До конца осталось меньше двенадцати дней

В который промеж схватки за Землю предков и борьбы с Неизбежностью пробьётся первое зерно раздора.

Бакалавр сделал новую затяжку, отряхивая пепел на пол, возле кровати — с тех пор, как умерла Ева, всю мансарду пропитал въедливый табачный дым. Пепел устилал и сбившееся в угол пёстрое бельё не заправленной с прошлого утра постели. Сам мужчина выглядел не менее помятым: всклоченные волосы, расслабленная, расстёгнутая на пару пуговиц рубашка с небрежно закатанными рукавами. Подле задумчивой его фигуры покоились распечатанный конверт да послание Аглаи Лилич. Едва Инквизитор явилась в Город-на-Горхоне, Данковский утратил статус полномочного представителя Властей и перешёл под руководство оной. Учёный, впрочем, не слишком сетовал на данную рокировку: избавленный от этакой обременительной роли, разом был избавлен и от ежедневных писем власть держащих. Довершающее, полученное прошлым днём, заключало в себе приказ подчиняться Инквизитору и сохранить город любой ценой, не считаясь ни с какими жертвами. Распрощавшись с ежедневной почтой Властей, он выдохнул куда свободнее. Лилич, не в пример последним, можно было расценить как союзника, пусть и худого, но всё же союзника. Да и её послание имело почти рекомендательный окрас, призывая адресата на беседу: «Я изучила материалы Наблюдателей. Сравнила с вашими выводами и прогнозами. В очередной раз была приятно удивлена вашей проницательностью. Никогда не думали о карьере Инквизитора?». Представив себя в подобной роли, Даниил криво усмехнулся и, словно отвечая на собственные мысли, покачал головой, следом утопил в графине истлевший окурок, коих и без того было там в избытке. «Нам нужно завершить вчерашний разговор о том, кто является нашим истинным врагом и где истинное направление нашего будущего удара. Похоже, цели вполне совмещаются. Гниёт изнутри. Жду вас в Соборе. Аглая Лилич». Данковский слегка выдохнул, всё в том же отрешении под горлом застёгивая рубашку. Внутри засело едкое сомнение в мотивах дамы, а меж строк угадывалась новая манипуляция, очередная попытка сделать из него слепое орудие. Однако, даже зная это, был готов заключить временный альянс с той, кого наделили инструментарием, ему недоступным. Оттого и грядущая беседа могла обнажить любопытные факты и открыть ценные сведения. Аглая ожидала на своём месте. Неторопливо, сверху вниз следила за тем, как Даниил ступает к ней под вышними пределами соборной залы. — Первая часть игры закончилась, бакалавр Данковский, — суровый, чеканный тон мигом разнёсся под сводами. — “Танатика” уже разрушена и присыпана пеплом ваших исследований под личным руководством проклятого Тельмана. А теперь я расскажу вам про Закон. — Извольте, расскажите, — поморщился мужчина, от коего не укрылось, как ловко и намеренно собеседница прошлась по свежей ране. — Закон заключается в том, что всё противоестественное, всё, что пытается преодолеть законы этого мира, неизбежно разрушается самой его логикой. Болезнь — инструмент данной логики. — И тем не менее я дал слово уничтожить этого врага, — упрямо напомнил тот. — Неизбежность, страшная неизбежность — вот, кто на самом деле наш враг, — без капли сомнения, с нажимом сообщила Аглая. — Враг, которого нельзя победить. Никогда. Никому. — Такие рацеи, пожалуй, имело смысл читать до начала эпидемии, — с сомнением заметил учёный. — С этим врагом, уж простите, я должен сражаться. Да и вы тоже. — Да. Начинается вторая часть игры, — церемонно возгласила дама, разом сосредоточив всё его внимание. — Теперь наша задача — быть верными себе. Сдержим данное Властям слово: я ведь дала такое же. Выясним правду и остановим Мор, пока он не поглотил землю. Осталось только найти, из-за чего он начался. Из изученных материалов я вынесла, что данная бактерия могла иметь подземное происхождение. Вы уже отрабатывали версию с водоёмами? Речной водой? — Был такой вариант, — не сразу, перебирая в голове вереницу произошедших событий, отозвался учёный. — Испуганные луддиты даже разрушили систему подачи воды. — Проверим до конца! — ухватившись за этот случай, властно сказала Аглая. — Прежде инспекции зданий нужно убедиться, что болезнь не притекла извне: колодцы, источники, река. — Один колодец уже давно вызывает у меня подозрения, — задумчиво протянул Данковский. — Этим занимается сын Владислава Ольгимского. — Сам он что за человек? — Заслуживает доверия, — ответил бакалавр, однако тут же обмолвился: — Кажется, заслуживает. — Что ж, в таком случае, спросите его. А если не захочет говорить… ну, всегда есть возможность заставить человека разговориться, — на лице её промелькнуло странное выражение, от коего становилось не по себе. — Тем более, у Ольгимских такой очевидный скелет из шкафа выпал, что мне даже неинтересно, кто его туда засунул. — Чувствую, вам уже что-то известно, — покосился на неё мужчина, следом выдвигаясь не то на беседу, не то на допрос младшего. Первым, что бросилось в глаза Даниилу, едва он объявился на пороге неприметного заложенного кирпичом убежища Ольгимского, оказался тот самый колодец, сейчас доверху заваленный землей и колотым булыжником. Обведя взором многострадальную скважину, Данковский изогнул бровь, а после, когда к нему приблизились, справился у Влада: — Почему вы засыпали колодец? — Кажется, со вчерашнего дня, представитель Властей уже не вы. Могу не отвечать на ваш вопрос? — Тогда возьму на себя смелость и предположу, — неторопливо подступив к колодцу, обронил бакалавр. Он небрежно провёл пальцем