Козлиная песнь

      Ночь на крыше повисла тяжёлым, колючим молчанием после слов Виастиса. Эллиотт стоял, обняв себя за плечи, его маленькое пламя в ладонях погасло, но в глазах горело понимание, слишком взрослое.       — Виас… — Мальчик сделал шаг вперёд, преодолевая страх, и ласково приложил ладонь к холодному, напряжённому плечу кузена. — Если хочется плакать, то плачь.       Это прикосновение, детское и тёплое, стало последней каплей. Виастис содрогнулся, и по его щеке, пробиваясь сквозь маску отстранённости, скатилась единственная, чистая слеза. Она прожгла на коже короткую полосу, словно его собственное пламя протестовало против этой слабости.       — Вот ты где, Эллиотт! — Резкий, испуганный голос разрезал тишину. Лесли выскочил на крышу, его разноцветные глаза метались от брата к кузену. Лицо было бледным от гнева и ужаса. — Виастис?!       — Лесли… — Эллиотт не убрал руку. — Виас защищает меня! Он сказал, что они идут за мной…       Лесли замер, его взгляд стал ещё острее. Слова брата подтверждали худшие подозрения.       — Не нужно, Эллиотт, — Виастис сквозь слёзы выдавил кривую, жалкую улыбку. Голос его срывался. — Слушайся Лесли. И… спасибо. За всё.       — Эллиотт, встань за мной. Сейчас же, — приказ прозвучал уже без дрожи, с ледяной чёткостью.       Эллиотт неуверенно отнял руку и, бросая на Виастиса последний жалостливый взгляд, зашёл за спину брата, выглядывая из-за его плеча.       — И что дальше, Лесли? — голос Виастиса снова стал чужим, пустым, лишь слегка тронутым хрипотой. — Хочешь меня убить? Что ж, попробуй. Это было бы… весьма милосердно.       — Я не собираюсь убивать тебя. — Лесли стиснул зубы. Его руки были сжаты в кулаки, по жилам пробегали крошечные ручейки воды, готовые в любой миг превратиться в оружие.       — Ты и не сможешь, — Виастис усмехнулся, и из уголка его рта потекла струйка чёрной, густой жидкости. Она не была похожа на кровь. Она была живой, тягучей, и пахла гарью и тленом. Она стекала по подбородку, пачкая белую кожу и ткань одежды. — Видишь? Я уже не ваш. Я ничей.       Его ядовито-оливковые глаза загорелись изнутри не пламенем феникса, а холодным, багровым светом чужой ненависти. На губах застыл жестокий оскал. А чернота продолжала сочиться — теперь уже из глаз, превращая слёзы в чёрные ручьи, из ушей, из ноздрей. Он становился сосудом, переполненным тьмой.       — Что это? — испуганно прошептал Эллиотт, вцепившись в плащ Лесли. — Что с ним?!       — Виас, из тебя… что-то льётся! — крикнул Лесли, отступая на шаг и прикрывая брата собой.       — Что-то льётся? — переспросил альфа и внезапно разразился невероятно диким смехом. — СО МНОЙ ВСЁ ХОРОШО!!! — рёв Виастиса сотряс воздух. Это был не его голос. Это был голос толпы, сражения, отчаяния — голос Морригана, прорвавшийся наружу.       Над его головой, из клубящейся вокруг него тьмы, возникли три чёрных, пожирающих свет шара. Они не горели — они поглощали свет ночи вокруг себя. И с тихим свистом они дугой понеслись на Лесли.       Принц замер в шоке. Это была не магия феникса. Это была полная противоположность всему живому. Его вода и растения были беспомощны перед этой пустотой.       — Лесли! — завизжал Эллиотт.       «Неужели он… Попадёт в меня…» — мелькнула обречённая мысль. Лесли зажмурился, инстинктивно обхватывая брата.       Раздалось яростное, детское: «НЕТ!»       Перед ними, будто из самого воздуха, выросла стена чистого, солнечного пламени. Не красного, а золотого, почти белого. Она встретила чёрные шары не взрывом, а очищением. Тьма, коснувшись её, не погасла, а рассыпалась с тихим шипением, как лёд под палящим солнцем. Жар от стены был не обжигающим, а защитным, согревающим.       Лесли открыл глаза и в изумлении уставился на огненный щит. Затем медленно, очень медленно, перевёл взгляд на младшего брата. Тот стоял, выставив вперёд сжатые в кулаки руки, лицо было искажено не страхом, а невероятным сосредоточением. От его кулаков к стене тянулись тонкие, мерцающие нити пламени.       — Эллиотт… — голос Лесли сорвался на шёпот. — Это… Это ты сделал?       Мальчик разжал кулаки, и стена с тихим потрескиванием рассыпалась на искры. Он выдохнул, и в его янтарных глазах вспыхнула не детская гордость, а осознание долга.       — Да. Я — последняя эфестиоида! И я не боюсь эту дурацкую чёрную птицу.       — Чёрную… птицу? — растерянно повторил омега. — О чём ты говоришь?       — Ох, ну… Мне Кирш рассказывал, что есть такая страшная большая птица. Ох, забыл, как её зовут! В общем, она внутри него, — он ткнул пальцем в сторону кузена.       — Ч… что? — Лесли был совершенно озадачен.       А на другом конце крыши творилось нечто невообразимое. Чёрная субстанция теперь не просто текла — она покрывала Виастиса, как вторая кожа, ползущая с ног до головы. Его плоть темнела, приобретая грязно-серый, мёртвый оттенок. Он содрогался в конвульсиях, как будто его разрывало изнутри. Лишь крылья — великолепные, пламенные крылья полуфеникса — сопротивлялись. Они горели ярче, чем когда-либо, отчаянно отказываясь подчиниться тьме.       И тогда из груди Виастиса, из той самой чёрной дыры, вырвался звук. Не рык, не рёв. Это был вопль. Вопль чистейшей, нечеловеческой агонии, в котором смешались голос самого Виастиса и скрежет тысячи мечей. Он схватился за голову руками и завыл в ночное небо, и в этом вое была не только боль, но и безумная, отчаянная борьба.       — У…бе… — хрип, едва различимый, пробился сквозь вой. — Убегай…те…       — Эллиотт, — Лесли не отводил взгляда от корчащейся фигуры кузена. Голос его стал твёрдым, командирским. — Беги вниз. Зови всех: стражу, Амфитрита и Метида. Скажи им про Виаса и про птицу. Я постараюсь его задержать. Ну же!       — Нет! — Эллиотт потянул его за рукав. — Я буду защищать тебя! Я не уйду без тебя!       Лесли обернулся и присел на корточки, чтобы быть с братом на одном уровне. Он положил руки ему на плечи. В его разноцветных глазах не было страха. Была нежность и непоколебимая решимость.       — Эллиотт, я сам могу постоять за себя. Но мы должны спасти не только себя. Мы должны попытаться спасти его. Тот, кто сейчас кричит там — это ещё Виастис. Тот, кто предупредил тебя. Понимаешь? Иди. Это приказ будущего короля.       Эллиотт посмотрел в глаза брата, потом на измученную фигуру кузена. В его детском лице произошла внутренняя борьба, и он проиграл её доверию к Лесли. Он кивнул, развернулся и побежал к люку, его маленькая фигурка мелькнула и скрылась в темноте.       Лесли медленно поднялся и снова повернулся к Виастису. Тот уже почти полностью был скрыт движущейся чёрной массой, лишь огненные крылья и один глаз, в котором мелькало дикое, животное безумие, оставались «человеческими».       — Почему ты не ушёл с ним, глупышка? — проскрежетал голос, уже почти не принадлежавший Виастису. Это был голос Морригана, раздражённый и насмешливый.       — Виастис, — сказал Лесли тихо, но так, чтобы его было слышно. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он шёл не как воин на битву, а как зверь по тонкому льду, медленно, осторожно, растопырив руки для равновесия. — Что с тобой происходит? Как ты позволил кому-то завладеть телом и душой? Борись! Ты же всегда боролся.       — Я… — из черноты пробился сдавленный стон. — Не… знаю… Он… Он голоден… Он хочет… всего… Тебя… его… — Глаз Виастиса закатился, тело затряслось с новой силой. — Лучше… уходи… пока я… пока он…       Лесли стоял в двух шагах. Он видел, как тьма пытается захватить последние островки света — крылья. Он поднял руку. Не для атаки. На его ладони зацвели крошечные, хрупкие голубые незабудки — цветы памяти, тоски, верности. Он протянул её к тому месту, где должно было быть лицо кузена.       — Помнишь, Виас? Ты учил меня запускать бумажных журавликов с этой крыши. Говорил, что если они улетят, то желание сбудется. Моё желание тогда было… чтобы никогда не было войны. Оно не сбылось. Но сейчас у меня другое желание. Я хочу, чтобы война закончилась.       Чёрная масса замедлила своё движение. Один-единственный, полный боли и ужаса оливковый глаз смотрел на него из пучины.       — Мы не справимся без тебя. Поэтому вернись. Хотя бы на минуту. Дай мне понять, как тебе помочь.       И в тот миг, когда слова, сказанные с любовью, коснулись чёрной субстанции, произошло невероятное. Огненные крылья вспыхнули ослепительным белым светом. А из груди Виастиса, прямо из центра чёрной дыры, вырвалась крошечная, но яростная искра настоящего пламени феникса. Она прочертила в воздухе короткую дугу и угасла, обжигая Лесли по щеке. Предсмертный крик души, которую ещё не съели до конца.       А потом тьма сомкнулась окончательно. Крылья поглотились чернотой. На месте Виастиса стояло гуманоидное существо из живой тени, с горящими точками вместо глаз. Оно испустило низкий, удовлетворённый гул — голос Морригана, получившего полный контроль.       — Какая трогательная сценка, — прошипело существо, извиваясь и обнимая себя за бока. — Жаль прерывать. Но мой сосуд говорил, что я голоден. И он прав… я действительно хочу всего.       И тень ринулась вперёд.

