Paper girl

Кричать. Хотелось кричать сердцем и душой. Она и кричала. Вопила, глуша меня. Я даже не слышала шорохов, создающихся нашими телами, не слышала его голос. Но на яву я молчала. Я даже обвисла в руках парня, позволяя ему делать все, что ему пожелаться, пока земля под ногами медленно плыла. Мне казалось, что вот-вот сознание покинет моё тело, а может и душа. Хотелось сдохнуть. До дрожи в пальцах. Это единственное что я ощущала на себе. Ни поцелуев, ни противных от теперь рук. Мне просто казалось, что я тону, но дойти до дна я так и не могла. Я словно застряла в подвешенном состоянии. Не могла не сопротивляться и кричать, не просто провалиться в бездну сознания. И всё что я ощутила, кроме дрожи, были слезы. Глаза не жгло огнём, глотку не давила, сердце не билось как на скачках. Просто слезы. Просто несколько капель, стекающих по щекам. Картинка перед глазами больше размылась. Теряю ощущения твердого под ногами, но понимаю, что не теряю сознание, а держусь на его теле, которое несет меня в спальню. Кладет на мягкие простыни. Смотрит. Вытирает слезы, и я вижу его образ более отчетливо. — Не плачь, — впервые за все то время, что он домогался меня в прихожей, слышу его голос, отчетливо разбирая слова. Смотрю на него пустыми глазами, ничего не ощущая. Мыслей вообще нет. Голова пуста. Мне даже не хочется о чем-то думать. Хочется раствориться. Но уже ощущаю руки на теле. Понимаю, что меня это даже не злит. Словно с меня всё выкачали и оставили только нервные окончания. Я ощущаю все, что со мной происходит, вижу и слышу. Но не могу нечего сделать. Я даже не понимаю, хочется ли? Я смерилась? Смириться с тем, что я подстилка для всех и каждого? Смерилась с биркой шлюхи? Пытаюсь запустить мозг этими мыслями, но он словно отключен. Сигнал недоступен. В это время понимаю, что уже лишена одежды и даже белья. Вижу глаза, которые с диким восторгом осматривают меня. Мне хочется хоть что-то почувствовать в голове, хочется, чтобы моя нога со всей силы, что в ней есть, зарядила ему по яйцам. Но нет. Сознание отключено, а подсознание настолько слабое, что все эти маленькие ниточки правильных мыслей тянуться так долго, что парень уже успел нависнуть надо мной и спросить: — И почему же ты молчишь? Почему ничего не предпринимаешь? — в его глазах издевка и я бы плюнула в них, но не могу. Я пытаюсь хоть как-то пошевелить конечностями, но получается нечто похожее на тело человека накаченного чем-то противозаконным и пытающегося остаться в живых. А мне бы в пору умереть. Молчу. Я не могу и слово проронить. А нужно ли? Есть ли слова, которые что-то изменят? Он смотрит в мои глаза, стараясь что-то отыскать в их глубине, а там только пустота. Как в моей душе. Кулаком бьёт по постели рядом с моей головой. Я жмурюсь — инстинкт самосохранения во мне ещё не иссяк. Утробный рык вырывается из глотки, а взгляд свиреп. — Почему ты позволяешь это делать с собой?! — отлетает от меня. Хватается за голову, тянет взъерошенные волосы на висках. Ходит рядом с кроватью как тигр, который начинает нервничать и злиться. А я продолжаю лежать голой на кровати и лишь периферическим зрением смотреть на Ванино сумасшествие. Судороги, пробиравшие моё тело, сходят, я чувствую, как расслабилась, когда напор парня стих. Он бьет кулаком по стенке, мечется с угла в угол, пока я стараюсь прийти в себя. Тяну простынь, укрываюсь, выдыхаю. Поднимаюсь на локтях, чувствуя невыносимую боль в руках. Смотрю на него, ловя каждое движение. Он смотрит на меня. То подходит, то отходит и снова начинает наматывать круги. — Ты сумасшедшая! — кричит парень и ещё раз бьет по стене, да так, что картина в стеклянной раме падает со стены и разбивается на кучу осколков. — Я знаю… — хрипло выдавливаю я и пытаюсь встать. Тело словно окаменело, но я продолжаю давать ему команды, заставлять подчиняться. Поднимаюсь на ноги, чувствуя легкое головокружение и слабость в ногах. Смотрю на осколки и парня, который практически топчется по них. Мне становиться его жалко, и я заставляю выдать себя следующую фразу: — Не ходи по стеклу! — голос дрожит, а мои глаза прикованы к некоторым уже окровавленным осколкам. Парень останавливается. Битое стекло скрипит по паркету, режа мой слух и разрывая нервные клетки. — Кто бы