомый и теплый голос: «Хотел положить к тебе в сумку, но подумал… Если уж придется передать это — то нахер твою вшивую сумку. Слушай, старик, я тут недавно едва не помер от того, что на меня рухнули два этажа гостиницы, не говоря уже о другой, которую я подорвал. Поперлись через лес прямо к твоей сестре. Я уже тогда почуял, что от всех женщин, которых ты встречаешь, что-то неладное случается. Вернее сказать, я увидел в лесу. Увидел голую девушку, а потом то, как она тебя чуть ли не на куски разрывает. И, конечно, я увидел свою смерть, и пишу об этом, чтобы не забыть, в случае чего. А тебя таки изувечили, сколь ни старался уберечь нас от опасности — все равно, как обычно, пришлось столкнуться с ней лицом прямо к ее сраному лицу! Хорошо, что помог тот самый пистолет, который я все не хотел убирать в сумку, и того осьминога подстрелил. Но еще во время того, пока лежал я, то кое-что увидел о тебе и мне, что совсем мне не понравилось. Об этом мне напомнили, и сказали, что суждено тебе остаться здесь и не идти дальше, на север — но я подумал, хрена с два! Ты обязательно доберёшься до Астролябии, обязательно узнаешь, что к чему с этим ублюдочным миром, и тебе точно стоит найти тех девушек, Акс. И Сару. Ты не из тех людей, кто сдастся при сопротивлении всех вокруг, наоборот, будешь только яростнее выживать. Только сам себя в могилу не сведи… Чем дольше сражаешься с чудовищами — тем больше сам походишь на них, и чем дольше глядишь в тьму — тем больше становишься ею. Поэтому я и вынужден уйти. Не думаю, что тебе теперь понадобится помощь, «лев»… Ты поймешь и все сделаешь правильно. Сам. Ведь у тебя должна же появиться наконец эта… Самость. Понятия не имею, кто та девушка, если честно. Но знаю другое: что не просто так я в детстве сбежал от своих матерей, из Тоташа, и не просто так снова вспомнил об этом. Наверняка оно всё, так или иначе, связано. Так что прошу тебя: не останавливайся не смотря ни на что, пусть даже не будет у меня ни домика с коровами на краю Тоташа, ни лекарств, чтобы выпутаться из того дерьма, в которое я себя запутал. Только помни об этом. Хотя знаю, что, как и я, попытаешься сделать все равно наоборот. И, прошу тебя ещё, не держи зла ни на кого из тех, кого мы с тобой повстречали… Черт подери, я все-таки сделал это, из-за тебя! Это же просто смешно. Только мы говорили, и тут вроде как меня уже не станет… А между этим — остаётся только смеяться. Так оно всегда, видимо, и происходит. Подозреваю, что вся жизнь в этом. Не чтобы мы просто как-то сосуществовали по раздельности, а чтобы кто-то один стал для другого источником света и тепла. Может быть, при этом даже оставшись простой лампочкой или свечкой, а то и погибнув… А другой должен это сохранить в себе. Чтоб тебя с твоими смыслами во всем! Пускай это наставление будет последним делом в твоём списке». У подножья Абаддона, под ветвями дерева, врастающего в здешний небосвод, Акс и оставил свой протез. А также сердце — оказавшееся черным, наверное, совсем испорченным. Хвала Моа за его искусную работу. Не считая того, что произошло в его сознании и в доме Джека… Акс просто закрыл глаза, ощутил укол — а когда открыл, то моток проводов, скрепленных металлом, отдаленно похожие на сгусток вен и мышц, лежал перед ним. Моа был ни в чем не виноват и все сделал идеально, хотя тяжело было скрывать даже ему, что возложил на себя ответственность за смерть товарищей. Искусственное горящее сердце осталось ещё лежать посреди пещеры, составляя компанию исправно работавшему протезу. Они просто-напросто стали новыми идолами, проводниками туда, где погиб Чед. На какой-то миг и чудо-приборы показались погруженными в жижу