Королева проклятых

Я отдала Англии свою жизнь. Должна ли она забрать мою душу?

Х/ф «Елизавета. Золотой век»

Урсула не питала ложных надежд. Доктор, лечивший саму королеву Англии, приходил к ней трижды в день, королева присылала справиться о её здоровье едва ли не ежечасно, служанки во главе с Алисой пичкали её отварами, настойками и пилюлями, от которых её мутило и во рту становилось горько. Но там, где она выросла, на самом дне Лондона, она повидала немало таких же несчастных, дрожащих в лихорадке, кашляющих и сплёвывающих кровь, как она. С той только разницей, что она марала тончайшие батистовые платки, отделанные кружевом, а они – клочок грубой рогожки. Но надежды у неё было немногим больше, чем у них. Правда, она больше не норовила упасть в обморок, но, вероятно, только потому, что всё время лежала в постели, одолеваемая сильнейшей слабостью; аппетита не было, и самые лакомые блюда, присылаемые с королевской кухни, вызывали у неё скорее отвращение; в груди немилосердно жгло, и кашель всё чаще раздирал её изнутри. Когда к ней заглядывал её отец или Эдвард, а то и сама королева, она старалась храбриться и улыбаться, но с каждым днём это становилось всё сложнее. Силы оставляли её также неудержимо, как вода утекает сквозь пальцы. Она бы рыдала от разочарования, если бы была в силах, но большая часть их уходила на то, чтобы не показывать, как отвратительно она на самом деле себя чувствует. Если они догадаются и поймут, что вот-вот она сдастся, она этого не перенесёт. Больше всего она скорбела от того, что ей теперь никогда уже не быть с Эдвардом. Не по-настоящему. Никогда больше ей не почувствовать его страстного поцелуя на своих губах, никогда больше он не заключит её в свои сильные объятия. Никогда ей не произнести клятву верности ему и не услышать от него этих слов, не будет для неё первой брачной ночи с ним и всех прочих ночей… Он не оставил её, напротив, он был с ней столько, сколько позволяли ему его обязанности начальника королевской стражи… Граф Лестер позволил ему чаще оставлять свой пост, но не слишком часто, чтобы не вызвать ни у кого из придворных каких-то глупых подозрений. Разве не всё равно, если скоро её не станет, и все подозрения станут не более чем пересудами, а потом развеются, как дым? Казалось, Эдвард был с ней каждую свободную минуту, если только у неё не сидели Роберт Дадли или сама королева – их он почему-то избегал, а если доводилось застать их у Урсулы, старательно отводил взгляд и отмалчивался. Он будто не спал и не ел, сам почернел и исхудал, а на все её слабые просьбы подумать о себе отшучивался или слишком откровенно лгал, что только что сытно поужинал или полдня валялся на перине. Но он вёл себя так, словно Урсула была сделана из тончайшего стекла и могла разбиться от малейшего прикосновения, поэтому на её долю остались только осторожные рукопожатия да целомудренные поцелуи в лоб. Да и что бы она стала делать, вздумай Эдвард поцеловать её как полагается? Задохнулась бы, закашлялась, испортила бы всё… Всё, что осталось им – ей – это натянутые улыбки, фальшивые заверения в том, что вот-вот всё будет хорошо, лёгкие касания пальцев, опасающиеся навредить, невесомые, как пёрышко, поцелуи, чтобы не перехватило дыхание. Так отвратительно жалко. И всё же, даже осознавая, что скоро всему придёт конец, Урсула хотела ухватить счастье за хвост. Призрачное, лживое, быть может, но такое необходимое ей. В глубине души она сознавала, что это эгоистично и неправильно, но ей так хотелось почувствовать себя живой, цельной… в последний раз, что она уверяла сама себя, что Бог простит её, когда она предстанет перед ним. И Эдвард тоже простит… Ведь узы, что свяжут их, будут не прочнее каната, сплетённого из летней паутины, и очень скоро растают. Он будет свободным, и так скоро, как только можно себе представить. Эдвард был бледным и выглядел очень несчастным, но заметив, что Урсула наблюдает за ним, натянул на лицо улыбку. - Ты так же бледен, как я, а ведь это я заболела, - заметила она, коснувшись его руки. Он попытался сделать улыбку более естественной. Ничего у него не вышло. Большим пальцем он погладил тыльную сторону её ладони. - Когда ты в последний раз ел? - Только что из-за стола твоего… - он осёкся, - графа Лестера. Это был великолепный обед. На котором он наверняка не проглотил ни кусочка, если только этот обед вообще был. Урсула криво усмехнулась. Слишком откровенная ложь, но что она могла ему сказать? - Завидую. – Она решила ему подыграть. – Я бы тоже сейчас съела добрый кусок мяса вместо бульонов и