говорил, Лолита! — моё имя из его уст летит в меня словно пуля прямо в лоб. Лолитой меня называет нежно только папа, остальные обращаются ко мне так только тогда, когда я их чем-то не устраиваю или от меня что-то хотят. Но он произнес это так, будто я ему противна. Словно ему противно моё имя. — Зачем? — мне сложно говорить, ком в горле и подступающая истерика не дают мне нормально дышать, не то, что говорить. Моё оголенное тело дрожит и мне даже плевать, что он меня видит сейчас такой. Он же этого сам добивался. — Потому что я один был с тобой с самого начала! Я снимал тебя с моста, я помогал тебе реабилитироваться, я комкал твои мысли и выкидывал в мусорный бак из твоей тупой башки! Только мне ты нужна была из всех ребят! Только тебя я любил не за внешность, а за тебя такую, какая есть! — парень осел на пол и протянул в руке моё белье. Сделав шаг, я почувствовала, как по щекам катятся слезы. Беру белье и, отворачиваясь от парня, одеваюсь. Отворачиваюсь не потому что стесняюсь его, а потому что не могу смотреть на него. Не могу видеть его таким и после того что он мне сказал, после того как парень вывернул душу, а это куда откровеннее, чем мое обнаженное тело. Надеваю на себя кружева и сажусь напротив него. — Дело не в тебе, — беру его крепкую мужскую руку в свою. — Дело во мне. Я дура — не отрицаю. Просто девочки не влюбляются в тех, кто заботиться о них, они любят мудаков, которые делают им больно, которые изменяют им и даже не скрывают. Когда же девочка превращается в девушку, только тогда она осознает свои ошибки: либо приручает мудака или идет к тому, кому есть до неё дело. Всё так просто и одновременно сложно. — А что тогда за тот парень? Он любит тебя? — я мотаю головой и опускаю взгляд в пол. — Просто он помогает папе в лечении, а я плата. Это не нормально, но так нужно, — парень резко поднимается, и снова ходя по осколкам, берёт меня на руки, поднимая с пола и крепко обнимая. — Я чем-то могу помочь? — шепчет на ухо, а я лишь вздыхаю. — Не думаю…

***

Папу выписали, они с Анной вернулись домой. Анну с того самого дня, как она переехала к нам, я приняла без вопросов. Она часто говорила со мной, успокаивала и готовила то, что я просила, ходила со мной гулять, что успокаивало меня. Вечерами и иногда ночами мы гуляли с Даней. Он уже не вел себя как полнейший урод. Я чувствовала некую симпатию с его стороны ко мне, но ответить тем же не могла. Я считала его другом, но не больше. Он надеялся, что когда-то я смогу влюбиться в него, но стокгольмский синдром во мне так и не раскрылся. Ваню с того дня я не видела. Звонила ему несколько раз на день, но кроме как «абонент вне зоны» ничего не слышала. С каждым таким днём на меня начинала накатывать паника. Я не связывалась с ребятами, а они особо со мной. Поначалу мне хотелось думать что это всё из-за того случая и он просто заблокировал меня, что бы меня отпустить, чтобы забыть прошлое, каким бы глупым этот способ не был. Но сейчас мне это кажется, затянулось. Вся эта игра мне начинала чертовски не нравиться, и уже вторые сутки я была взводе. Начала обрывать трубки и бывших друзей, но они говорили, что не связывались с ним уже около недели.То есть пару дней, после случившегося, они все же виделись, и это было хорошо. В моей голове возникла новая история происходящего: он просит их прикрывать его предо мной. И в эту историю я заставляю себя верить. Так мне немного легче. Закинувшись очередными таблетками от головной боли и мигреней, которые неделю меня не покидают, я поняла, что мне срочно нужно разобраться в наших с Ваней отношениях. За тот случай зла я на него не держу, и сама в коей-то части виновата и понесла свое наказание. Да он тоже был не прав, но тем не менее, я умею прощать кого нужно, а этот человек был для меня отнюдь самым дорогим, по мимо моей семьи. Месяц оставался до экзаменов, что заставляло меня все чаще открывать пробники и как-то готовиться к ним. Это, конечно, забирало тысячи нервных клеток, которых и так нехватка в моём организме, так ещё и время. Оно было для меня сейчас самым ценным ресурсом в поисках друга. На уроки приходилось ходить — твердо поставленная цель о поступлении не позволяла мне прогуливать все, кроме физкультуры и ОБЖ. Так же ночные подготовки