по бортику. — Вы раскопали какую-то дрянь, где развелась бактерия, а теперь завалили следы своего преступления. — Вы не так далеки от истины, как хотелось бы, — сжав кулаки, утомлённо выдохнул младший. — Но я ничего не прятал. Я засыпал колодец, потому что он мне больше не нужен. Свыше этого не скажу. — Ах, недалёк от истины, значит? — напирая, протянул Данковский, вперившись в того пытливым взором. — Я вам не доверяю. Боюсь, из моего рассказа вы сделаете ложные выводы, — упрямо мотнул головой Влад. — Не хочу подставляться под удар ферзей — Инквизитора и Полководца. При упоминании Инквизитора на губах собеседника проступила тонкая улыбочка: вспомнилось вскользь брошенное замечание о развязывании языков особо неразговорчивым личностям. Благо ещё со вчерашнего вечера у бакалавра был припасён козырь в рукаве. — Из одного уважения к нашей прошлой дружбе я до последнего надеялся, что смогу обойтись без этого, — заставляя младшего напрячься, мерно сообщил Данковский. — Вчера я беседовал с Георгием Каиным. Он посвятил меня в подробности того, кто превратил Термитник в братскую могилу… Он выразительно взглянул на разом побледневшего Ольгимского, на лбу коего крупными каплями проступил пот, и, усмехнувшись под нос подобным метаморфозам, продолжил. — Да-да, я в курсе, что вы приказали закрыть Термитник, скрыли свои спешные действия от отца, оправдав их якобы забастовкой. Затем, когда стало слишком поздно, ваш отец взял на себя это катастрофическое преступление, виной которому не благодетельный расчёт, а единственно ваша нерешительность. Что вы скажете на это, Влад? — словно подводя черту, изрёк бакалавр. — Отпираться бессмысленно, — слабым голосом, через силу глядя в тёмные глаза напротив, выдавил тот: — Я знал, когда Термитник откроется, правда всплывёт наружу… Хотел успеть до этого времени, но, видимо, не судьба. — Успеть что? — инквизиторским тоном продолжил Даниил. — Подозреваю, что действительно была раскопана какая-то подземная дрянь, в которой развелась смертоносная бактерия. Но я так и не успел найти доказательств в пользу своей версии: земля в этом колодце чистая. Чем глубже я копал, тем чище и плотнее становилась почва. — И вы не сказали мне о ваших подозрениях? — с толикой укоризны бросил Даниил. — Да потому что, если бы моя теория подтвердилась, не осталось бы иного выхода, кроме как сравнять с землёй всё, что лежит между Бойнями и Горхоном. Генерал, который завтра приведёт сюда войска и орудие, вряд ли послушал бы ваши слова о том, что это всего лишь гипотеза. — Так вы можете поклясться, что в колодце ничего не было? Честью вашей семьи? — Да. Можете взять песок и почву на анализ. Я даже готов мобилизовать своих людей… — Нет, не надо. Вашего слова мне достаточно, — остановил бакалавр, следом отступая к выходу. Новая задача обрисовалась сама собою — любой ценой попасть в Бойни. Из-за кулис в который раз выступали грозные обломки неолита: стало быть, и соприкосновений с местным колоритом не избежать. Правда, в этот раз Даниил не раздумывал, знал, к кому обратиться за советом.

***

Гаруспик мерно работал удэем, прорезая по линиям бескровную белоснежную плоть нагого человека, чьё лицо покрывала ветошь. Временами из-за тонкой перегородки стены до него доносились истошные протяжные крики, однако Бурах продолжал работу. Недавний восторг от создания панацеи быстро сошёл на нет: сегодняшним утром Инквизитор подарила ему откровенность, посвятила в свои грядущие планы — найти и уничтожить источник, сывороткой исцелить больных. Звучало ладно и просто, однако в то же время от победы их отделяла великая пропасть, безмерная брешь, именуемая Авроксами. На земле таковых водилось едва ли больше, чем левиафанов. А значит, и кровь этих существ являлась бесценным реликтом. Визит степняка к Оюну и полученная от того кровь вызвали в Аглае целую цепочку подозрений. Позавчерашний ритуал прошёл почти без свидетелей, как раз, когда Уклад был заперт в Термитнике. Такие Обряды с далёких незапамятных времён долженствовало совершать Старшинам. Из степи приводили Аврокса, затем приносили в жертву, расчленяя так, как было заведено от сотворения и для подержания мира. Ибо то был Вселенский Бык, в коем содержались все вещества, все языки, все связи и все Линии. Нынче Аврокса направили на заклание ради избавления от мора, однако ритуал не сработал и Уклад возроптал на Старшину. Дался ли Аврокс в руки Оюну? Было ли заклание вообще? И если не было, то чью кровь вручил тот гаруспику? Это, в общем-то, и предстояло узнать. Термитник между тем постепенно оправлялся от тяжёлого удара: открытие и закрытие проходов в Бойни вновь вернулось под контроль Настоятельницы. Оттого степняк и заключил с ней мену, оттого и обитал теперь в Термитнике, исполняя роль хирурга и патологоанатома, скромными своими силами помогая жертвам блокады. Тычик же со своей стороны поручилась круглосуточно пропускать мужчину в Бойни. Уже добрую треть дня Бурах работал в отведённой Матерью комнате на первом этаже Долгого Корпуса. Та представляла собою просторное пустое помещение, скупо обитое досками, из-за которых проглядывали кирпичные стены. На дощатом полу рядком были выставлены ящики и валялись набитые опилками лежаки, куда одонхе с мясниками сносили пострадавших. Здесь же, в углу, оставляли трупы. В проёме вновь возникла мощная фигура мясника, на чьём плече в агонии и корчах бился умирающий. Артемий задержал на нём короткий взор, намереваясь возвратиться к вскрытию, но стоило вошедшему ступить через порог, как позади