Королева проклятых

Король превосходит своих подданных только на высоту своей короны.

Александр Дюма «Графиня де Монсоро»

Переполох понемногу улёгся, стоило Эдварду с Урсулой на руках выйти из залы. Фрейлины королевы, недолюбливавшие, как Роберт знал, его лже-племянницу, наперебой выспрашивали у Елизаветы, чем они могут быть полезны ей лично и её юной любимице. Но Елизавета была глуха к их неожиданному участию, глуха и слепа; всем своим существом она устремилась за Эдвардом, унёсшим прочь её дочь. Не прошло и нескольких мгновений, как она столь явно ринулась за ними, что Роберт едва поспел, чтобы остановить её. Ещё секунда – и ему пришлось бы кинуться королеве наперерез, схватить её в охапку, останавливая, а это было бы слишком непочтительно. И хуже для чьего-то любопытного и недоброго взора и пытливого подозрительного ума, чем королева, отчего-то убивающаяся по упавшей в обморок фрейлине, было бы только зрелище того, как Роберт Дадли, услужливая и молчаливая тень королевы Елизаветы самым наглым образом пытается её задержать. Но он успел, и его рука лишь крепко, наверное, до боли и синяков стиснула унизанную браслетами руку королевы – он и сам почувствовал, как один из золотых обручьев впивается в её кожу. Но Елизавета, казалось, вовсе не заметила этого. Она вопросительно и гневно воззрилась на него, легким движением попыталась стряхнуть его руку, но у неё ничего не вышло. Роберт был твёрдо намерен сберечь их тайну, репутацию Елизаветы и устойчивость её трона. - Отпусти, - прошипела она. - Нет, - пробормотал он, - даже если вы прикажете бросить меня в Тауэр. - Я должна быть там! Как же ты не понимаешь? Есть у тебя сердце? - Есть. И оно обливается кровью, когда я вспоминаю, какой опасности вы подвергались, пока боролись за трон и после, как тяжело вам это далось, и когда я вижу, как легко всё может разрушиться из-за вашей неосмотрительности. Прошу меня извинить, - поспешно, но не слишком искренне добавил он. Елизавета приблизилась к нему почти вплотную. Глядя в её глаза, Роберт с облегчением увидел, что паника уходит из них, уступая место знаменитому тюдоровскому упрямству. Так-то лучше. Вслед за ним придёт осознание того, что правильно, а что нет, что разумно, а что нет. - Разве ты не понимаешь? Нашей дочери плохо, и я должна быть с ней. Хотя бы сейчас! Я так много времени была вдали от неё, она так часто была одна, когда ей требовались забота и помощь… - Нет, - тихо, но твёрдо сказал он. – Она не могла бы на это рассчитывать, даже если бы была вашей законной признанной дочерью. Вы – королева, вам предписано держаться подальше от больных, даже если это самые близкие вам люди. Пока доктора не скажут своё слово, я не подпущу вас… К тому же, что скажут все эти люди? – Едва заметным движением подбородка Роберт указал на придворных, заполнивших зал. Их разговоры сливались в мерный гул, словно они находились внутри потревоженного пчелиного улья. - Плевать! - Только не мне. Тот, кто поумнее, повнимательнее, станет задумываться, присматриваться, сравнивать… Почему Её Величество так переживает за свою фрейлину? Почему она позволяет ей всё? Почему они так похожи? А если слухи дойдут до послов? При всей видимой любезности, французы и испанцы так и ждут возможности наложить лапу на вашу страну, и вы это знаете. Любой повод очернить вас будет пущен в ход. Любой повод, чтобы пошатнуть вашу власть в Англии. Она несколько секунд пристально смотрела на него. - Так волнуешься за трон, будто он принадлежит тебе. Или ты надеешься, что будет принадлежать. Роберт вздрогнул, будто она ударила его. Слишком неожиданным было это обвинение в такой момент. Признаться, когда-то давно он и впрямь лелеял такие надежды, вот только он надеялся, что и Елизавета будет принадлежать ему. Но реальность оказалась слишком жестокой и неотвратимой, и он давно понял, что Елизавета не намерена подпускать слишком близко ни одного мужчину и ни с одним человеком на свете не собирается делиться своей