пилюль, которыми меня пичкают, - скривилась она. На самом деле она едва ли смогла бы сейчас удержать в себе хотя бы кусочек мяса; и бульона-то она пила совсем чуть-чуть, а от пилюль и настоек её тошнило. Вот только Эдварду не стоило знать об этом и ещё больше волноваться. – Но доктор Её Величества непреклонен. - Он делает всё для того, чтобы ты поправилась. Потерпи… Урсула снова скривилась. Уставший врач, во взгляде которого всё чаще читалась абсолютная безнадёжность, наверняка всё же больше заботился о том, чтобы сохранить свою голову на плечах, что было нелегко, учитывая, какую сложную пациентку ему подсунула королева. Она только хмыкнула в ответ на не слишком уверенные слова Эдварда. В конце концов, сейчас были куда более важные вещи, чем эти избитые, лишённые всякой реалистичности фразы. - Хотела спросить у тебя… Наверное, знатные девушки так себя не ведут, но ты ведь помнишь, откуда я на самом деле… - Урсула! – прошипел он, оглядываясь на смежную комнату, где Алиса смешивала оставленные врачом настойки. Урсула слабо махнула рукой. - Да плевать!.. Ты всё ещё хочешь на мне жениться? Только скажи честно, я пойму, если… Эдвард порывисто взял её руку и прижал к губам. - Больше всего на свете! Как ты только можешь сомневаться? Болезнь затуманила твой рассудок, не иначе! Как только ты выздоровеешь, я тотчас испрошу разрешения на наш брак у Её Величества и графа Лестера… - Нет. Он недоумённо взглянул на неё. - Что ты имеешь в виду? Ты передумала? - Нет, - быстро сказала она. – Я тоже хочу этого больше всего на свете. Вот только я не хочу ждать, пока я выздоровею. Потому что я боюсь, - сказала она тише, - что этого не случится. И если я права, я хочу умереть твоей женой… если, конечно, ты этого хочешь. Казалось, побледнеть больше невозможно, но у Эдварда получилось. И в его глазах мелькнул гнев, которого она не видела уже давно. - Что ты такое говоришь?! Почему ты должна умереть? Нет! Тебя лечит лучший врач Англии, за тебя молится сама королева Англии, просто невозможно… Она не без труда подняла руку и прикоснулась к его губам, заставляя Эдварда замолчать. Потом улыбнулась и медленно покачала головой. - Это не помогает, Эдвард. Ни пилюли, ни молитвы королевы. Мне не становится лучше, ничуть. Я видела такое много раз, среди нищих. И я знаю, чем всё закончится… как это ни прискорбно. Так что, ты всё ещё хочешь на мне жениться? Чтобы на моём надгробии написали твою фамилию, а ты носил почётное имя вдовца… вошёл в семью фаворита королевы… - голос её сорвался. Несколько бесконечно долгих секунд Эдвард смотрел на неё таким взглядом, от которого у Урсулы на части рвалось сердце. А потом глухим безжизненным голосом ответил: - Как и прежде, больше всего на свете. - Хорошо, - кивнула она. – Я поговорю с королевой. Не думаю, что она мне откажет. Приговорённым к смерти не отказывают же, так ведь? Повинуясь настояниям Алисы, уверявшей, что её госпоже нужен отдых, Эдвард покинул покои Урсулы, пообещав навестить её вечером. Впервые за всё время болезни Урсулы он был счастлив, что его выставили за дверь. Он обессиленно привалился к стене: исчезла необходимость подбадривать Урсулу, и он почувствовал себя не сильнее тряпичной куклы. С некоторого времени при каждом новом взгляде на бледное лицо Урсулы надежда на то, что она выздоровеет, таяла, однако даже несмотря на  мрачное молчание врача, не делавшего никаких прогнозов, Эдвард позволял себе  роскошь надежды. Но не после того, что Урсула сказала ему сегодня. Это было для него словно удар в сердце – такое явное и спокойное осознание неминуемой кончины. Эдвард хотел было с ней поспорить, но язык не поворачивался. Она действительно выглядела так, что краше в гроб кладут. И любое уверение в том, что она вот-вот поправится, и всё станет, как прежде, казалось ему глупой насмешкой. А согласиться с нею – всё равно что смириться с грядущей потерей, опустить, перестать бороться… В коридоре было пусто. Не сумев сдержаться, Эдвард спрятал лицо в ладонях. Слёз не было, но огонь, горевший в его душе, жёг глаза, и он позавидовал женщинам, которым прощались слёзы. Как это могло случиться?! Как мог цветок, выросший среди грязи и преступлений, пересаженный на благодатную богатую почву, увянуть так быстро? Эдвард с болью в сердце вспомнил сияющую девушку, кружащуюся на трухлявых подмостках в вихре ярких оборванных юбок – она не имела ничего общего с той бледной тенью, что утопала в мягкой перине и расшитых подушках за закрывшейся за его спиной дверью. Как Господь мог быть таким жестоким, таким безразличным, что лишь на