смерти… Но Акс был готов к этому. Он знал, что делает точно как сумасшедшие жрецы, шаманы или старейшины, поди разбери как их тут кличут. — И там я увидел свою смерть. И, думаю, Йохан тоже, но раньше. И Моа, и все они — но поняли это только тогда, когда вышли из Ям’Суф. Но только вот никто об этом не говорит — и это главная беда. Все думают, что это невозможно, со временем все больше начинают верить, что это сон или иллюзии… В этом главная беда Медеи. Кто остался в отчаянии и смятении, так это Йохан. Наконец-то он приостановился и призадумался. Акс хотел бы объявить, выдвинувшись вперед и обернувшись, выудив взгляд брата, что затея — глупость похлеще той, чтоб разыскать его в Термии. Что Йохану стоит уносить отсюда ноги, пока не отошли от недолгого шока чокнутые обитатели пещеры, и нести их как можно дольше и дальше, по направлению от Инопина. Что этот город, как и компания Акса — точно не для него. Что ему стоит разыскать наконец Моа, наконец выискать в нем то, что окажется золотом, сверкающим и способным влюбить в себя — такие вещи крайне необходимы. Что он сам будет глубоко благодарен родственничку, если никогда больше с ним не встретится, и, возможно, будет думать о нем как о самом лучшем из всех близких, что у него когда-либо и где-либо имелись. Но вместо этого — молча стоял и ждал, пока Йохан подумает еще и скажет: «Ты даже не представляешь, как важен для меня». Эти верующие хорошенько так переделали все свои писания, что достались от горных монахов. Быть может, в том же ключе стали мыслить со временем и жившие в Вихории, однако с ними Акс никак не мог быть знаком — потому с изумлением вгляделся трижды, протирая глаза, в начертанные на идоле послания, которые ещё обязательно истолкуют настолько неверно, что все будут диву даваться, как случалось постоянно. Потому и не находил особого смысла в том, соборы полагаться на рождённое в непостоянном, незащищенном сознании существо, к тому же, при всем его могуществе, настроенное милосердно по отношению к тварям-людям, сомнению матери-земли во плоти. Люди в природе — первенцы, на плечи которых ложится обычно роль защитников, когда появляются младшие родственники, однако у людей нет братьев в мире. Они бесконечно одиноки, оставлены продолжать свою жизнь таким образом, чтобы она перерабатывала все больше ресурсов и тратила все меньше сил, лишь вскользь заботясь о продолжении рода и его развитии. Они ищут себе родителей, покровителей, привыкшие к такому жизненному укладу у себя в семье, но семьи у человечества нет и никогда не будет, никаких божьих матерей, никаких всеотцов. Однако если бы и были люди не «первенцами», а чьими-то единомышленниками… …То, наверняка, давно перестали бы надеяться на человечность отношений там, где не может её существовать, измельченной и усложненной. Сложно сказать, что было бы, появись в их мире ещё одна сущность с разумом… Тем более что Акс пока и сам не мог понять, что есть он сам. — …Наконец-то приняли свои страхи. Ты думаешь, что так нельзя, правда же? — продолжает роптание Акс. — Нельзя было им так делать… Но так уж есть, что человеку можно почти все в нашем мире. Потому что он бессмысленный. Строго построенный, но разравающийся между выдуманными мирами. Его тело — еда, его сильные желания — вбитые в голову идеи, а слабые — потребности в самоудовлетворении, а если наоборот — то это глупость, а не человек. Сара стучит по дну бутылки — и последние капли вина падают в ее широко раскрытый рот. До Акса только сейчас дошло, что она давным-давно выпуталась из наручников. — Я думаю, что ты мелкий, несчастный, как я, дебил, которому сильно недодали любви. А потом ты всю жизнь ждал, что вот-вот