божественной властью. - Моя забота – лишь безопасность ваша и леди Анны, - сухо заметил он. – Едва кто-то что-то заподозрит, найдутся люди, которые решат посадить на трон ваших предков её. И с этого момента и вы, и она будете в смертельной опасности. Я лишь пытаюсь этого не допустить, но если вы считаете, что я делаю это всё ради себя, я могу покинуть двор и… - Он показательно отпустил её руку и отступил на шаг. Елизавета сглотнула. - Прости… Я… я не в себе… - Она провела рукой по лицу, прикрыла глаза и глубоко вздохнула. – Я вернусь к придворным и сделаю всё, что должна. А ты пошли кого-то справиться о состоянии Урсулы, а ещё лучше узнай сам. И тотчас же доложи мне, не медля ни минуты. Хорошо? Это его вполне устраивало. Так говорило благоразумие. - Слушаюсь и повинуюсь, Ваше Величество! Первым, кого он встретил в покоях дочери, был Эдвард. Добрая Алиса явно позаботилась о нём: он сидел над чашей горячего вина с пряностями, из которой, похоже, едва пригубил. Выглядел он немногим краше Урсулы и явно напряжённо прислушивался к бормотанию за дверями спальни. Но при виде Роберта, вошедшего в комнату, вскочил и уставился на него с выражением муки и мольбы на лице. - Если вы пришли, чтобы велеть мне вернуться в зал и продолжить нести службу, - затараторил он, - то я не могу сделать этого, пока не услышу, что скажет доктор. И вы не сможете меня заставить. – Эдвард упрямо выставил подбородок вперёд. – В конце концов, я должен знать, что произошло с одной из ближайших к королеве фрейлин, ведь это – вопрос безопасности Её Величества. И если это отравление… - Это не отравление, - из спальни показался лучший из лекарей Англии, который пользовал Елизавету с юности и которому она доверяла безгранично. – Можете быть спокойны, юный бдительный сэр. - Мы все можем быть спокойны, - Роберт осенил себя крестом, и Эдвард и врач перекрестились вслед за ним. – Но что с моей племянницей? - Кхм… - Доктор посмотрел на него, затем на Эдварда, застывшего так, словно ему вот-вот должны были зачитать приговор. – Вот, что: леди Анна очень слаба, у неё лихорадка. Я пустил ей кровь, приготовил укрепляющее питьё… Мне нужно отправиться к себе, чтобы приготовить некоторые микстуры для неё. - Она будет жить? – не выдержал Эдвард. Заметил ли он это выражение лица врача, но Роберту оно очень не понравилось. - Организм молодой и сильный, однако… Насколько я знаю, зимой она пролежала несколько недель с лихорадкой, это может усугубить ситуацию. Но я сделаю всё, что в моих силах. - Пожалуйста, сэр. Её Величество очень привязана к моей племяннице. И я не останусь перед вами в долгу. Он как-то странно посмотрел на Роберта, но тут же повернулся к Эдварду, который тронул его за рукав. - Можно мне повидать её? Я… Врач улыбнулся. - Сейчас она спит, сэр. Немного позже, разве что… Сейчас не стоит её тревожить, ведь сон – недурное лекарство сам по себе. Эдвард кивнул и сел на прежнее место. Чаша с пряным вином так и осталась нетронутой. - Проводите меня, милорд, - вдруг сказал врач, и сердце Роберта упало, как если бы он услышал звон похоронного колокола. Он беспрекословно повиновался, как повинуются священнику или волшебнику. Едва за ними закрылась дверь, доктор с печальным видом оглянулся. - Этот молодой человек… - Сэр Коллтон, - подсказал Роберт. - Да… Он так беспокоится о леди Анне. Едва ли я ошибусь, если скажу, что здесь нечто большее, чем просто забота о безопасности Её Величества. - Они дали слово друг другу. Доктор помрачнел. - Что ж… Скажу прямо вам, как её дяде. Лёгкие у леди Анны слабые, и я боюсь, что у неё чахотка. И дело, я вам скажу, сэр, прескверное. У Роберта затрясся подбородок, и ему пришлось стиснуть челюсти, чтобы скрыть дрожь. В словах доктора ему снова почудился похоронный колокол, и теперь он звучал куда явственнее. - Что же нам делать? - Молиться. И её жених тоже должен молиться. И Её Величество королева, если снизойдёт к этой девушке. Господь более склонен прислушиваться к молитвам королей, они