возник другой, совсем нежданный в этом месте гость. Последний, раздражённо скрежеща зубами, обождал, пока мясник пропустит внутрь и, отыскав глазами знакомый силуэт в сыромятной коже, уверенно шагнул к нему. Впервые Даниилу выпала возможность оценить ужасающий результат деяний младшего. Хватило мимолётного взгляда, чтобы представить, что творилось здесь ещё пару дней назад. Даже с открытием Термитника тень блокады парализовала всё вокруг, оставляя за собою неизгладимое впечатление. — Напрасно ты сюда зашёл, ойнон. Тут опасно. Особенно для таких, как ты, — буркнул под нос Артемий, а после, отрывая руку от чужой хладной плоти, повысил голос на несколько тонов: — Я получил твоё письмо, как тебя понимать? — Так и понимай. Я сделал свой выбор, у меня есть цель, — поднимая голову, прямо посмотрел учёный. — Каины поставили необычный опыт и добились успеха. Они научились творить чудеса, одухотворять здания и предметы. Они умеют удерживать состояния души, не подвластные человеческой воле. Они победили смерть, для этого живу и я. — То есть спасение глупых химер и пустые разговоры ты поставил превыше всего? — покосился на него Артемий. — Ну что же, это твой выбор. — Я знал, что ты не поймёшь. Однако не тебе упрекать меня в подобном, — мигом ощерился мужчина. Внутри поднялась невнятная досада от того, что это откровение наткнулось на заслонку. Тут, пожалуй, их воззрения, до этого лежавшие в одной плоскости, и замирали у развилки. Это было почти что предсказуемо, впрочем, оттого становилось только горше. Ответный укор не заставил ждать, вырвался сам, из глубин души: — Твоими стараниями вскоре мы лишимся грозного Инквизитора и получим трепетную Аглаю Лилич. — Причём здесь Аглая? — Я слышал, что, узнав о твоём открытии, она пришла в ярость. Но ты держался с таким достоинством, что произвёл на неё сильнейшее впечатление. Что же ты сказал, что так растрогал её? — в голосе сквозила едва заметная досада, которую вряд ли мог растолковать сам учёный. — Мы говорили о свободе, — недоуменно изогнув бровь, посвятил гаруспик. — Ладно, — неприязненно отмахнулся Даниил, вспоминая, наконец, истинную цель визита: — Куда важнее то, что по поручению Инквизитора я выполняю работу по поиску источника. Произвожу анализ почвы… Результаты пока неутешительные, но кое-что я обнаружил. Возможно, тектонические пласты под этим поселением устроены парадоксально. Мне нужно знать, что находится в глубине. Я слышал, Бойни уходят корнями в землю… — Я понял, к чему ты клонишь. Лучше и не пытаться. Очень сомневаюсь, что мясники окажут тебе хоть сколько-нибудь тёплый приём. Мало того, что набросятся внутри, так ещё и погоню вслед отправят. Не дразни их, ойнон. Тут другие порядки, и их стоит чтить. Не умеешь ты с ними. — Мне не нужно твоё участие, я найду способ справиться, — покачал головой Даниил, вытаскивая из-за пазухи оружие. — Револьвер — отличный переводчик. — Думаешь, устоишь против дюжины мясников с такой игрушкой? — фыркнул Бурах, показательно выбивая револьвер из рук мужчины. Тот с глухим стуком скользнул по половицам и отлетел в сторону. На бакалавра, однако, это подействовало отнюдь не отрезвляюще. Заметив, как ходят желваки мужчины, Бурах добавил чуть покойнее: — Напрасно злишься. Тебе нет места среди нас. В чреве Боен ты подобен инородному телу, которое они немедля поспешат исторгнуть. Не держи обиды, так будет лучше для тебя. — Оставь свою заботу тем, на кого указал Исидор. — Твоя жизнь для меня не менее ценна. Ты это знаешь, ойнон, — убеждённо сказал гаруспик. — Побеседую с этой девочкой, Настоятельницей, — не найдясь, что ответить, выдохнул учёный. Он отступил, подымая с пола оружие, а после, понимая, что дальнейший спор бесполезен, одёрнул плащ и покинул комнату. — Упрям как бык, — со вздохом проводил глазами степняк, возвращаясь к распростёртому подле трупу. Покончив с работой, Бурах направился к Настоятельнице, напомнить о её части уговора. Теперь, по окончании изоляции Термитника, она обитала в церемониальном зале Тычиков на третьем этаже Долгого Корпуса. Отерев руки от крови, Артемий убрал удэй в нагрудную сумку и с торопью двинулся вверх по пролётам. Едва свернул в длинный освещённый вереницей факелов коридор, озарённый оранжевым отблеском огненных языков, мимо прошёл Данковский, на понурой, недовольной мине коего отпечатась сейчас некая озадаченность. Когда тот скрылся из виду, Артемий заглянул к малютке-Настоятельнице, получая, наконец, доступ в Бойни. — Нет, не место ему здесь, — буркнул под нос Бурах, вновь проходясь под каменными пределами древней громады, минуя грозных мясников и погонщиков. Страшно было представить, какие необратимые последствия сулит Данковскому подобное предприятие. Так, раздираемый думами, гаруспик добрался до самого Оюна. Тот словно ждал его появления: явно не был поражён, завидев визитёра, однако на зверском лице отразился целый спектр неудовольствия. — Не слишком ли часто ты приходишь сюда, Кровный? Зачем напрасно отвлекаешь одонхе и мясников? Мор свирепствует, но работы нужно продолжать. — Я не заберу много времени, Старейший. Хочу спросить о происхождении крови, которую ты дал мне вчера. — Ты не получишь от меня ответа, — презрительно выпятив нижнюю толстую губу, выцедил Оюн. — Ты не воспримешь это знание, оно разорвёт тебя. — Я — сын Исидора Бураха. Не тебе, Оюн, толковать со мной о знании, — презрение эхом отозвалось в мужчине. — Я вижу перед собой того, кто окрестил себя сыном Бураха. Ты не вступил в наследство, а потому недостоин называться сыном своего