забирали у меня сон, что не нравилось Анне, но кофе и энергетики помогали мне врать о том, что я сплю по пять-шесть часов, а не по два три, а то и полчаса были наградой. После уроков я ходила по различным местам, где мог быть Ваня. Я искала его от самых очевидных мест как дом, универ, наше любимое кафе и парк, до самых невзрачных: его любимая автомастерская, дом его двоюродной сестры, клубы в которых он бывал от силы раза три. Всё. Я перерывала огромный город день за днем, но он словно скрылся с его лица, что могло быть правдой. Почти по ночной трассе я возвращалась с очередной точки, по дороге заезжая в его любимые места ещё раз и ещё, а вдруг он там. Но его не то, что там не было, его там даже не видели люди, которые завсегдаи в этих местах и могли видеть парня. Выйдя из очередного такого места, которое было последним на сегодня, я села в машину и отъехав, мне в голову пришла мысль, которая почему то не приходила мне раньше, и это было моей возможно огромной ошибкой. У его родителей была дача. Она есть, только в немного убогом состоянии. Он говорил об этом от силы раза два-три, но только сейчас дошло, что я знаю примерное местоположение участка и, учитывая его средства, он мог быть там и видеться с ребятами он тоже мог там, ведь и «друзей» я видела в городе очень редко и зачастую поодиночке. Всё это было странным, но после этой умной мысли, весь пазл стал складываться в общую картинку, и все становилось понятным. Я улыбалась своим мыслям немного ехидной улыбкой, но я ведь кажется уже так близка к своей цели. Завтра выходной и в обед я собираюсь наведаться в тот дом. В десять утра вооружившись картами на телефоне, которые я скачала, ведь в поселке может не быть сети, я, помахав родителям, соврав, что еду к друзьям и буду или поздно или на утро, ушла. Я видела, что Аня мне мало верила, но всё же отпустила. Я выдохнула. Выйдя на парковку, я запрыгнула в машину и настроилась на часовую поездку за линию города: выходной — пробок обещает быть много. Сразу включив, навигатор и магнитолу, я решила вслушаться в аудио по обществознанию, это конечно, хрень полная, но хоть какая-то подготовка. Через полтора часа и прослушивания пяти уроков, я все же смогла выехать на лесополосу, которая через 50 километров обещала вывезти меня к тому самому поселку. Выключив магнитолу, я загрузила карты в телефоне и, отыскав на ней свою точку перебивания, начала ехать по основной дороге поселка. На руку мне было то, что основных всего две, все остальное это поля, леса и посадки. Я ехала по самой главной дороге и изучала каждый дом. Судя по тому, что на улице уже было довольно тепло, не смотря на май месяц, я ожидала увидеть знакомые лица во дворах. Во всяком случае, на улице будет прохладнее, чем в старом доме. По правде, полуразрушенных домов было много, они составляли большую часть села. Были просто отстроенные одноэтажные домики из кирпича, но чего-то по круче этого я не наблюдала. С каждым исчезающим из моего поля зрения домом, я понимала, что найти то, что я ищу почти невозможно. В моей голове роились мысли о том, что вряд ли он здесь вообще, что возможно я перепутала поселок и кучу другого. Первая дорога закончилась, и, вернувшись обратно, я съехала на другую. Эта дорога была ужасно раздолбана в хлам. Предыдущая уже была не айс, но здесь меня в машине колошматило так, что я готова была кинуть её здесь и идти пешком. Пожилые люди которые пасли свою живность или просто находились во дворе очень странным взглядом провожали мою машину. Я и не сомневаюсь, что такие машины они видели разве что по телевизору, если таков вообще иметься. Я почти доехала и по этим ужасным развалинам, собиралась сворачивать, как увидела то, что уже не ожидала увидеть. Остановившись, я опустила стекло и вгляделась в увиденное: прямо в саду под деревьями, словно замаскированная в саванне, стоял джип. Мощное колесо и фара слегка выделялись на фоне всего. Старый давно не крашеный забор и полуразрушенный двухэтажный дом с чердаком ярко контрастировали с данным типом машины. И я даю руку на отсечение я знаю, кому принадлежит данное средство передвижения. Глушу мотор. Быстро покидаю салон машины и не жалея дорогущие кроссовки из ЦУМа иду по болоту и пыли: вчера был дождь, некоторые