мгновение поманив Урсулу грядущим счастьем, тотчас бросил её в ад неизлечимой болезни? Иногда Эдварду хотелось пасть на колени, воздеть руки к небу и проклясть Бога за его жестокосердие. Раз уж молитвы и самые пылкие просьбы оставили его равнодушным, быть может, он услышит проклинающего, сжалится над потерявшим разум влюблённым? И лишь то, что всю свою жизнь Эдвард был богобоязненным человеком, останавливало его. Увидит ли Господь его смирение, его железную волю, захочет ли отблагодарить его за них? Её просьба пожениться выглядела глупостью; любой бы подумал, что она в горячечном бреду, раз думает о свадьбе в тот момент, когда даже подняться с постели не способна. Но Эдвард ни секунды не сомневался, отвечая на её вопрос. Он действительно хотел на ней жениться, всё ещё… а может быть, как никогда сильно. И ему было безразлично, сколько времени продлится их брак. Хоть краткий миг с полным правом называть её своею… Пред Богом и людьми назвать её своею, чтобы воссоединиться после на небесах… Он бы предложил это сам, если бы не продолжал так отчаянно надеяться, если бы в его глазах подобное предложение не было признанием неизбежности. Урсула оказалась смелее его… а может быть, всегда была. О том, что скажет его матушка, когда узнает, что он решил жениться на девушке, которая одной ногой в могиле, Эдвард старался не думать. Разве что её прельстит возможность породниться с фаворитом королевы, пусть даже ненадолго; но вообще-то прежде он полагал, что это скорее испугает её: леди Френсис Коллтон смотрела на жизнь слишком трезво, и предпочитала не возноситься на такую высоту, падение с которой может быть смертельно опасно. Впрочем, она наверняка сможет выжать какую-то пользу для мужа и дочерей и из этого краткого и безнадёжного брака. Но теперь он уж точно никогда не расскажет матери правду о происхождении Урсулы. Если бы судьба была к ним более благосклонна, однажды он бы аккуратно сообщил матери правду, но теперь какой в этом смысл? - Сэр Коллтон? Он мгновенно выпрямился, машинально вытер сухие глаза и так же машинально склонился перед королевой. Она была одета в самый простой свой наряд, и с нею была только одна камеристка, самая преданная – привычный цветник своих фрейлин она, видимо, отослала, чтобы меньше болтали. Цепким взглядом она окинула Эдварда и нахмурилась. - Что-то случилось? – В её голосе звучало неприкрытое беспокойство. Эдвард всегда старался избегать встреч с королевой, а если уж приходилось провести некоторое время в её присутствии, он старался как можно больше его сократить. И дело было не только в том, что он, как и любой человек в Англии, робел перед Её Величеством; он знал, что Елизавета не одобряет его, не желает видеть его рядом с Урсулой, не считает его достойным её и терпит его лишь потому, что не хочет снова ссориться с дочерью – а Эдвард был хоть и не королевских кровей, но всё-таки слишком горд, чтобы спускать подобное отношение хоть кому-то. Он не мог вызвать на дуэль женщину и не мог даже словесно проучить королеву Англии, а молча терпеть эту плохо скрываемую неприязнь ему было сложно, поэтому старался как можно меньше с ней встречаться, и лучше чтобы это было во время исполнения его служебных обязанностей, а не рядом с Урсулой, которая и была для него и Елизаветы камнем преткновения. К тому же, он понимал, что королева видит в нём лишь человека, который рано или поздно отнимет у неё дочь, и это тоже не добавляло в их отношения приязни. Когда-то, когда была надежда на выздоровление Урсулы и на то, что они однажды вырвутся из цепких лап королевского дворца и сбегут от неусыпного взгляда королевы, он просто ждал этого часа, пытаясь поменьше попадаться королеве на глаза, но теперь на него обрушилось осознание того, что всё время, что отпущено ещё им с Урсулой, и Её Величество королева Англии будет рядом. А это значило, что им с королевой придётся привыкать друг к другу. Ради Урсулы. Но он бы не хотел быть тем человеком, который сообщит об этом королеве. - Сэр?! – Она повысила голос, явно не понимая его молчания, и в её вопросе теперь смешался гнев королевы и плохо скрываемый страх матери. Нужно было учиться сносить и то, и другое, ведь теперь это будет его постоянными спутниками. - Увы, Ваше Величество, но Урсуле стало хуже. Он не был наверняка уверен, что это так, ведь не знал, сколько правды было в деланных улыбках Урсулы и в её заверениях, что ей лучше, но её сегодняшняя просьба говорила о многом. Взгляд зелёных глаз королевы метался по его лицу, синяя жилка быстро билась на шее, тонкие длинные пальцы в забытьи