отца. Отвечай, ты принял его дом, его плоть, его пищу, его знаки? — Да, — почти напирая на Старейшего, отчеканил тот. — Тогда покажи мне, чем он чертил линии на земле, когда раскрывал Линии в ритуале? Чем он расчленял сочленения? Где его удэй, который гордым вызовом должен висеть у тебя на шее? Не проронив ни слова, Артемий вытянул из сумки инструмент и, до хруста стиснув в руке, поднял перед лицом. На физиономии Оюна промелькнула не то бессильная злоба, не то вынужденная покорность, а гаруспик, лишь усиливая напор, коротко заметил: — Теперь ответь на мой вопрос, Кровный. — Да, ты доказал, что не присвоил это имя. Я отвечу тебе. Эта кровь осталась от заклания Бос Примигениуса, подобия Боса Туроха, именуемого Авроксом. Чьи линии во всём подобны линиям Вселенского Быка. — Но заклание свершилось не так, как ты хотел. Ты не мог получить живую кровь зверя, убитого позавчера. — Однако же я могу черпать эту кровь из земли, — нисколько не смущённый, что его уличили, продолжил Оюн. — Это кровь, питающая Тело Суок, текущая в её жилах под землёй. Кровь, которую мы испокон веков сливали под землю, питая тело Боса Туроха, чтобы оно питало нас взамен. — Куда вы льёте эту кровь? — несколько опешив от внезапного открытия, вопросил Бурах. — Изволь, я скажу тебе и это. Здесь, в Бойнях — самом сердце дома Суок, открыт колодец, соединённый с жилами, питающими землю. — Тогда ответь мне на другой, самый важный для меня вопрос. — Не много ли ты хочешь выяснить за раз, Кровный? — О том я вопрошал от имени Посланца, а это узнаю как сын Исидора. — Что ты хочешь знать? Спрашивай разумно, знание цедится из меня скупо, как кровь из запёкшейся раны. — Что за существо имел в виду мой отец? Кто удург, обозначенный тавро? — Верный выбор. Ты спрошаешь мудро, сын Бодхо, но я хочу убедиться, что ты достоин этого знания. Я отвечу тебе, если пройдёшь испытание. — Идёт, — твёрдо отозвался Артемий. — Что я должен сделать? — Прошлой ночью несколько Детей Бодхо предали Уклад. Они украли из Плоти Суок жертвенную кровь. Покинули недра и отреклись от мяса Бос Туроха. Тебе нужно выследить и убить их. Они оставили после себя скверный след, ты услышишь его, когда с тобою поговорят духи. До тех пор будешь голодать. — Голодать? — недоверчиво прищурился мужчина. — Какой в том прок? — Голод очищает. Пища осквернит тебя. Не стоит возвращать жертвенную кровь с брюхом, набитым пищей. Сейчас я дам тебе питьё. Ты сразу захочешь есть и будешь испытывать боль. Тогда ступай к камню Раги и усни на нём, превозмогая голодные судороги. Не смей просыпаться до тех пор, пока дух не сообщит тебе запах преступления. Убьёшь осквернителей — возвращайся. Старейший, тут же подозвав к себе червя, что-то ему шепнул. Тот почтенно склонился и унёсся прочь. Не прошло и нескольких минут, как он явился обратно, держа в своих могучих тёмных лапах полый рог, заполненный какой-то жижей. Артемий покосился в его сторону, на мгновение внутри занялось сомнение: уж не яд ли в этом сосуде? Тем не менее во имя отчего долга был готов на всякий шаг, на любые меры. Приняв рог из лап одонга, резко запрокинул, крупными глотками опорожняя до дна. В тот же миг по нутру прошлась острая резь, боль пронзила каждую клеточку, обварила каждый орган. Слегка покачнувшись, гаруспик не сразу совладал с клокотавшим спазмом. Однако, избегая явить слабость перед Старшиной, твёрдой рукой вернул сосуд червю и двинулся к кургану Раги. Через Врата Скорби выбрел на железную дорогу, валким шагом обогнул кладбище и ступил в степное раздолье. Высокая сухая трава здесь тянулась до самого горизонта, где сливалась с лазурным небом и оранжевыми бархатистыми облаками. Временами налетал осенний бриз, пригибая стебли и шурша сухими листьями, уносил с собою ароматы твири, пряности корений, коими и без того был напоён каждый уголок. Нынче запах трав не опьянял гаруспика, подобно дурману кружил голову и раздирал пустое нутро. Единственно силой воли тот подавлял в себе малейший помысел о пище или гладе, стойко брёл вперёд, тяжёлыми подошвами приминая травы. Вскоре перед ним проступили очертания кургана Раги, где ещё недавно он вскрывал по линиям быка. В свете только занимавшегося зарева заката от подожжённых жердей исходили тусклые языки пламени, слабо приметные на фоне неба. Ступив на пик землистой насыпи по рукотворным, поросшим травой каменным ступеням, Артемий примостился на огромном жертвеннике в самом центре. Улёгся на боку, подкладывая руки под голову, и крепко смежил веки — в подобных тонкостях он был непритязателен. Голодные спазмы взялись за него ещё плотнее, объяли желудок, до рвоты подступили к горлу, но Бурах возлежал недвижно, упорно призывая дрёму. За мучительными резями от него ускользало само ощущение времени, однако вскоре из-за горизонта выплыл диск кроваво-алого солнца — верный вестник вечерней поры. Освещая ровным светом степную гладь, озаряя красным Бойни и канатную дорогу, светило добралось и до вершины Раги, очертив багрянцем распростёртую на нём фигуру. Степняк лишь поморщился и сильнее стиснул веки. Постепенно осознание реальности отошло на задний план, боль срослась с пустотой, и гаруспика накрыл не то сон, не то транс. Вскоре тело обдало приятным тёплым дуновением, будто то сочилось из самой земли, принимая его, Дитя Бодхо, в свои объятия. По ушам прошёлся тихий шелест. Сначала туго различимый, тот постепенно нарастал, с каждым мигом становился всё громче, принимая форму гласа — отрешённого и беспристрастного шёпота духов, спустившихся к кургану. Каждое