кто-то придет и сделает тебя счастливым. Даже, возможно, специально подстраивал отношения вокруг себя так, чтобы все зависели от тебя, нуждались в тебе… Пока вдруг все они не пропали, и тебя любить стало некому. Так что ты думаешь, что разбираешься во всем этом… Но это нихера не так. Мы ни в чем не разбираемся. Мы только можем наслаждаться последствиями своей тупости… Блять, я сказала это прям как ты. Почему-то и светофильм дает сбой — изображения вдруг принимаются дергаться, мерцать, и пускаются в обратном порядке… Как странно. Ах, нет, там один лишь лепесток — получается, словно он разворачивается, распрямляется и снова сияет своей свежестью, не скованной холодом и человеческим теплом, не лишенный сил. Кусочек древесной нежности, древесного легкого, соприкосновения вечности с жизнью. Почти слышно, как шелестит через экран его покров. Видно, как, подобно оку пробуждающегося человека, раскрывается прелестная легкость лепестка. Серенада мельтешащих кадров в урагане безжизненной белизны превращает маленький «глаз» в розу, собранную из тысячи таких лепесточков. Пока, наконец, посередине розы не становится прекрасно различима идеальная и одновременно мерзкая фигура чего-то столь же темного, сколь и четко очерченного. Чего-то, что затмило собой и Люс, и весь его свет, собранный последними снимками. На этих трех малюсеньких фотографиях совершенно некстати проявились отпечатки времени: потертости от сумки, царапинки от других стеклышек и, что важнее, они лежали в неверном порядке. Акс выстраивал их специально по хронологии, но эти… Чтоб его, выходит, дыра и правда разрастается. Что за уродливый узор времени на Медее она вырисовывает? Злобу навряд ли получится когда-то приглушить, даже с помощью вина. Но за спокойствие своей руки Акс теперь может поручиться. — Наконец-то… Плевать… — неразбочиво бурчит под нос Сара, — Ты что-то хотел? — вяло выговаривает следом. Страх навряд ли получится когда-то изничтожить до основания, на смену ему придёт другая боязнь, намного более глубокая и древняя, по крайней мере, для самого человека. Желание-жажда, восходящей даже из разумных, духовных начал, однако отдаляющее от человечности своей ложностью, подтолкнет к сумасшествию, подтачивающему кости и обветривающему жилы с мышцами. А неистовое желание, прилегающее к самым первородным потребностям и велениям природы, положит начало безумию, безумию телесному, отрезающему головы. И именно страх, загоняя людей в пещеры и горные тюрьмы, возводит все в крайности. Однако… — Да. — Акс собирается с духом еще пару мгновений. — Теперь могу ли я попросить тебя рассказать правду о себе? О том, почему ты оказалась в Термии, стала пограничницей? Ты… Ты была наемницей? — В точку. Пока не заявился этот ебанутый, как его… Напарник мой, короче. А с ним — и вы. Прикончили того старого урода… — И напарника твоего. — добавил Акс. — Великолепно. А ты мне хоть и не нравишься, как и любой мужлан на этой планете, который думает, что может указывать мне… Сделал одолжение. Откуда такая тяга марать руки? — А она есть? — Ты шутишь, блять? — хмыкает Сара. — И точно… — нехотя соглашается Акс. — Вряд ли когда-то отмоюсь от всего, что натворил в Термии… Я, конечно, защищал свою жизнь, но… — он качает головой. — Но почему ты туда вообще пришла? — Все проще некуда. Меня забрал из Циклонии мой старик. Не называл своего имени… Я стала на него работать… До поры до времени. Я долго не знала, что он мразь, каких еще поискать. Он почти что воспитывал меня… А на деле был мужем какой-то несчастной женщины, да еще и с детьми… — Такие часто уходят от семей. Они часто завладевают женщинами только для внимания… А детей делают для