ближе к нему, и голоса их слышны громче. А я со своей стороны сделаю всё, что в моих силах. Но многого обещать не могу. Королевский лекарь ушёл, а Роберт остался один посреди пустого коридора, наедине с ужасной ошеломляющей новостью. Казалось, страшные слова повисли в воздухе, окружили его, давя на него с тяжестью гранитной плиты. И он был бы рад оставить их здесь, под глухими сводами коридора, даже если бы пришлось на веки вечные остаться с ними и снова, и снова слушать их, внутренне содрогаться от них. Лишь бы только не пришлось идти к матери и сообщать ей страшную весть. Да не просто к матери – к королеве! Целый клубок эмоций душил его: боль сжимала сердце, стоило только представить Елизавету, когда он передаст ей слова врача; он сам не желал свыкаться с этой мыслью; и как любой умудрённый жизнью придворный, он не хотел бы даже близко быть рядом с со своей вспыльчивой королевой в момент её гнева или отчаяния. Но только он мог и должен был сказать Елизавете о болезни Урсулы, ведь помимо того, что он был верным придворным и другом королевы, он также был отцом, который, как и она, мог вот-вот потерять своё дитя. И в минуты осознания неизбежного, они с Элайзой должны были быть вместе. Она заставил себя сдвинуться с места, хоть это было и нелегко. Вернулся в комнату Урсулы, где его тотчас перехватил взволнованный Эдвард. - Что вам сказал доктор? – забыв о манерах, приличиях и придворной иерархии, Эдвард заглядывал ему в лицо. Будучи уверенным, что на его лице написано всё, Роберт отвернулся. - Он сказал лишь, что будет делать всё, что в его силах, чтобы леди Анна поправилась. Нам посоветовал молиться и просить для неё заступничества у Господа, а сам отправился готовить лекарства. Он говорил сухо и буднично, будто о чём-то неважном, даже почти строго. Он был благодарен судьбе за то, что послала ему Эдварда Коллтона с расспросами сейчас – он мог подготовиться к разговору с королевой. Равно как и к выражению ужаса, проступившему на лице Эдварда, когда смысл его слов дошёл до него. Эдвард был хоть и молод, и наверняка на своём веку повидал ещё слишком мало болезней и смертей, но дураком он не был: прекрасно понимал, что пытался скрыть за своими словами, как за ширмой, Роберт. - Всё так плохо? – понизив голос до едва слышного шёпота, спросил он. Роберт бросил быстрый взгляд за спину Эдварду: там, на пороге спальни, напряжённо прислушиваясь к их разговору, стояла Алиса. Стоит ей узнать, о чём они говорят, как она пустится в плач и причитания, потревожит и без того измученную Урсулу, а затем сплетни распространятся по дворцу со скоростью лесного пожара. Не хватало ещё, чтобы королева узнала о болезни дочери от какой-нибудь служанки! - Скажите мне, - уже твёрже потребовал Эдвард, вероятно, неверно истолковав его молчание. - Мы всегда должны надеяться на лучшее. – Он похлопал Эдварда по плечу. – И уповать на Бога. Обогнув его, он вошёл в спальню. Урсула не спала, но явно была так слаба, что даже попытка улыбнуться ему обернулась страдальческой гримасой. Роберт присел на край кровати, невольно отмечая, как истончилась и побледнела её кожа, ввалились глаза, стали сухими губы. Всё это случилось сейчас, за пару часов, или длилось уже не один день, вот только никто не замечал? Вечерняя причёска Урсулы растрепалась, но всё ещё сохраняла локоны и бриллиантовые шпильки, и так резко контрастировала с больным видом Урсулы, что становилось больно. Однако Урсула всё ещё оставалась красивой, даже несмотря на печать жестокой болезни. - Сэр… Что сказал доктор? - Что вы поправитесь, обязательно поправитесь. Вы ещё так молоды и сильны, дитя моё. – Ей он не осмеливался сказать даже то, что сказал Эдварду. Иначе она вовсе перестанет бороться. - Так и не скажешь, - прошептала она, силясь усмехнуться. Но усмешка тотчас сломалась и потухла. Роберт накрыл её ладонь своей. - Поберегите силы. Они вам сейчас нужны. И повинуясь внезапному сердечному порыву, он наклонился и поцеловал Урсулу в лоб.