их слово искрами возгоралось перед взором, прочно осаждалось в голове. Так, буква за буквой, фраза за фразой, они напели спящему, где искать Детей Бодхо, указали схрон святотатцев в теле гниющего города. За бурным ропотом последовала глухая тишина, тут же вырвавшая мужчину из оцепенения. Одеревеневшее тело подчинялось скупо, запоздало отвечало разуму, словно не желало подыматься с холодного жертвенника. Наконец, не без труда оказавшись у подножия, гаруспик обратил свой взор вдаль и, ведомый духами, выступил вперёд. Ковыляя на негнущихся ногах, уходил всё глубже в поле, оставляя за спиной и город, и канатную дорогу. В это время в свете угасающего солнца с неба сорвались мелкие косые капли слепого дождя, оседая на травах, разрыхляя почву, затекая за шиворот прямо под одежду. Святотатцы скрылись далеко от Боен в самом сердце степи, схоронились под чужим кровом, получив приют у червя-собирателя. Приметив их юрту, Артемий убыстрил ход, не скрываясь, подошёл к недостойным Детям Бодхо. По мере приближения гаруспика двое одонхе отступали назад, всё сильнее вжимаясь в юрту, будто видели в новоиспечённом менху неотвратимую свою погибель. Мясник, напротив, устремился навстречу, заводя громогласную зычную речь: — Греет тебя тепло Суок, ойнон… — Не нужно приветствий, прежде верните кровь! — сходу осадил Бурах. — От вас исходит трупный смрад кощунства, для Уклада вы уже мертвы. Тупоумную широкую физиономию предателя разрезал оскал, а взор разгорелся смертельной обидой. Он не проронил ни слова, только руки сжались в кулаки, а тело угрожающе двинулось в сторону Артемия. Следом со своих мест сорвались одонхе, присоединяясь к собрату и окружая мужчину. Где-то под рёбрами нестерпимо зажгло, но Бурах устоял на ногах, стойко выдержал удар. Понадобилась пара мгновений, чтобы оклематься, а после резко с разворота всадить свой локоть в чревное сплетение. Продолжая сносить удары по хребту и рёбрам, хладнокровно подставляя червям спину, мужчина опрокинул мясника на землю, вколачивая голову в обломок валуна. Из пробоины в черепе сразу же полезла мясистая жижа и, напитывая жадную до крови землю, залила собою всё вокруг. Оставшись без поддержки, одонхе поумерили пыл: почти отдаваясь во власть сильнейшему, пали от степняцкой руки. Воздав за деяния каждому из осквернителей, гаруспик, тяжко дыша, подступил к юрте, подозвал червя-собирателя, коий и пустил их под свой кров. — Известно ли тебе, что за вина лежит на этих неугодных Сынах? — один вид сурового, залитого кровью лжецов мужчины вытянул из того правду: червь сжался чернявой фигурой, делая кроткий согласный кивок. — Знаешь, значит. Тогда верни всю кровь до последней капли, или тебя постигнет та же участь. Не дожидаясь исполнения угрозы, собиратель скрылся в юрте, через миг возвращаясь с небольшим глиняным сосудом, сквозь который до сих пор сочилось тепло священной крови. Силы постепенно покидали раздираемое гладом тело, потому, не медля, степняк направился обратно к Бойням. Ступив под сень древней громады, добрался до обиталища Оюна, следом протянул сосуд, громогласно рапортуя: — Я выследил и убил осквернителей Плоти Суок. Теперь ответь на мой вопрос. — Ни один не ушёл? — выцедил через губу Старшина. — Нет, — по лицу Артемия проползла тень недовольства: капля за каплей тот утрачивал терпение. — Что же, покарать осквернителей и святотатцев — достойное Служителя дело. Так тому и быть. Я открою, кого имел в виду твой отец. Такие существа всегда находятся вокруг нас. Удург — это “тело, вместившее в себя мир”. Это всё, что ты видишь вокруг. Земля и вскормленное ею поселение: от Боен, дома Боса Туроха и Жилы и до реки Горхон. Их уже не разорвать: город не выживет без кормящей его Земли, и Земля не будет жива без кормящего её паразита. Ты узнал. — Скажи яснее, — с нажимом выдавил гаруспик, за пару дней успевший осознать, что представляет собою нынешний Старшина. Пусть, как Служитель, Оюн не мог солгать, он умело использовал недоговорки и неточности, петлял, юлил и прикрывался витиеватыми словами. — Поселение гибнет, глупец! — оглушительно взревел последний. — Твой отец знал, что город накроет мор, но не о людях он думал — мелких паразитах на шкуре Бос Туроха, а об Удурге, гордо разложившем свою плоть по Земле. Я поведал тебе это знание. Более, покуда ты не принесёшь свою жертву и не исполнишь долг отца, я не скажу тебе ни слова. Ступай прочь, сын Исидора. Искривив лицо в озлобленной гримасе, Оюн кивнул на выход. После презрительно отвёл взор, словно молодой Бурах исчез из поля его зрения. Артемий не стал настаивать: так или иначе, узнал то, что желал, пусть и передали это знание в весьма иносказательной форме. Выбравшись из Боен сквозь Врата Труда, доковылял до ближней от него торговой лавки, разживаясь продовольствием и тут же на ходу утоляя голод. Несколько минут жадно работал челюстями, вгрызаясь в долгожданную пищу. Хлеб и вяленое мясо вкупе с бутылью твирина сделали своё дело: ломота и рези затихали, уступая место приятной сытости. Вслед за ней вернулась и ясность рассудка, позволяя, наконец, обдумать обретённую им истину. Оставалось лишь наведаться в Собор, заодно замолвить Инквизитору словечко о своём патроне: после открытия Термитника Ольгимский-старший висел на волоске от казни. Привыкший воздавать добром за добро, и в этот раз Артемий не желал поступиться совестью. Та же пресловутая совесть подталкивала огородить от глупостей одного упрямца. Сегодня, разбираясь со святотатцами, Бурах в который раз убедился, что ойнон им не ровня.