еще большей власти. — Он чешет подбородок. — Когда власти недостает, они злятся. Особенно когда дети перетягивают на себя одеяло внимания женщины… — Особенно когда чувствуют, что не самые важные и не единственные люди в мире, — морщится Сара. — Ущербные, жалкие уебища. Да, ты… Немного прав. Хотя ты не видишь всей картины. — Не спорю, — жмет плечами Акс. — Можешь не утруждаться и не повторять это из раза в раз. — Он пытался завести детей… Через меня. Но когда не получилось, он решил, что хоть выгоду получит. — она предвидит безмолвный вопрос в глазах и резко добавляет. — Он хотел отдать меня… Другу. Если бы я, блять, не рожала. — Ох… — только и выдавливает Акс. А про себя начинает без остановки твердить: «Прости меня, прости меня» — Ладно. — Сара обрывает его столь же резко. — Хватит мне такой жалости. Я еще не жалкая, далеко не такая, как могла бы, — все еще морщась, но слегка смутно задумывается. — Что тебе нужно узнать? — Это моя просьба… Дело в том, что мне нужна правда, — «Прости, прости», — Я все никак не могу сообразить, зачем… Зачем ты работала на моего отца? Ты разве хотела этого? — Разумеется, нет! Я что, похожа на служанку? Я просто присматривала… За его дочерью. Я знала, что она продолжает жить там — и не подозревает ни о чем. А теперь, оказывается, у нее еще и братец был под стать. — Сара помрачнела… Хотя, сказать помрачнела — ничего не сказать. Она могла бы просто-напросто зарядить воздух и пустить разряд в какую-нибудь из ламп. Она могла бы не то что затмить собою чей-то взор, а целое небо устлать тьмой. — Да, все так, — «Прости, прости!» — Я ничуть не лучше, но… Прости, но не тебе меня судить. Точно не прошлого меня, не того ребенка, которым я был. Тогда я готов был отдать свою жизнь за нее. Я всегда готов был пожертвовать, но мне не дал… Но не смог. У меня не вышло. — Если бы я знала… Я бы тебя прикончила еще там, выблядок ты. Я же предлагала ей уйти сюда, но она оставалась из-за Жака… Этого жалкого и беспомощного пограничника, для которого она была ребенком… Как только она угодила к нему? — Но он за ней ухаживал… — очередное «прости». — Она не знала другой заботы. Точно уж не от тебя, — шипит Сара. — Сукин сын… И на кой черт ты вернулся? На кой черт тебя потянуло к родне, блять? Стыдно стало?! — Тут немного сложнее, думаю. Это… Сознание вообще довольно сложное. Трудно понять, почему оно решет делать так, а не иначе… Но в этом случае, думаю, я знаю ответ. И ты знаешь. — Акс глядит на нее, а затем переводит взгляд в угол коридора. Она прекрасно знает, что там стоит — она окружила то место такими наслоениями сожалений, что их можно буквально прочувствовать сквозь кожу, ощутить на языке и кончиках пальцев. Две пары сапогов. «Прости. Я не должен был даже думать о том, чтобы приказывать тебе хоть что-то». — Я надеюсь, ты сможешь. Мне остается только надеяться и просить тебя — увы, такая реальность у слабых и жалких вроде меня. Пожалуйста, прежде всего, позаботься о Шарлотте вместе с Моа. Вам стоит отправиться в Баабалл, туда, где ее примут. Но, возможно, Моа будет сопротивляться — и тебе придется причинить им, так сказать, свою помощь… Иначе с ним просто невозможно, извини. Шарлотту ни в коем случае не трогай — она слишком умна, чтобы даже думать о том, чтобы доставлять вам какие-то проблемы… Тебе придется вести их под присмотром, но не в коем случае не садись на паровоз, иначе — быть беде. Тебе такое, готов поспорить, не впервой. Как придете в Баабалл, укрывайтесь ото всех и живите в тайне. Носите не по одной, а по две маски. Ты, лично ты — устраняй всех, кто может помешать Шарлотте. Не говори Моа. Ей ничего не остается, как сделать самое важное и