углубленные участки земли так и не успели высохнуть. Но мне плевать на все. Сейчас я готова с головой перейти болото, если мне скажут что на том берегу я встречу Ваню. Глушение мотора можно легко услышать из дома, поэтому я не удивилась тому, когда я подошла к калитке, Ваня вышел на крыльцо. Его лицо выражало полное недоумение и некий страх. Я видела, как его глазенки бегаю от меня, к моей машине. Он пытался скрыться в доме, но мой голос догнал его. — Можешь не бежать — догоню! — яростно крикнула. Меня уже подзаебали эти кошки мышки, глупые прятки, которые должны закончиться. Мы взрослые люди и не должны бежать от проблем вместо их решения. Входная дверь хлопнула. Мои губы скривились в оскале. Я победила, и я это знала! Дергаю ручку калитки и понимаю, что она заперта, и замок сил взломать у меня не хватит. Но перелезать надо. Оглядываюсь назад и понимаю, что за спиной у меня есть огромное преимущество. Запрыгиваю в машину, быстро завожу ее и подъезжаю капотом прямо к забору. Вновь глушу мотор. Выпрыгиваю из машины и, хлопнув дверью, подхожу к капоту сбоку. Оперившись на него руками, подтягиваюсь, помогая себе правой ногой, становясь на шину словно это ступенька. Ставлю обе ноги на капот и уже планирую заезд на мойку. Прости любимая. Выравниваюсь и оглядываю участок уже с огромной высоты. Ничего подходящего нет, поэтому пожимая плечами, поворачиваюсь спиной к участку, сажусь на забор, на попе поворачиваюсь, свешиваю ноги как можно ниже, чтобы снизить нагрузку на колени и спрыгиваю. Неприятно отдает в стопы и голень, но игнорируя эту боль, отряхивая ладони о друг дружку, иду к крыльцу. Перепрыгивая две никчемные ступеньки, оказываюсь прямо перед дверью. Дергаю ручку, не ожидая чуда. Да, его и правда не было, ведь дверь была заперта изнутри. — Как заявляться мне с намереньями меня трахнуть так яйца у тебя есть, а как выйти и поговорить нет! — ссыкло. По детски топая ногой об бетон, спрыгиваю с крыльца и иду по рослой почти мне по колено траве к одному из окон. Они оказались деревянными, что играло мне на руку. Развернувшись на 180 градусов, прямо в саду замечаю несколько сухих и обвалившихся после недавнего града и урагана. Подхожу и беру самую большую и мощную. Руки сразу оказываются в грязи. Каких мне усилий стоило стерпеть это ужасное ощущения забравшейся грязи под ногти. Это разозлило меня ещё сильнее. — Если ты думаешь, что я не выбью это жалкое подобие окна, то ты плохо меня знаешь! — и со всей силы кидаю ветку, прямо целясь в окно. Не самое толстое стекло и тонкие деревянные перемычки с легкостью лопаются под силой кинутой мною ветки. Звон стекла на секунду оглушает. Взяв ветку помельче, я избавляюсь от крупных осколков, застрявших в раме и, подтянувшись на руках, а также цепляясь ногами за стенку дома, залезаю в дом. Первое что я чувствую это ужасный запах старости. Я морщу нос и оглядываю всех. Почему-то мне не доставляет никакого удовольствия смотреть в эти лица. Эти люди как легко влились в мою жизнь, так и плавно вытекли из нее. Я не винила в этом их, но общаться с этими людьми желания уже ни какого не было. Если бы я хоть что-то весила для них, наша дружба бы не прекратилась вот так вот просто. Они смотрят на меня с испугом, непонятком, а в глазах Лии я даже замечаю страх. Я не понимаю, как на моем лице расползается ухмылка. Да, ребята, моя кукуха уже давно покинула чат. — Зачем ты это сделала? — о, а яйца всё же висят там не для вида. — Не переживай, Ваня, как только я закончу тут, вернусь к машине и дам тебе столько, что хватит на замену окон во всем доме. Но вернемся к сути, зачем ты спрятался от меня в этой дыре? Ты думал я не достану? Думал, не залезу ногами по колено в дерьмо, чтобы достать тебя? — все кроссовки из идеально белых превратились в болотные калоши; спортивные штаны по колено были в росе и кусках грязи. Руки особой чистотой тоже не выделялись. Надеюсь, химчистка и мыло исправят это недоразумение. — Я хотел прекратить все это дерьмо ради тебя! — выкрикнул парень, а я лишь громко засмеялась в ответ. — Ради себя, Вань, ради себя! Ты боялся и боишься своих чувств. Вместо сложного пути быть моим другом, ты выбрал самый легкий. Не люблю я того парня, но по воле судьбы мне приходиться быть с ним и я не могу