***

Минуты приёма, где она должна была быть радушной хозяйкой и великодушной повелительницей, тянулись для Елизаветы медленно и мучительно. Она выполняла всё, что от неё требовалось: улыбалась, принимала комплименты, отвечала на шутки. Но делала она это отстранённо, а мысли её непрестанно были с Урсулой. Давным-давно при дворе её подозрительного, изменчивого, вспыльчивого отца она хорошо усвоила правила этой игры, а долгий и тернистый путь к трону, когда она слишком часто была на волосок от неволи или гибели, научил её этой игре в совершенстве, и теперь Елизавета могла делать всё, что от неё требовалось, мыслями будучи так далеко, как только можно было. И только это, только вновь взыгравший инстинкт спас её от того, чтобы бросить придворных и отправиться в покои Урсулы, наплевав на всё, подчиняясь только зову сердца. Но Роберта не было уже довольно долго, и Елизавета начала всерьёз беспокоиться, и скрывать это беспокойство ей становилось всё труднее. Она заметила, как смотрит на неё из своего дальнего угла сэр Уильям Сесил, и поморщилась. Старый лис был, без сомнения, слишком стар и солиден для танцев и игр, но хоть и не участвовал ни в каких придворных увеселениях, не пропускал ни одного бала или приёма, всегда пристально наблюдая за легкомысленными придворными, послами, и ней самой. Под этим пытливым взглядом, хоть она и так хорошо его знала и научилась выдерживать без смущения, не дрогнув, сейчас Елизавета окончательно стушевалась. Пора было кончать с этим. Ей сейчас было точно не до бала, и плевать, что подумают Сесил или кто-либо другой. В конце концов, какой смысл в том, чтобы быть королевой, если ты не можешь даже покинуть место, где совершенно не хочется быть? Нетерпеливым жестом она подозвала пажа. Мальчишка, шокированный такой невиданной честью, даже споткнулся, спеша к королеве. Она не обратила внимание ни на заискивающее бормотание, ни на глубокий поклон. - Найди графа Лестера, где бы он ни был, и напомни ему, что когда королева посылает его с поручением, нужно выполнять его живо, а не заставлять королеву ждать! Я буду в своих покоях. С этими словами, не дожидаясь, пока её фрейлины проделают все па вольты и вспомнят о своих обязанностях, она направилась к выходу из залы. Шорох шелков и атласа, донесшийся ей вслед, свидетельствовал о том, что её двор, спохватившись, отвесил ей глубочайший поклон. Но Елизавете и на это было плевать. По хорошо знакомым коридорам она шла так быстро, что дух захватывало, и надеялась, что никто из фрейлин или придворных джентльменов не догонит её, чтобы предложить свои никчёмные услуги. Сейчас она не желала видеть никого, кроме Роберта, пока не узнает новости о дочери. Захлопнув двери будуара прямо перед носом у тех, кто привык сопровождать её всегда, Елизавета обессиленно опустилась в кресло. Ей запомнились лица Сесила и Уолсингема, двоих мужчин, на которых она только и полагалась – не считая Роберта, и которых она, в отличие от Роберта, боялась в глубине своей души. Роберт был её тенью, хранителем её тайн и её главной тайной, и она знала, что несмотря на все свои интрижки, приступы неповиновения и эскапады, никогда её не предаст и умрёт, чтобы защитить её и её секреты. Об этих двоих она сказать того же не могла: превыше всего для обоих была Англия, и если они вдруг решат, что Англия из-за Елизаветы в опасности, ей несдобровать. Но пока они были удивлены необычайной чувствительностью королевы по отношению к непокорной фрейлине, и только. Заметили ли они её сходство с дочерью? А разве можно его не заметить, да ещё таким внимательным людям, как её государственный секретарь и начальник разведки? Горячо молясь Господу о благополучном исходе непонятной болезни Анны, Елизавета дала себе зарок, что отправит её подальше от двора, дарует ей поместья, графство, благословит её на брак с Эдвардом Коллтоном, лишь бы не подвергать её, саму себя, свою власть и благополучие Англии опасности. Сделает то, чего хотел и так сильно добивался Роберт… Неприятно было осознавать, что он оказался прав, однако Елизавета с ранних лет привыкла смотреть правде в глаза, даже и неприятной. И всегда это умение спасало ей жизнь, оно же и возвело её на