незаметное в мире сооружение… И ей придется справиться кое-с-чем. Ну и наконец… Как нам попасть на паровоз? Достанешь ли ты нам билеты? Чтобы перестать быть так сильно привязанным нитями оправданий ко всем людям, от них стоит отдалиться. Убрать от них руки прочь. Только ты это и понимаешь, но пока еще слишком сильно страдаешь от боли, чтобы прочувствовать. — Скажи-ка мне вот что. Напоследок. Чего ты конкретно хочешь? И каким местом? Если сам понимаешь. — Постарайся уточнить, чтоб я ответил. — Эх… Ну и долбоеб ты. Как ты вообще мог родиться таким? — Сара швыряет в него бутылкой — но, нарочно или нет, промахивается. Следом в Акса летит какой-то документ в кожаной обертке, перевязанный веревочкой. — И все равно уже все будет по-твоему… Ты спасаешь эту Шарлотту, потому что хочешь быть ее спасителем, чувствовать, как защищаешь ее жизнь от напасти? Или ты хочешь быть тем, кто ее спас, и быть спокойным? — Я… Мне нужно подумать. Позволь подумать, мне и правда интересно узнать ответ. — Да что тут думать?! Просто скажи, ты хочешь, чтобы она тебя любила, да? Помнила о тебе, что ты не сделал ей ничего плохого, так? Или запомнит твое имя, и оно будет всплывать у нее в памяти при мыслях о чем-то важном? Этого тебе хочется, не так ли? — Не думаю, что это возможно… После того, как я забрал ее от помирающего Со-Мора. Она даже не вспомнит моего имени, я уверен, через несколько лет… Но я об этом сожалею, ты права. — Тогда… Может, ты хочешь, чтобы она испытала на себе любовь людей? Судя по всему, ты хочешь, чтобы она сделала действительно что-то важное и сложное, так? И, кажется, это — «для людей». — Вроде бы, все такого хотят, нет? — Но никто этого не получает. Людей не любят. Не обожают их за то, что они люди, за то, что они делают как люди. Поэтому ты хочешь, чтобы она сделала что-то великое для всех? Чтоб ты знал, что она это сделала? — Думаешь, в этой стране стоит рассчитывать, что все оценят, скажем, небесное мерило, обращающее время вспять?.. Что-то я не уверен. — Тогда я тебя совсем не понимаю… Если ты только не пиздишь, как скотина. Сара закатывает глаза и откидывается на спинку стула, начиная сопеть все громче и спокойнее. Акс глядит на неё глазами бессонницы, уподобившейся своей старшей сестре — смерти — и пришедшей не за неумолимой истинной, но за сладкой ложью. Казалось, что он ещё в силах предопределить свою участь, свою сторону — но это также лишь сладкая ложь. — Я думаю, что я хочу, чтобы у нее не было выбора. По-настоящему не было… Потому что то, что ей предстоит — не просто решающая вещь… Знаешь, на что это похоже? На сказку. Ей нужно сделать всё «правильно», чтобы всем было хорошо, а как правильно — знают «взрослые»… И когда-то она поймет, что живет не в сказке, а в самом настоящем идиотском предании. В котором всё происходит исключительно так, как захочется самым сильным, в котором есть «самые сильные», и их никто не может убить. Потому что они — не люди. Они — чудища, звери, которые скрываются под нашей блестящей лысой кожей, и только их макушки вылезают наружу. Они — мифические боги, которые поступают так, как им нужно, и добиваются своего любой ценой. И что в таком мире остается либо верить в сказки, либо жертвовать свой живот на растерзание птицам… И я не хочу, чтобы она жертвовала собой. И я не хочу, чтобы она познала, что такое наше людское «право выбора», с которого невозможно соскочить, попробовав лишь раз, да что там — помыслив о нем лишь раз! Она станет зависимой от него, она не сможет уже не выбирать раз за разом, всё более и более ответственные решения, всё более высокие ставки, всё больше и дороже жизни! Не хочу, чтобы она снова стала… Способной на