комкали кружевной платочек; Эдвард подмечал всё это спокойно и отстранённо, как смирившийся с казнью приговорённый отмечает ненужные мелочи по пути на эшафот. Он не сомневался, что королева вот-вот приговорить его, но уже не боялся этого, ведь самый страшный приговор в его жизни уже был произнесён другими устами. Камеристка королевы, хоть почтительно держалась на два шага позади неё, не видя лица Елизаветы, будто почувствовала, что с её госпожой что-то неладно, и шагнула вперёд. Её шаги будто отрезвили королеву, она с усилием сглотнула и приняла свой привычный царственно-надменный вид. - Вы лекарь, сэр? – холодно осведомилась она, будто видела его впервые. - Нет, Ваше Величество, - едва слышно ответил Эдвард, - не лекарь. - Тогда, полагаю, вы не можете компетентно сказать, стало ли леди Дадли хуже или нет. - Нет, но… - Он подавил собственное упрямство, заставляющее его поспорить с королевой и доказать, что она ошибается. – Вы всё увидите сами, если соблаговолите навестить её. Надеюсь, вы не откажете леди… Анне, она хотела вам кое-что сказать. Королева непонимающе нахмурилась, но промолчала и прошла мимо него к дверям. Камеристка семенила следом, но осталась, когда Елизавета скрылась в покоях Урсулы. Эдвард запоздало склонился перед королевой, а потом поплёлся прочь, гадая, заметила ли этот знак неуважения Елизавета. Впрочем, ничего хуже того, что с ним уже произошло, она сделать не могла. Всё внутри неё клокотало от негодования, но под этим негодованием теснились страх… и ревность. Её стойкое убеждение в том, что сын всего лишь барона Морли, несмотря на все свои немалые достоинства, не пара последней дочери Тюдоров – пусть не по имени, но по крови – никуда не исчезло. Зато к нему добавилась ревность, ведь этот молодой мужчина любил Анну не менее сильно и пылко, чем она сама, но ему, в отличие от матери, Анна отвечала абсолютной взаимностью. Он получал то, чего так жаждала сама Елизавета, а кроме того, если уж она поддастся на уговоры дочери, он навсегда получит Анну в безраздельное властвование и увезёт её из дворца прочь… Но сегодня, когда она увидела его лицо, все прежние тревоги показались смешными, незначительными и отошли на второй план. На этом открытом и честном лице помимо пылкой и всепоглощающей любви, какую ощущала и Елизавета, отражалось болезненное смирение и плохо скрываемое отчаяние, чего Елизавета ещё никогда прежде не видела у Эдварда Коллтона. Разве что в тот кошмарный день, когда Анна на приёме упала в обморок, и завертелась эта кошмарная карусель. Елизавета и думать боялась о том, что заставило надежду, которой всегда лучился взгляд Эдварда, улетучиться без следа, по себе оставив лишь эту печать обречённости. Она не хотела верить его словам, хотя они как нельзя лучше соответствовали сказанному. Она была незаслуженно груба с ним, но это был лишь её страх… как будто, если она безапелляционно отметёт даже вероятность его правоты, его слова потеряют свой страшный смысл. Как никогда медленно она преодолела расстояние от дверей до кровати Анны. Не обратила внимание на приветствия прислуги, поглощённая думами о дочери. Елизавета боялась того, что могла увидеть в спальне. Но приблизившись, она нашла на постели лишь спящую Анну. Правда, очень бледную, неподвижную, как мраморное изваяние, но грудь её поднималась и опускалась равномерно, и Елизавета сочла это добрым знаком. Пусть Эдвард ошибается! Потом ей в глаза бросился большой платок без украшений у руки Анны, весь испещрённый пятнами всех оттенков красного от ярко-алого до бурого. Елизавету замутило от отвращения и ужаса, и она поспешно отвернулась. Вид этого платка напугал её больше, чем слова Эдварда, и, что гораздо хуже,  он был слишком ярким подтверждением его правоты. Она ведь хорошо помнила, как умирал её брат Эдуард… Сколько бы она ни храбрилась, вечно притворяться не удастся. Суеверный ужас обуял Елизавету, будто она уже смотрела на покойницу. Стремясь разбить это ощущение, сковавшее её ледяными оковами страха, она коснулась руки Анны, потрясла раз, другой – её дочь не откликалась. Она уже была готова позвать кого-то на помощь, но тут Анна сделала глубокий вдох, закашлялась – на губах появилась алая капля, и проснулась. Машинально она утёрла рот рукой, и на отделанном кружевом манжете ночной рубашки остался кровавый мазок. Мутным взглядом окинула комнату и нашла Елизавету. - О, Ваше Величество… - Встрепенулась, попробовала подняться, подтянуться на руках, но сил не хватило, и она тяжело осела на подушки. Елизавета положила руку ей на плечо, надавила, заставляя