***

Когда короткий диалог с гаруспиком окончился ничем, Данковский, скрежеща зубами, поплёлся к Настоятельнице. Внутри плескалась не то обида, не то разочарование, коие пытался заглушить он пылкой боевитой поступью. Отбивая каждый шаг каблуками обуви, пролетел по коридору вплоть до створчатого входа в церемониальный зал. Высокие своды освещались глубокими медными чанами, доверху заполненными маслом. Этакая раскалённая посудина коптила в каждом углу помещения, выбрасывая вверх высокий столп пламени: оттого внутри стояло нестерпимое марево. Не прошло и полминуты, как со лба градом заструился липкий пот да и в горле разом пересохло. Даниил неприязненно поморщился: никак не ожидал, что очутится в подобной коптильне. От самого входа, окаймлённая местными орнаментами, широкой полосою шла ковровая дорожка, обрываясь в самом конце зала, вровень с пьедесталом. Тот был уставлен пожелтевшими бычьими костьми и черепами, а стена позади исчерчена степняцким письмом. В центре, по-ребячески болтая в воздухе ногами, окружённая своими охранителями — верными мясниками, восседала дочь покойного Тычика. Ни её саму, ни Детей Бодхо, облачённых в тяжёлые рабочие куртки, пышущий здесь жар будто бы не тяготил. Данковский же невольно расстегнул свой плащ и двинулся к властной крохе. Та в ожидании визитёра наклонила набок кукольную головку, шкодливо сощурила левый глаз. Затем, когда мужчина поравнялся с пьедесталом, подскочила на месте и, почти тыча пальцем, вскричала: — Вот он! Это доктор. Явился из внешнего мира! — озорное буйство сей же миг сменилось важностью. — Ты ведь поможешь, да? — Не откажусь, если взамен пропустишь меня в Бойни. — Приведёшь сюда того, кто приказал нас запереть, когда все заболели? — та, слегка опустив голову, глянула исподлобья. Не будь перед учёным малютка пяти лет, он счёл бы этот взор едва ли не пугающим. — …И что будет? — не сразу поборов неприятное чувство, выдавил Данковский. — А вот я хочу спросить, зачем он нас здесь запер. — Ясно же, что вы его убьёте, — сжав губы, покачал головой бакалавр. — Я отказываюсь. — Если сделаешь, как я прошу, открою проход в Бойни, — нетерпеливо топнула ножкой Настоятельница. — Для тебя. — Не хочу вести человека на верную смерть, — брезгливо выплюнул мужчина. Ему претило решать чужую участь, не важно, будет то Ольгимский-младший или старший. — Тогда, — задумчиво протянула Тая, меняя тональность, — расскажи интересную сказку. — Сказку? — слегка оторопев, изогнул бровь бакалавр. Даже раздирающее марево отошло на задний план. — Только сразу предупреждаю, мне трудно угодить! — девчушка подняла вверх тонкий указательный пальчик. — Все сказки мне уже известны. Все слышала по многу раз. С тех пор, как ушла из Башни, только Спичка сумел меня однажды потешить. — Он, что же, сочинил какую-то особенную сказку? — Ты что?! — возмущённо протянула Тая. — Кто же сочиняет сказки? Придуманная сказка — это уже и не сказка вовсе, а выдумка. Нет, Спичка был последним, кто привёл ко мне умелого рассказчика, как раз перед началом мора… в ту ночь нас и заколотили. — Ну, посмотрим, что тут можно сделать, — произнёс Даниил, отступая от Матери. Всё в том же задумчивом состоянии покинул залу, неторопливо бредя по коридору, и даже не заметил прошедшего мимо гаруспика. Выбравшись на улицу, учёный потянулся к пачке. Весь абсурд, вся патовость этой ситуации до сих пор не укладывались в голове. С губ сорвалась нервная усмешка: нужда в досужих выдумках — последнее, чего он ожидал от здешнего сурового, измученного мором края. Впрочем, ему, ограниченному ролями палача и сказочника, выбирать не приходилось. Отшвырнув окурок в сторону, Даниил тяжело вздохнул и направился к дому Спички. Равно как и Тая Тычик или же Капелла, за коей последовали прочие дети, в своё время тот покинул Многогранник. И всё же на всяком, кто некогда обитал в чудесной Башне, лежал отпечаток ярких фантазий, мистических игр и полюбившихся снов. Быть может, отголоски этих грёз лягут в основу той сказки, какой ещё не слышала девчушка? Спичку к величайшей своей радости Даниил застал на месте. Парнишка сидел на кровати, скрупулёзно раскладывая сваленные в кучу отмычки, бритвы да патроны. — О, сам доктор, друг Служителя, пожаловал, — приметив бакалавра, оторвался от занятия мальчонка. Данковский лишь поморщился при упоминании Бураха, всё ещё уязвлённый исходом последней их беседы, однако, отмахнувшись, сказал: — Скажи