это… В нашем мире светилу пришлось стать и всеобщей надеждой и ее злейшим врагом, тщетностью, потому как у нее нет настоящего врага. Ни у кого, на деле, нет «настоящих» врагов. Вместо того, чтобы погибать в бою каждый закат и восставать на рассвете, вступая в схватку со своей противоположностью, со своим отражением — мы ненавидим самих себя и не знаем, что с этим делать. Мы не умираем и не восстаем, мы исчезаем — и нас заменяют на кого-то другого, «чужого», но неотличимого от нас. Можно звать его зверем, можно дать другое имя — но невозможно забыть, кто это на самом деле. Можно притворяться даже перед самим собой, обманывать себя… Но с самим собой — ничего не поделать. Только заставить себя любить что-то и постепенно сливаться с этим, постепенно становясь им. И Эйб… Шарлотте нужно стать Астролябией. Ничего, кроме громких вдохов, сотрясающих его тело в приступе немого смеха, он себе не может позволить. Минуты три, опасаясь пробуждения Сары, загибается во все более закрученный узел. Наконец, успокоившись, дает шанс словам: — Моё тело не найдёт себе места до тех пор, пока моё нутро не сыщет покоя. Но тому, кто внутри меня, не нужна безмятежность. Ему нужны все мои эмоции и чувства, одно за другим. Ему нужно непременно прикладывать руку ко всему, что я делаю. Ему нужно, чтобы я удовлетворял его безмерную страсть… — слова не могут растолкать Сару. — Я стараюсь ограничиться ото всех, держать дистанцию. Но и не хочу оказаться лишь тем, кто не приложил никаких усилий. Так что… Я делаю так, как, надеюсь, будет лучше всего, но и ещё так, чтобы не причинить в итоге лишь боль… Всем дорогим людям. — последние слова он повторял несколько раз, пытаясь вникнуть в них и почувствовать, пытаясь осознать, что они обозначают и какие пути откроют для каждого, кого касаются. Страх — не то, что противоречит человеческой природе, и не то, что противится разуму. Страх связывает прошлое и будущее, страх небытия и бытия, он не даёт каждому, кто обречён на беспокойное сомнение из-за бедствий, принесенных судьбой, превратиться или в головореза, или в монаха. Однако люди так никогда и не смогут бороться со страхом должным образом, а тем более принимать его, пока не одолеют саму смерть. Выходит он на улицу, глотнуть малость свежего воздуха. У этого дома такие же перевернутые, как и везде тут, колонны, заложенные в фундамент. Они походили на деревья с ветвистыми кронами. Крыльцо скрипит, когда он тщетно пытается зацепиться за перила правой рукой, и ноге приходится неловко припрыгнуть и упереться в доску с двойной силой, едва удерживая тело в равновесии. Тяжелый, неуклюжий — слишком. Получалось лишь говорить, но это главное — так можно было донести какое-то подобие правды. «Распространить истину», как говорят готовые за милую душу влить в уши чан протухшего дерьма любому случайному встречному… О черт, только не как эти гребаные оккультисты, ну уж нет! То, что он сделал, было необходимо, ведь так? А отныне его правда навсегда останется с ним — от верфи до корабля, до самых дальних земель, и может будет разделена лишь с одним Йоханом… Ведь так? «Двадцать дней, двадцать три часа». Завывает кот где-то прямо под крыльцом — Акс с удивлением ступает в снег и наклоняется, чтобы посмотреть. Луч фонаря направляется ровно на неприятное зрелище — от мук помирает кот, и застать его последний звук приходится в безоружии. Тут же, неподалеку, покоится недоеденный труп птицы, и один коготь по прежнему впивается ему в глотку. У этого кота, видно, некая врожденная патология, как сказал бы Моа. Сильно расширяющаяся к шее грудь. Вместо одной длинной шеи у него два уродливых сросшихся обрубка, на которые насажены два