Анну лечь обратно. - Не нужно этих глупостей. Я знаю, что ты плохо себя чувствуешь. На губах Анны появилась страдальческая улыбка, говорившая о том, как плохо она представляет себе состояние Анны. А у Елизаветы сердце обливалось кровью, когда она видела своё дитя таким измученным. Но что она могла сделать? Она уже поручила Анну заботам своего лучшего врача, человека, который не однажды спасал от любых хворей её саму. Увы, на этот раз и он оказался бессилен. - Я найду для тебя другого лекаря. Выпишу хоть из Европы, хоть из Мавритании, и даже если он будет проклятым неверующим сарацином… Невесомая, как прикосновение мотылька, рука легла на её пальцы. Елизавета лишь подивилась тому, какая бледная, исхудавшая, безжизненная эта рука по сравнению с её собственной, розовой, с округлыми ногтями, унизанной кольцами. От этой разницы замирало сердце, словно Елизавета ненароком заглянула в чей-то гроб. - Не надо… матушка… - выдохнула Анна устало. У Елизаветы сжалось сердце, и слёзы едва не брызнули из глаз: считанные разы Анна называла её матерью. Сейчас – не то забылась, не то, сознавая, что стоит на пороге вечности, приняла свою мать. Ни то, ни то не грело душу Елизаветы. – Это не поможет. Ни один доктор на свете не поможет, ни христианский, ни языческий. - Но откуда ты знаешь?! – воскликнула Елизавета. Она не могла так просто принять поражение. Снова эта улыбка – усталая, но с лёгким оттенком лукавства. Могло ли это служить надеждой?.. - Я так много раз видела это… Там, где я выросла. Когда у человека начинала идти ртом кровь, мы все знали, что ему недолго осталось. И он сам тоже знал. И тогда он уходил, чтобы умереть вдали от нашего дома, чтобы нам не пришлось его хоронить… Видите ли, - переведя дух, пояснила она, - нищих запрещалось хоронить на кладбищах, где покоились почтенные лондонцы. Наш удел был – безымянная яма, выкопанная злым могильщиком за стенами Лондона; ни молитвы, ни цветочка, ни имени, нацарапанного на дощечке… Но Хьюго это не нравилось, и он старался похоронить тех, кого вверила ему злодейка-судьба на настоящем кладбище. А солдаты городской стражи, если ловили кого-то там, избивали нещадно, бросали в темницу… Короче говоря, никто не хотел подвергать других такой опасности… и уходили, когда на губах начинала появляться кровь… Будто в подтверждение своих слов, Анна провела рукой по губам. Пальцы остались сухими, но и она, и Елизавета вперились взглядами в них. Лишь через несколько мгновений Елизавета опомнилась и воскликнула: - Какой ужас! Она жалела нищих, о которых рассказывала Анна, потому что действительно ничего не знала об этом, но больше всего её ужасало, что её дочь, наследница Тюдоров, могла оказаться среди тех, кого закапывали в безымянные ямы. Знала ли об этом Мария, её лживая, богобоязненная и вместе с тем жестокосердная сестра, отправляя её новорожденную дочь на улицы? О, Мария… Елизавета мысленно снова и снова проклинала сестру, надеясь, что один-единственный поступок перечеркнул все её неистовые молитвы, и она попала прямиком в ад за то, как обошлась со своей маленькой племянницей. Задумавшись, Елизавета не сразу обратила внимание на то, что Анна снова коснулась её руки. Взгляд зелёных глаз дочери остановился на её лице, он был так затуманен, что она сначала даже испугалась. Но потом Анна моргнула раз, другой, и от сердца у Елизаветы немного отлегло. - Я хотела кое-о-чём вас попросить… Ваше Величество. Елизавета порывисто сжала руку дочери. - О чём угодно! Ты же знаешь, вся Англия принадлежит мне, я могу дать тебе всё, что захочешь… - Кроме того, что могло бы вылечить её. Анна печально улыбнулась, будто прочитала мысли Елизаветы. - Боюсь, мне ничего из этого не нужно… А нужно то, что может дать всякая, даже самая бедная мать, своему ребёнку. – Она помолчала, не то собираясь с мыслями, не то пытаясь отдышаться. – Благословение. - Благословение? – непонимающе переспросила Елизавета. Потом, подумав несколько мгновений, осторожно спросила: - это касается сэра Эдварда Коллтона? Её дочь лишь кивнула. - Ты всё ещё хочешь за него замуж? Снова кивок. - А он? По правде сказать, хотя на этом верном молодом человеке все эти дни и не было лица, и хотя он регулярно посещал Анну в её покоях, и изгнать из них его могла лишь верность долгу и службе – или появление королевы – Елизавета не слишком верила в то, что он действительно всё ещё хочет жениться на её дочери. Эдвард Коллтон казался здравомыслящим юношей, а кому нужна умирающая невеста? Едва ли хоть для кого-то вероятная скорая кончина Анны оставалась секретом, хотя