мне, приятель, как перехитрить Мать Настоятельницу? — Таю Тычик? А чего с ней хитрить? Ей пальчик покажи, она сама себя перехитрит. Давай лучше Хану напомним, кто в доме хозяин? — Погоди, — прервал Данковский, возвращая разговор в нужное русло. — Любит она сказки? Ну, Тая… — Любит, любит. Вот только она их все знает. Её одонги растили, они знаешь, какие рассказчики? — Мать говорит, ты приводил к ней исключительного рассказчика. Где такого сыскал? Уж не из Башни ли? — Какая уж тут Башня, — пренебрежительно фыркнул мальчик. — Никого я не приводил, где там… я его даже не выследил. Это был мой Альбинос. — Альбинос? — недоуменно изогнул бровь учёный. — Ну, даёшь! Об Альбиносе не слышал? Это Шабнак — бесплотный призрак с прозрачной кожей. Порождение Земли, вещь из Степи приходящая. Это он ей на ухо сказки шептал, а она радовалась и говорила — вот, мол, это прямо про меня, ценная сказка. Щедро его одарила, ждала продолжения, а в ту же ночь их и заколотили. — И что это была за сказка? — А я почём знаю? — простодушно развёл руками Спичка. — Лучше расскажи ей свою. У тебя должно получиться. С тобою здесь чего только не случалось, такого и не придумать. — Это точно, — без особой радости согласился бакалавр. Перед ним пронеслись приключившиеся за минувшие дни передряги. Оставив прошлый разговор, он перевёл взор к снесённому на кровать боезапасу и спросил: — А это тебе зачем? Заметив, как забегали глаза последнего, строго прибавил: — Правду говори, не отпирайся! Чего задумал? — Ну-у, я напал на след Альбиноса. Уж сколько я охотился за ним по всем уголкам города, сколько выискивал в степи. На этот раз не упущу это длинношеее чудище! Он сейчас у Боен обитает, на востоке, близь Гнилого Поля. — Разве я не велел оставаться дома?! — повышая голос, отчеканил Даниил. Однако, различив в мальчишечьем лице обиду, сдался: — Ладно, я сам посмотрю, что там за дух. Идёт? — Только расскажи потом! Хорошо? — разом оживился паренёк. — Расскажу, куда денусь, — буркнул бакалавр. — А ты из дома ни ногой! Короткий разговор со Спичкой, пусть и не решивший проблем, как ни странно, натолкнул на некую мыслишку. Успех задуманного виделся сомнительным, однако неимение иных идей подталкивало совершить попытку. Вернувшись в Термитник, Даниил предупредительно задержался у дверей, проворно скинул с плеч тяжёлый плащ и, устроив вещицу на сгибе локтя, ступил под своды помещения. — Ну что? — с ожиданием и вызовом пискнула малышка, едва мужчина подошёл к пьедесталу. — Есть для тебя сказка. — Не томи, рассказывай скорее! — хлопнула в ладоши Настоятельница. — Это сказка об Учёном-докторе, Сироте-травнике и Малютке-воровке. Слышала такую? — неторопливо протянул бакалавр. Уловив в тёмных девичьих глазках неприкрытый интерес, продолжил несколько увереннее. — Некогда на берегу реки существовал прекрасный тихий городок. Он был полон радости и волшебства, жители его не знали ни бед, ни забот, ни печали, а дети от зари и до заката играли на его улицах… — Здорово! Это как будто про нас, до болезни! — Не спеши, слушай дальше, — шепнул ей Данковский. — Однажды на чудесный город напало огромное чудище. Своим ядовитым дыханием наслало страшное поветрие, заразило улицы и воды, развело детей по домам. Он выразительно посмотрел на Таю, в глазах которой с каждой секундой разрастались ужас и смятение и, выдержав недолгую паузу, неспешно прибавил: — И тогда, когда жители совсем отчаялись, в город прибыло три лекаря: Учёный-доктор, Сирота-травник и Малютка-воровка. Каждый из них вступил в борьбу с неизбежностью, взялся сотворить чудо и прогнать из города чудовище. — А дальше? — видя, что Данковский замолк, пытливо вопросила Тычик. — Хочу знать, что случилось дальше! Они победили чудище? Спасли город?! Чего же ты молчишь? — У этой сказки ещё нет конца, — хитро хмыкнул бакалавр. — Как так? — А вот так. Завершение, Мать, ты увидишь сама. Очень, очень скоро, — слабо улыбнулся учёный, тут же обретая прежнюю серьёзность: — А теперь твоя часть уговора. Скажи мясникам, чтобы пустили меня внутрь. — Я скажу, — всё ещё под впечатлением от сказки кивнула та. — Тебе откроют проход. Приходи с наступлением темноты. Валун откатят. Бакалавр благодарно кивнул, не задерживаясь, выскользнул за двери, избавляясь, наконец, от тягостного марева. Едва зала осталась за спиной, Данковский облегчённо выдохнул: впервые горький опыт пребывания в городе-на-Горхоне сыграл ему на руку.