ничего сделать, как бы ни хотела, — словно маленькому объясняя все и ему и друзьям, я встала в уверенную позу. — Почему ты не напишешь заявление? Почему не расскажешь отцу? — я видела, как он тоже начал распаляться и я знала, что к хорошему это не приведет. — Ты не знаешь его отца. У него связи есть много где, и перечить ему я бы не стала. — Почему не рассказал нам, не попросила помощи у нас? — вставил свои слова Бодя. От его голоса меня начало мутить. Это был хороший знак. — Потому что у вас есть свои проблемы, да и где вам найти больше полу миллиона за неделю, — вскинув руки, снова сложила их на груди. — Но ты могла обо всем рассказать с самого начала… — начала говорить Кира, но я перебила её. — Когда вы все разбились на сладенькие парочки, нашли свои цели жизни, а я как была депрессивной малолеткой с суицидальными наклонностями, так и осталась. Вы все получили то, что хотели, вы все стали теми, кем хотели, когда мы общались в мою первую ночь знакомства с вами. Только у меня не получилось. Вот такая я бракованная бумажная девочка, которую легко разорвать на кусочки и очень трудно склеить обратно. — При чем тут все это? — Марк, давно не слышала твоего голоса в этой компании. — А в том, что вы стали заботиться о новом приобретенном счастье и сбывшихся мечтах, и надеждах, а я так и осталась на дне. Вы не попытались помочь мне. Когда я звонила вам и просила вас погулять со мной, или поговорить, вы всегда просили не обижаться и отнекивались, прикрываясь другими планами, которые были важнее «друга», — скобки из моих пальцев взлетели вверх на последнем слове. — Ты несешь хуйню, Лола! — Ваня вновь распетушился. — Да? Хуйню? Я всегда помогала вам, чем могла, всегда была готова потратить все время на вас, а не на себя. Сколько я выслушивала Киру, когда она говорила мне о своих бывших-козлах. Как я искреннее радовалась за Лию, которая забрала у меня мою любовь, как простила тебя Ваня, когда ты пришел ко мне пытаясь меня изнасиловать, и сколько было разного дерьма за этот год. А я всё равно была рада вам помогать, прощать ваши проступки и сильные камни, которые вы иногда кидали мне в спину, потому что я другая. Потому что я младше и мне сложнее. И может, я говорю это как ебаное оправдание, но что вы будете чувствовать, когда вас, маленького котенка, сначала попытаются утопить, потом пару раз опустят в грязь и выкинут зимой на улицу. Так чувствую себя я после всего пережитого. И я стараюсь все ещё держаться, хранить в себе каплю доброты, но кому она нужна. Я лучше буду полнейшей сволочью, которую все будут ненавидеть за спиной, но бояться и улыбаться в глаза, и которая будет иметь все. Всё что она захочет, потому что не будет думать ни о ком, кроме себя любимой… — на последних словах я начинала задыхаться. Ком подкатил к горлу. Мне хотелось кричать, но я говорила буквально немного повысив голос. Мне хотелось плюнуть на все и уйти, но продолжала стоять, словно меня в чем-то обвиняют, и смотреть в пол. — Лола, — Лия подошла и обняла моё дрожащее тело. Мне не хотелось обниматься, но моральных сил оттолкнуть девушку не было. — Я зря затеяла эти поиски и зря ворвалась сюда. Я просто хотела поговорить с тобой, Вань, вновь построить дружеские отношения. Я была готова простить каждого, но вы сами сделали свой выбор. И он только ваш, — Лия отпустила меня, и я смогла отвернуться спиной к ребятам. Немного гордовато задрав подбородок, я выглянула за разбитое окно. Небо сегодня было голубым-голубым, а солнце светило так ярко, что немного начинало слепить глаза. — Я вас люблю, но после экзаменов я улетаю учиться в Польшу и мы больше никогда не увидимся. Пока, удачи вам, — немного развернув корпус, я искреннее и через слезы улыбнулась ребятам, и выпрыгнула из окна в траву. Больно приземлившись на правую ногу, я кое как дохромала до своей машины, и сев в неё окончательно расплакалась, стараясь через слезы вырулить и отъехать на пару сотен метров и поплакать в палисаднике, выйти в поле и громко заорать от того насколько мне больно. И я кричу. Кричу так, что птицы пугаются и покидают ветки ближайших деревьев. Кричу до хрипа, до боли в горле, до потери голоса. Падаю на колени и продолжаю, свернувшись в клубок плакать на колосках пшеницы. Больно. Адски. За что?