доктор прямо об этом и не говорил. Едва ли сэр Коллтон желает связать себя клятвой верности с почти покойницей, какие бы планы до того он ни вынашивал. Всё это казалось Елизавете неправдоподобным, ведь в своей жизни она слишком часто видела, как мужчины предают и отворачиваются; предавали её мать, её сестру, её саму, её мачех-королев, служанок и девиц из благороднейших семей страны. Их предавали даже когда они были здоровы, красивы, любили и могли принести своему мужчине не только счастье, но и пользу – так почему не должны предать умирающую, чья жизнь вот-вот догорит, как огарок свечи, и останется лишь имя, память о котором будут лелеять лишь несколько человек? - Да, - прошелестела Анна, но это почему-то звучало уверенно. Она не знала, обманывал ли её дочь Эдвард Коллтон, или Анна обманывалась сама, а может быть, они взаправду так сильно любили друг друга, что хотели даже на пороге могилы связать себя неразрывной нитью брака. Она так мало дала своей дочери в жизни – не по своей вине, но всё же – что готова была сейчас на всё, лишь бы хоть немного утешить умирающую. И поэтому она сказала: - Что ж, будь по-твоему. Я велю своему капеллану вас обвенчать как можно скорее. А про себя Елизавета подумала, что если сэр Эдвард попробует отказаться от этой свадьбы, никакая верность не поможет ему сохранить голову на плечах.

***

Роберт видел много свадеб в своей жизни: весёлых и печальных, мрачных и счастливых, тех, где вино лилось рекой, а смех звенел под стропилами, и таких, на которых ножи и мечи едва удерживались в ножнах. Его собственную свадьбу с Эми Робсарт нельзя было назвать слишком счастливой, ведь Эми он всего лишь увлёкся, а больше всего его мысли занимала не сама невеста, а желание насолить несговорчивой принцессе Елизавете. Но то, чему свидетелем он стал сейчас, можно было весьма заслуженно назвать самым печальным бракосочетанием на свете. А больнее всего было от того, что в отличие от многих и многих браков, которые Роберт видел, нынешние жених и невеста души не чаяли друг в друге, любили друг друга так, как только можно любить. Но волею насмешницы-судьбы были вынуждены лишь пригубить счастье быть вместе, но никогда не смогут испить его до дна. Он был невероятно удивлён тем, что Елизавета всё-таки дала согласие на этот глупый и безнадёжный брак. Его не удивляла решимость Урсулы, её желание умереть замужней женщиной, его даже не слишком удивляло безропотное согласие оглушённого несчастьем Эдварда Коллтона, но то, что королева отступилась от всех своих прежних убеждений и позволила Урсуле и Эдварду обвенчаться, изумило его несказанно. Лишь немного позже он понял, что это всего лишь значило, что Елизавета перестала бороться и перестала верить в счастливый исход болезни дочери. Это была её последняя королевская милость, последний подарок матери, а для Урсулы – последний шанс на толику счастья в угасающей жизни. Эта свадьба и впрямь больше походила на похороны. По случаю торжества Урсулу облекли в сияющее золотой и серебряной нитью платье, но это сияние лишь подчёркивало смертельную бледность невесты. Потускневшие рыжие волосы уложили в высокую причёску, украшенную шпильками с бриллиантами, но их блеск больше не отражался в глазах девушки, как прежде. Как она сияла на балах! Сейчас она была лишь бледной тенью той Урсулы, и сердце Роберта болезненно сжималось при каждой мысли об этом – а он никак не мог отогнать их. Постель её убрали драгоценным бархатным покрывалом, Урсула опиралась на подушки с золотой бахромой. Роберту с большим трудом удалось отговорить Елизавету украсить спальню Урсулы подушками и драпировками с гербом Тюдоров; казалось, сознание её настолько затуманено горем, что она совсем позабыла об осторожности. А по правую руку от Урсулы стоял прямой, словно всё ещё нёс службу на страже спокойствия королевы, Эдвард Коллтон, облачённый в чёрный, без единого украшения, дублет и такие же штаны – одежда вдовца, а не счастливого жениха. Елизавета сидела в высоком кресле в углу комнаты, по левую руку от Урсулы, спрятав лицо под вуалью. Вид у неё был такой, что, как и Эдварду, ей больше бы подошёл траурный наряд, но она выбрала изумрудно-зелёный бархат с золотым шитьём. Роберт примостился позади кресла Элайзы – они же должны были выступить свидетелями на этой печальной церемонии. Кроме них в комнате была лишь преданная служанка Урсулы, и она, в отличие от них всех, не скрывала своей печали, то и дело прижимая батистовый платочек к уголкам глаз и украдкой утирая нос. Елизавета несколько раз шикнула на неё, но