***

Остаток времени мужчина коротал близь Боен, не решился отдалиться: день всегда догорал быстротечно, сменялся ночью по щелчку пальцев. Округа вскоре начала тускнеть, и блеклое свечение над степью вновь пошло на убыль, как будто шаг за шагом пятилось, сдавалось на милость напиравшей мгле. Данковский, то и дело прислушиваясь к далёкому бою часов, мерно огибал окраины Земли. Негромко отбивая каблуками по шпалам и сетуя на вынужденное ожидание, проходил вдоль кладбищенской территории. Сумрак надвигался пядь за пядью, словно неохотно расползался над измотанным городом. Утомлённый бестолковой ходьбой, бакалавр остановился у плотной грунтовой насыпи, на которой был сооружён дымовой костёр. Подобные сигнальные огни тянулись вдоль всей границы степи — от Земли и вплоть до Каменного Двора, наверняка возведённые местными, чтобы отпугивать злых земляных духов. О некоем цивилизованном применении оных бакалавр даже не помышлял. Поравнявшись с высокой сложенной конусом стопкой сучьев и поленьев, пошарил по карманам, пытаясь выискать спичечный коробок, однако в следующий момент едва не выпустил его из рук. Из-за громады Боен со стороны Гнилого Поля неторопливо проступило нечто, постепенно обретая всё более явные очертания. Даниил замер, сей же миг вспоминая позабытый рассказ Спички. “Неужели Альбинос, этот приснопамятный демон, и правда существует? Быть не может”, — неверующе подумал мужчина. Затем, вытягивая из-за пазухи оружие, рывком бросился к степной маре. Альбинос не убегал, сам двигался навстречу. Подобный не то лебедю, не то слепленному из костей муляжу раскачивал своею длинной шеей, размахивал короткими ручонками, переставлял кривыми копытцами. Но более всего пугала морда — неживая древняя степная маска. Данковский, пасуя лишь на долю секунды, нервно глотнул, но после снова устремился к существу. По мере приближения обзор затягивало плотной дымкой, в глазах вставали непослушные слёзы. Он и сам не уловил, в какой момент из-за серой пелены прямо у его лица всплыла пугающая рожа земляного духа. Тот завёл негромкую речь, от которой корку мозга будто бы пронзили мириады острых игл: — Я как раз ищу чьё-нибудь тело. Я голоден… Я устал. Тебе не надо гнаться за мною. — Ты та самая дрянь, о которой говорили местные? — мотнул головой бакалавр. Рябь перед ним спешно разрасталась, да и чувства потихоньку ускользали. — Где девочка-кормилица? Крохотная вестница. Почему она не пришла перевести меня на ту сторону? — Клара? — удивлённо протянул Данковский, однако осёкся и болезненно поморщился, хватаясь за ноющую грудь. — Не нужно гнаться, — печально пропел Альбинос. — Смотри, какая кожа у тебя на лице, ты уже умираешь… Вторя этим словам, Даниил согнулся в болезненном спазме, горло разорвал хриплый кашель. В исступлении мужчина потянулся к лицу: кожу словно покрывала грубо обожжённая глина. Силы покидали, подобно водам в прорванной плотине, буйным потоком утекали из хлипкой оболочки. Казалось, вскоре перестанет биться даже сердце в ноющей его груди. Бакалавр до боли закусил губу, возвращая толику необходимой сейчас трезвости, нетвёрдой рукой вытянул перед собою револьвер, наугад прицелился в двоившийся, нечёткий силуэт. Он не вёл подсчёт снарядам, стрелял до тех пор, пока степная мара не затихла, пока недвижно не осела на землю. Следом перестала нестерпимая боль, позволяя наконец-то распрямиться и вздохнуть. В некотором отрешении учёный посмотрел на Альбиноса. Пусть на кривом нескладном теле не осталось ни следов пуль, ни крови, был уверен: детище земли возвращено земле. “Неужели так и должно выглядеть порождение степи, людоедка Шабнак-Адыр, любовно вылепленная из костей и глины по разумению древнего хтона?” — вопросил себя Данковский. Отрывая от этих дум, ветер принёс со стороны города восемь протяжных ударов. Даниил поднял голову: на серое небо наползала тёмно-синяя вуаль грядущей ночи — близилось назначенное время. Между делом откинул барабан револьвера, проверяя на наличие снарядов: заправленной осталась лишь одна камора, всё остальное он всадил в тушку Альбиноса. Пошарив по саквояжу, отыскал ещё несколько патронов и, зарядив оружие, спешно двинулся в условленное место — к центральному проходу, именуемому рабочими Большим Провалом или же Вратами Труда. Время поджимало, в запасе было не более десяти минут: Данковский нёсся как безумный, заплетался в полах своего плаща. Грудь снова защемило от стремительного бега, студёный воздух опалил гортань. Только подле исполинского каменного кармана врат он поумерил ход и по трухлявому помосту ступил под самую их сень. Тихо проскользнул по плохо освещённому тусклому коридору, осмотрелся в дикой отрезанной от всякой цивилизации пещере, оглядел холодные голые стены. Каждый шаг отдавался гулким эхом: сейчас, когда закончился рабочий день, учёный был здесь совершенно один. Так преодолел он целую цепочку этаких тоннелей, подбираясь, наконец, к открытому пространству. И всё же против всяких ожиданий навстречу выступило пять фигур в рабочих робах. Покрытые кровью и грязью куртки и выпяченная нижняя челюсть на неотёсанных физиономиях роднили оных со зверьём, а буйный дикарский взгляд только усиливал это ощущение. Мясники наступали медленно, окружая плотным кольцом. Бакалавр, напротив, пятился, подымая руку с револьвером. Воспользоваться им, однако, не успел: в челюсть прилетел в мгновение ока снёсший с ног увесистый кулак. Темя обожгло крепким ударом, и Данковский, не в силах противиться боли, смежил тяжелеющие веки. Сквозь беспамятно лишь слабо ощущал, как мясник уселся сверху, продолжая сыпать тумаками. Остальные встали полукругом, одобрительным кличем поддерживая своего собрата. Последним, что приметил Даниил, постепенно погружавшийся в забвение, оказался блеск начищенных боевых карабинов и кокард регулярной армии.