трон. Вероятно, это качество она унаследовала от своей матери, ведь её августейший отец не в силах был принять правду, если она ранила его. Ей казалось, что прошли часы с тех пор, как она томилась здесь в ожидании вестей, но на самом деле стрелки на каминных часах сдвинулись едва-едва. Елизавета уронила голову на сложенные руки, но тут же встрепенулась, заслышав в коридоре шаги, которые всегда узнавала – или приближение Роберта подсказало ей её наполненное тревогой сердце? За дверью раздались негромкие растерянные голоса: кто-то из придворных не оставил свою королеву, и теперь Елизавета не знала, гневаться на них или быть благодарной за такую слепую верность. На самом же деле её сейчас ничего не волновало, кроме вестей об Анне, которые вот-вот должен был сообщить ей Роберт. И когда он вошёл, она несколько мгновений медлила, не решаясь посмотреть ему в лицо. А он нарочито тихо, осторожно и медленно закрыл за собой дверь, будто каждое это движение давало ему ещё несколько секунд благословенного времени. Времени, когда он ещё может не говорить. Она поняла это, как только решилась всё-таки поднять голову и взглянуть на него. Надо отдать ему должное: он всем своим видом старался не показать, что случилось что-то страшное, быть может, непоправимое. Но Елизавета слишком хорошо его знала, чтобы он мог скрыть что-то от неё. Дыхание перехватило, пальцы стали ледяными. Она поднялась ему навстречу, вскинула голову, готовясь принять неизбежный удар судьбы гордо, как и полагает Тюдору. Роберт подошёл и взял её ладони в свои. Он не смотрел на Елизавету. - Доктор сказал, что у Урсулы чахотка, - сказал он её ладоням. Почему-то он всё равно упрямо называл Анну Урсулой, будто для того, чтобы не напоминать себе и Елизавете о том, что эта девушка и есть их дочь, которую они втайне крестили под именем покойной матери Елизаветы. Елизавета сглотнула. Она знала, как ужасна эта болезнь: её брат, главное сокровище короны, умер от чахотки ещё совсем юным. Просто истаял, как восковая свеча. У него была божественная власть и всё золото Англии,  молитвы всех священников, лучшие врачи – но ничего из этого его не спасло. Что же тогда говорить о её дочери, хрупкой юной девушке, которая всю жизнь недоедала и спала в холоде, носила лохмотья, ходила босая по холодной мостовой?.. О, Мария, всё равно, даже из могилы, даже спустя много лет продолжала портить Елизавете жизнь! Если бы не жестокость её сестры, маленькая Анна росла бы пусть не во дворце, но в хорошем богатом доме. - Что он говорит? – переспросила она. Роберт  изумлённо посмотрел на неё. – Что он говорит: он сможет вылечить Анну? - Сказал, что сделает всё… Сказал, чтобы мы молились, а сам ушёл готовить лекарства. - Молились… - прошептала она сухими губами. Ничего хорошего этот совет не сулил. Роберт погладил большими пальцами её запястья – ласково, осторожно, успокаивая. Но Елизавета не могла и не хотела быть успокоенной: внутри всё клокотало от бесполезной ярости, которую она могла направить лишь на одного только молчаливого равнодушного бога, да ещё от отчаяния, от которого ей хотелось выть. Подумать только, она, королева, держит в своих белых маленьких ладонях судьбы своих подданных, всех до единого от могущественного герцога до последнего крестьянина, и в то же время она не может сделать ровным счётом ничего, чтобы сохранить жизнь собственной дочери. Только… молиться. Молиться! Звучало как насмешка из уст доктора, как предложение отвлечься на что-то, чтобы не видеть, как уходят благословенные минуты, когда, быть может, еще можно что-то сделать. Казалось, её сковала ледяная корка, не позволяющая убийственной правде проникнуть в сознание Елизаветы. Броня, от которой отскакивают больно ранящие стрелы. Что-то подобное она ощущала много лет назад, когда из-за ненависти сестры едва не угодила в Тауэр вслед за своей кузиной Джейн Грей. Тогда она так же смотрела в лицо стражникам, пришедшим за ней, и не могла поверить в происходящее. Но когда ледяная броня расколется, правда хлынет в каждую её щель, сокрушая одним ударом. Понукаемая своим гневом, подстёгиваемая болью, Елизавета вырвала руки из рук Роберта и сурово взглянула на него. - Я должна поговорить со