безрезультатно; даже герцоги и графы повиновались и взгляду королевы, мимолётному движению руки, но столь явственное непослушание сегодня не вызвало гнева Елизаветы. Общее горе уравняло служанку и королеву. Капеллан обвёл всех собравшихся печальным взглядом и, помедлив несколько мгновений, будто ждал, что кто-то сейчас прекратит эту странную церемонию, принялся за дело. Пока он читал молитвы и диктовал обеты жениху и невесте так же строго и торжественно, как если бы делал это в Вестминстерском аббатстве, Урсула казалась весьма бодрой и даже как будто бы разрумянилась. Хотя, быть может, всё дело было в нескольких десятках свечей и пылавшем камине. Роберт видел, что её побелевшие пальцы вцепились в руку Эдварда, словно какой-то злой дух намеревался оторвать её от него, а рука Эдварда мягко, но уверенно обнимала её руку. Изредка Роберт поглядывал на Элайзу и видел, что она остаётся такой же спокойной и безучастной, почти скучающей,  словно её происходящее в комнате почти не касалось, а её присутствие было продиктовано лишь вежливостью. Он знал, что за дверями всех покоев дворца сейчас шепчутся: граф Лестер снова в милости, раз уж Её Величество почтила своим присутствием странную свадьбу его умирающей племянницы – кстати, кто этот дурак, что согласился взять в жёны смертельно больную девицу, и какая ему из этого выгода? Но ему было плевать. А вот родители Эдварда явно слышали эти шепотки и принимали их ближе к сердцу, чем стоило бы – ни сэра Роберта, ни леди Френсис сегодня здесь не было. И Роберт был уверен, что это не ускользнуло от внимания Элайзы. Они оба даже не знали, какую чудовищную ошибку совершили, показательно не одобряя брак сына. Голос капеллана, звучавший тихо и размеренно, но всё же внушительно, произносил все необходимые слова, и Роберт на несколько мгновений смог отвлечься и как будто почувствовал умиротворение. Но потом капеллан произнёс последнее «Аминь», Эдвард надел на палец своей юной жене кольцо с внушительным сверкающим изумрудом, и блеск камня, и мёртвая тишина, окутавшая их, вернули его в реальность. В реальность, в которой эта свадьба ничего не значила перед лицом надвигающейся трагедии, которую никакая сила на свете не была способна остановить. Роберт скосил глаза на Елизавету: прямая, словно аршин проглотила, и молчаливая, она едва заметным движением извлекла из потайного кармашка на юбке платок и под вуалью прижала его к глазам. Алиса плакала, уже не таясь. Эдвард, будто очнувшись ото сна, наклонился, чтобы поцеловать Урсулу – её губы едва дрогнули, а потом она зашлась в приступе кашля, вынудившем новобрачного отпрянуть. На драгоценное подвенечное платье упали крошечные капельки крови – рубины, запутавшиеся в золотых и серебряных нитях. - Что ж… Капеллан, которого на памяти Роберта едва ли могло что-то смутить, который не робел даже перед лицом смерти, грозившей ему при правлении Марии, казался растерянным. Впрочем, остаться равнодушным при виде этой юной четы, и в самый счастливый день своей жизни обречённой на горе, мог только тот, чьё сердце было высечено из камня. Он подошел к Эдварду и Урсуле и накрыл своей рукой их сомкнутые руки. - Мужайтесь… Вы оба достойны самого большого уважения… - он пристально посмотрел на Эдварда и коротко кивнул ему; Эдвард лишь выразительно закрыл глаза в ответ, -…и сочувствия. Я буду молиться, чтобы Господь был милостив к вам. Роберт видел, как скривились губы Урсулы. Должно быть, она хотела что-то возразить на счёт господней милости, но не захотела или не решилась, а может, не хватило сил. Она промолчала, а Эдвард сдержанно поблагодарил капеллана, хотя в его словах не чувствовалась искренность. Не удивительно, если оба они в какой-то момент перестали верить в то, что Бог бывает милостивым. Но он действительно был милостив к Урсуле. Два следующих дня она как будто чувствовала себя лучше и даже пробовала вставать. Эдвард не отходил от неё ни на минуту, и теперь его не смущало присутствие королевы или самого Роберта. Как будто он наконец почувствовал себя в праве быть с нею. Елизавета, впрочем, тоже как будто забыла о своей прежней неприязни к юноше; а может она только теперь поняла, что с гораздо большей охотой отдала бы свою дочь этому человеку, который горячо любил её, а не смерти. Она была готова, казалось, денно и нощно сидеть у постели Урсулы и просто смотреть на дочь, даже не касаясь её, не произнося ни слова. Роберту приходилось напоминать ей о её долге перед придворными и страной, но всякий раз она одаривала его ледяным взглядом в ответ. Потом всё слишком быстро ухудшилось. Ещё