лица. Два кошачьих лица, между которых протягивается плоть без шерсти, напоминающая столетнюю паутину. Они, судя по всему, до последнего дрались друг с другом за птицу, и смертельно изнурили друг друга голодом. Кот уже замер и начал замерзать — но вдруг шевелится, и Акс с еще большим удивлением наклоняется поближе. Шевелится ухо — что могло его заставить дернуться? Когда лицо наклоняется почти вплотную, прикрытое ладонью, из ушной раковины показываются черные тонкие лапы — и ноги подкашиваются, а спина рывком выпрямляется, отбрасывая сознание далеко-далеко. Его до мурашек встряхивает возникшая сзади тень. Однако мягкий, расплавленный, приглушенный голос изнутри, отразился от голоса Сары, резкого, сырого и будто обточненного множеством вин. Он изгоняет страх из его плетеной костями спины, сбивает оледеневшие опухоли с мясных протяженных волокон. — Ты ведь узнал меня тогда, правда? Когда я спасла тебя… Знаешь… Думаю, я всё-таки выполню твою просьбу. Я тогда оставалась в доме старика не только из-за Афины. Дело в её… Её матери. Эйбель была слишком добра ко мне, она нашла меня, изрезанную и избитую, у пограничников. У Жака и его дружков… Ох, как много лет назад это случилось. Эйбель услышала это, каким-то чудом заставила отпустить меня, и мы понеслись в гостиницу, где она жила… Видимо, Джека, или как там его, дома не было. Джек… Вот блять, она называла его всегда иначе. Он тянет растопыренные пальцы к звездам, пронзая кончиками ногтей небесную ткань, сгребая её и сжимая в кулак. Потом снова расслабляет кисть и распрямляет фаланги. Пальцы левой руки, пропитанные звездным светом, обволакивает чернота ночи и укрывает от посторонних глаз. Из его вен сочится звездная материя, связывая их с духом неба. — Она привела меня в комнату, спрятала в шкафу, когда этот «братец» хуев заявился. Он изо всех сил просил не связываться с пограничниками. Я слушала и недоумевала, как он так непринуждённо помыкает ею. Я выпрыгнула и вступилась за неё… Джек хотел меня убить, похоже, но все-таки меня спасла Эйбель, сказала, что я уйду оттуда и не вернусь. Я сбежала в Инопин, но прежде… Она помогла мне отмыться и одеться, прийти в себя… Стала рассказывать какие-то дурацкие сказки о богах, вроде как шутила что-то о них, совсем глупо улыбалась… Придумала мне имя, моё собственное. Помню, она сказала, чтоб я постаралась не связываться со взрослыми мужчинами, особенно в Термии. Сказала, что меня с радостью примут за горами, у её родных. — она надела на голову пышный капюшон, под светом фонаря превратившийся в огненную гриву. — Но не то чтобы мне очень понравились монахи, потому я и решила идти дальше на север. Она даже провела меня через тот лес, в котором, признаюсь, чуть не ебнулась ко всех херам. Вышла бы на этом замечательная история, вот только… Один раз, к несчастью, я всё-таки связалась с мужчиной. И этим мужчиной был Джек. От него я… Я отдала своего ребёнка ему… Акс… Если бы ты тогда не сказал мне этого, во мне бы никогда не зажглась эта воля к жизни… Я бы навсегда осталась рабыней и, наверное, умерла от того, что попыталась вырезать себе матку, чтоб ее… — она стискивает глаза и ругается в плечо Акса. Он только и может что едва сдерживать рыдания всеми силами, поглаживая её руку своей. Запястье, покрытое шрамами-цифрами. — Если найдёшь… Её… Скажи ей, что я буду ждать её и ни за что не оставлю одну… Я на все готова, только бы снова ее увидеть!.. Надеюсь, теперь ты поймешь меня. Пожалуйста, спаси нас, — реки из слез со снегом обмораживают горячие красные щеки, падая с утесов в глубинные ущелья, в пещеры из ребер, к самому сердцу. — Шарлотта вас спасёт, — ещё немного подумав, отвечает Акс.