своим лекарем. Услышать, что он скажет. Сама услышать. Роберт нахмурился, потёр переносицу двумя пальцами. - Элайза… - голос его звучал устало и… умоляюще. Впервые за эти тягостные страшные минуты Елизавета взглянула на него по-настоящему и увидела, каким утомлённым и опустошённым он выглядит. До этого первобытный ужас матери в шаге от потери ребёнка затмевал ей взор, но внезапно он прояснился, как по волшебству. Это изумило Елизавету: выходит, не она одна так близко к сердцу восприняла неожиданную болезнь Анны. Оказывается, Роберт тоже переживал, тоже не находил себе места. Волновался и о ней тоже. Значит, их дочь и Роберту была дорога… Это стало откровением для Елизаветы, считавшей, что Роберт видит в Анне только помеху – или угрозу своему положению и её власти. Однако сейчас, облачённая в свою ледяную броню, она была не способна поверить даже ему, которому доверяла свою жизнь. Она должна была услышать жестокую правду от врача сама, чтобы поверить в неё окончательно. Или чтобы позволить себе хоть немного надеяться. - Я знаю, что ты скажешь, - её слова прозвучали резче, чем ей хотелось, но она не могла ничего с собой поделать. – Но сейчас мне действительно плевать на сохранение нашей тайны, на то, что может подумать кто-то. К тому же, мой лекарь – один из немногих людей, на которых я могу положиться наверняка. Он не выдаст моей тайны, иначе бы он уже не служил у меня. Разумеется, я не стану рассказывать ему обо всём, но и я не стану делать вид, что мне совсем уж безразлична судьба твоей племянницы, - усмехнулась Елизавета, - по всем известным причинам. А в остальном пусть думает как ему угодно.

***

Испокон веков правителям воспрещалось находиться рядом с больными или умирающими. Считалось, что таким образом король навлекает бедствия на свою страну и народ и приманивает  недуг и смерть к самому себе. Все её предшественники на троне Англии ревностно соблюдали этот мрачный обычай, отворачиваясь от своих близких, лишь только над ними нависала тень смерти; её отец пошёл дальше: он так сильно опасался любого недуга, что бежал прочь не только от смертельно больных, но и от любого схватившего простуду. Король Генрих уехал в одну из своих резиденций, пока его благородный ангел, Джейн Сеймур, первая мачеха Елизаветы, сгорала в родильной горячке; он не приехал проститься с умирающей сестрой, не пожал руку лучшему другу на пороге смерти. Доброжелатели сказывали ей, скрывая презрительные усмешки: когда в пору его страстных ухаживаний Анна Болейн заболела потницей, Генрих улепётывал прочь, забыв о своей любви, разрушившей его страну. И Елизавета знала, что если бы она или её брат Эдуард, ради появления на свет которого было столько жизней, отдавали бы Богу душу, отец не приблизился бы к ним и на пушечный выстрел. Возможно, ей стоило бы послушаться своего врача и советников и последовать примеру отца, ведь преждевременная смерть правителя, особенно не имеющего в запасе парочки здоровых законнорожденных наследников, ввергает его страну в хаос. Этого Елизавета для Англии точно не хотела. Но сейчас, стоя на пороге покоев Анны, она могла лишь задавать себе вопрос, как другие английские королевы могли отвернуться от своих умирающих детей и мужей, подчинившись старинной традиции. Или всё дело было в том, что они всегда были лишь жёнами и матерями, в отличии от неё, но не полноправными правительницами? Она выслушала лекаря стойко, и, кажется, ни один мускул на её лице не дрогнул, когда он сказал, что Анна больна, и больна тяжело. Ледяная броня всё ещё хранила её. Осознание придёт позже, и она должна была подготовиться к этой боли. Её врач, вопреки опасениям Роберта, тоже не выказал ни малейшего интереса и как будто ничего не заподозрил. Ему и без того не слишком повезло иметь в пациентах королеву Англии, так теперь он ещё и пользовал девушку, которой королева слишком живо интересовалась, и выглядел лишь задумчивым и обеспокоенным; Елизавета сочла это дурным предзнаменованием. Служанка Анны и ещё две девушки, приставленные Робертом, чтобы ходить за ней во время болезни, пали ниц при виде Елизаветы. Она лишь досадливо поморщилась при этом очередном напоминании о её королевском величии, из-за которого она была вынуждена скрывать свои истинные чувства и привязанности, и небрежным жестом велела им подняться. Прошла в спальню, где на высоких подушках лежала Анна. Была она не румянее мраморных надгробий прежних королев в Вестминстерском аббатстве, но такая красивая, что у Елизаветы перехватило дыхание.  