в обед весёлая и почти бодрая, Урсула к вечеру почти перестала просыпаться. Лихорадочный сон сковал её, не помогали ни обтирания ароматическими маслами, ни микстуры доктора, ни пилюли, которые она даже не могла проглотить. Эдвард стоял на коленях у постели Урсулы, бледный, со сжатой челюстью и окаменевшим лицом и поил Урсулу отваром из целебных трав упорно, будто от того, что он будет это делать, зависела её жизнь. Она глотала послушно, но не открывая глаз, не отзываясь на голоса, а потом закашлялась и вырвала отвар вперемежку с кровью прямо на Эдварда. Нужно было отдать ему должное: он повёл себя так, будто ничего не произошло. Рыдающая, даже не пытающаяся скрыть свои слёзы Алиса и ещё две служанки метались по комнате, вытирая, поднося, меняя влажные полотенца на горящем лбу Урсулы. Онемевший от ужаса и от осознания, что вот-вот случится самое страшное, Роберт встретился взглядом с доктором поверх лежащей на постели Урсулы, и доктор только печально покачал головой, подтверждая ужасную догадку Роберта. Он знал, что в это время Елизавета исполняла роль приветливой хозяйки и кокетливой незамужней дамы на приёме в честь французского посла. Он знал, что мыслями она здесь, в этой комнате, и самым правильным было бы помчаться со всех ног в зал приёмов, оповестить королеву и позволить ей провести последние минуты с дочерью. Самым правильным, но не самым разумным. Французы сейчас были их естественными – и единственными – союзниками против императора, который вновь решил позабыть о том, как восхищался Елизаветой в бытность её наследной принцессой, как предлагал ей свою дружбу и даже подумывал о браке с нею. И пусть Роберту была противна даже мысль, даже предположение, что Елизавета может отдать свою руку этому слюнтяю Алансону, нельзя было допустить, чтобы честолюбивый и тщеславный принц сорвался с крючка. Если она сейчас уйдёт, французы будут оскорблены, а кроме того, могут заинтересоваться, куда это королева Англии поспешно сбежала с приёма. Нет, пусть даже потом Элайза пошлёт его на плаху, он не позволит ей разрушить все усилия Уолсингема и других английских дипломатов по установлению дружеских отношений с Францией. А через какой-то час или полтора всё было кончено. Онемевшая от горя Алиса стёрла кровь с лица и рук Урсулы, убрала лентой потускневшие, слипшиеся от лихорадочного пота волосы. Эдвард уткнулся лицом в перину, на которой лежала его молодая жена, вжимаясь в неё так сильно, будто хотел задохнуться. Может быть, это было действительно так. Как пьяный, Роберт  добрался до зала приёмов и только невероятным усилием воли заставил себя пройти сквозь строй придворных с фальшивой улыбкой на губах, раскланиваясь с теми, кто поклоном приветствовал его. Но его Элайза слишком хорошо его знала: одного взгляда на его лицо ей было достаточно, чтобы побледнеть. Должно быть, силы оставили её: она откинулась на спинку трона, пальцы мёртвой хваткой, до судороги вцепились в резные подлокотники. Роберт на негнущихся ногах подошёл к своей королеве, отвесил ей глубокий поклон, а потом прошептал на ухо: - Всё кончено. Она дёрнулась вперёд, но прикосновением руки Роберт удержал её. - Вы должны закончить приём, Ваше Величество. Чтобы никто ничего не заподозрил. Хватит и одного прерванного… - Он выразительно поднял брови. Губы королевы дрожали, глаза налились слезами, но помимо слёз в них блестел и гнев. - Моя дочь умерла, а ты хочешь, чтобы я продолжала сидеть здесь, как… - Едва слышно прошипела она. - Её больше нет, моя королева, это правда. Но у вас осталась Англия. Вы должны подумать о ней. Бледное лицо королевы дёрнулось, как в судороге. Но когда Роберт отпустил её руку и почтительно отошёл в сторону, Елизавета хлопнула в ладоши и провозгласила: - Что ж… Маленькая заминка. А теперь вольта*! Сама я сегодня не танцую, но хотела бы взглянуть, на что способен господин посол. – И она обворожительно улыбнулась. Зазвучала музыка, придворные построились в пары. Когда-то и они с Элайзой составляли лучшую пару в вольте… а теперь им предстояло похоронить своё дитя. Оторвав взгляд от танцующих придворных, Роберт посмотрел на королеву; оказывается, она тоже за ним наблюдала. Встретившись с ним взглядом, она смахнула стекающую из уголка глаза слезинку. И он знал, что больше слёз от неё он не увидит. ___________________________________________________________ *Вольта - парный (мужчина и женщина) танец эпохи Возрождения, при исполнении которого мужчина выполняет элемент поддержки — вертит в воздухе танцующую с ним женщину (отсюда романская основа названия).