Она осторожно подошла к кровати, опасаясь разбудить или напугать Анну. Но глаза её были закрыты, тени от едва колышущихся занавесей полога бродили по бледному лицу, придавая ему жутковатую изменчивость, и было не похоже, чтобы больная заметила шаги или чьё-то приближение. - Анна… ми… Дитя моё, - набравшись храбрости, позвала Елизавета. Она хотела прикоснуться к неподвижной руке, но испугалась, сама не зная, чего. Но Анна оставалась недвижимой. - Урсула… Тут бледные веки дрогнули, глаза открылись. Елизавета закусила губу: выходит, в несмотря на все усилия, в критический момент её дочь позабыла своё настоящее имя и откликалась на то, которое ей дали нищие. - Ваше… Величество… - Она попыталась приподняться на руках и сесть, но силы тотчас изменили ей, и она осела на подушки. Елизавета положила руку ей на плечо, заставляя лечь обратно. - Не надо. Не растрачивай силы, они пригодятся тебе, ведь ты должна поправиться. - Правда? – В глазах, так похожих на её собственные, загорелся едва уловимый  огонёк надежды. И тут же погас. – Вы в самом деле думаете, что я поправлюсь? А что говорит лекарь? У него… был такой озабоченный вид, когда он… был тут… Она задохнулась, закашлялась, прижала к губам скомканный носовой платок – у Елизаветы упало сердце, когда она увидела на тонком полотне такие знакомые бурые пятна – и откашлявшись, глубоко вздохнула. Несколько крошечных капель крови алыми бисеринами упали на отделанную кружевом манжету ночной рубашки. Обессиленная, Анна откинулась на подушки, закрыла глаза. - Вам следует сейчас побольше отдыхать и поменьше говорить, - наставительно сказала Елизавета, подавляя рвущийся из груди крик и проклятия, обращенные не известно, к кому. Она всё это уже видела. Много лет назад, до того, как страна в очередной раз рухнула в бездну хаоса, её возлюбленный младший братец-король вот так же скрывал кашель в платке, то и дело расцвечивавшемся алыми кровавыми пятнами. Тогда Елизавета тоже испытывала острую жалость и волнение, и даже страх – наравне с сестрой Марией, – но все те чувства казались сущими глупостями по сравнению с тем, что она чувствовала сейчас. Она готова была вырвать собственное сердце из груди и вложить его в грудь дочери, чтобы дать ей хоть какой-то шанс на жизнь… Она видела это всё прежде и помнила так отчётливо… И если когда она вошла в эту комнату, надежда ещё теплилась в ней, то сейчас она угасла. Анна задремала на несколько мгновений, но теперь проснулась и наблюдала за Елизаветой. Она вздрогнула, когда заметила это. - Простите… - Она снова кашлянула, но на сей раз крови не было. – Ваше Величество, позволено ли мне будет… сказать? - Что угодно! Казалось, впервые её дочь говорит с ней вот так спокойно, без тени подозрительности, обиды, гнева. И почему это случилось, когда она лежит на одре болезни, и тень погибели склонилась над ними, грозя разлучить навсегда?! Но что бы она ни сказала, Елизавета была готова слушать её вечность. - Вы выглядите… усталой… Вам бы отдохнуть. - И это говоришь мне ты? – она не сумела сдержать смешок. - Должно быть, я выгляжу ещё хуже, - вдруг на лице Анны мелькнула призрачная улыбка. – Но вы не должны быть рядом со мной в столь поздний час… у вас ведь так много дел и забот… Вы и без того были добры ко мне… как мать… После этой длинной речи она закрыла глаза и тяжело задышала. А Елизавета не могла поверить своим ушам. Даже сейчас, больная, Анна соблюдала осторожность, о которой она сама почти позабыла! Верное сердце! Беспокойство Роберта, верно, передалось ей… а может быть, и он подучил. Он всё твердил о схожести Анны и Елизаветы, и королева воспринимала теперь это как нечто само собой разумеющееся, но теперь видела, что их дочь и на Роберта похожа не меньше. Оглянувшись по-воровски, убедившись, что служанки не явились узнать, не нужно ли чего, она взяла бледную руку Анны и, нагнувшись, поцеловала её.