***

      Была та самая, редкая холодная зима, что приносила в Эхо иней и тонкий лёд на мелких озёрах. Королевская семья проводила время за пределами дворцовых стен. Два мальчика, один коренастый и рыжий, другой — хрупкий и белый, как снег, стояли на краю замёрзшего зеркала.       — Боишься? — дразнил Виастис, уже сделав пару неуверенных шагов по хрусткой поверхности.       — Вовсе нет! — фыркнул Лесли, но его пальцы вцепились в запястья кузена так, что побелели костяшки.       Они держались за руки — не из нежности, а из необходимости, двух точек опоры в шатком мире. Их взгляды были прикованы к ногам, которые подкашивались и скользили, отказываясь слушаться. В этом был восторг: они чувствовали себя богами, обуздавшими водяную стихию, хоть и на миг.       — Правда? Зачем тогда ты так сильно сжимаешь мои руку? — Виас прищурился, и в его зелёных глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк.       — Просто… Просто так!       — Тогда, — он резко, с силой, потянул младшего на себя, обхватив того вокруг туловища так, что у Лесли перехватило дух, — я тебя сейчас поцелую. Просто так.       Он уже наклонялся, и Лесли почувствовал на своём лице тёплое, колючее дыхание кузена, пахнущее дымом и чем-то диким.       — Н… Нет! Перестань, Виастис!!!       Паника, чистая и безотчётная, вскипела в груди. Лесли оттолкнул его что есть мочи. Сила была неравной, но неожиданность сработала. Оба понеслись в противоположные стороны, забавно и беспомощно размахивая руками.       — Видишь, — фыркнул Виас, едва удержав равновесие. — Ты — трусишка.       Лесли, отъехавший к самому центру озера, скорчил недовольную гримасу. Вся его детская злость, обида и желание доказать что-то вылились в один яростный топот ногой по льду. И лёд ответил.       Тихий, зловещий хруст, похожий на смех, раздался прямо под его ступнёй. Лесли замер, глаза округлились от ужаса. Он увидел, как от его ноги, будто паутина, побежали трещины — тонкие, чёрные, живущие своей жизнью. Он поднял взгляд и встретился глазами с Виастисом. В глазах кузена не было уже ни насмешки, ни злости. Там был чистый, животный страх.       — Не двигайся, сейчас я… — начал Виас, протягивая руку.       Но было поздно. Раздался страшный, рвущий уши треск, словно само озеро разозлилось на дерзких детей и вскрикнуло от ярости. Лёд под Лесли провалился, и мир превратился в ледяной мрак, воду в лёгких и оглушительную тишину, нарушаемую лишь бульканьем пузырей.       — ЛЕСЛИ!       Этот крик пробился даже сквозь толщу воды. Виастис, не думая ни секунды, прыгнул в зияющую чёрную полынью следом.       Холод. Он был таким, что обжигал, как пламя. Вода, чистая-пречистая, казалась враждебной, безжизненной пустотой. Виастис метнул взгляд по сторонам. Никого. Паника сжала его горло тугой петлёй. И тогда он увидел внизу — маленькое, белое пятнышко, безвольно падающее в синеву, будто сорванный лепесток.       Его собственное тело вспыхнуло. Не яростным пожаром гнева, а мягким, золотистым теплом — инстинктивным, защитным пламенем полуфеникса, которое он ещё не умел как следует контролировать. Оно согревало воду вокруг, создавая пузырьки пара. Он рванул вниз, как стрела, протягивая руки. Вода сопротивлялась, но огонь пробивал путь.       Его пальцы наткнулись на что-то шелковистое — волосы Лесли, разметавшиеся, как белые водоросли. Он ухватился за одежду, почувствовав под тканью хрупкую ключицу, и изо всех сил потянул к себе.       Младший кузен был без сознания. Глаза закрыты, длинные белые ресницы прилипли к щекам. Рот приоткрыт, выпуская тихий поток пузырьков — последний. В этом лице не было ни дерзости, ни страха. Была только хрупкая, ледяная беззащитность, которая ударила Виастиса сильнее любого кулака отца.       Он прижал холодное, обмякшее тельце к своей горячей груди, обвив его руками, и оттолкнулся ото дна. Пламя вокруг них сгустилось, превратившись в сияющий шар. Они понеслись вверх, к серебряной поверхности льда, и там, где огонь касался преграды, лёд не ломался — он таял, с тихим шипением расступаясь перед ними, как перед чем-то священным.       Они вывалились на снежную твердь. Виастис, тяжело дыша, откашлялся от ледяной воды. Его руки тряслись. Он не отпускал Лесли.       — Эй, ты! Эй, Лесли, — его голос дрожал. Он растерянно тряс кузена за плечо. — Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Что я натворил?       Разум, замороженный страхом, заработал с опозданием. Он сбросил с себя мокрый плащ и накрыл им Лесли. Потом, не найдя лучшего способа, лег сверху, прижимаясь всем своим телом, пытаясь передать ему своё тепло, свой огонь. Он чувствовал, как холод от той хрупкой плоти проникает сквозь его одежду, и это было страшнее любой стужи.       — Какой же ты идиот, — прошептал он в мокрые белые волосы, и его голос сорвался.       Грубость была лишь ширмой для нахлынувшего, незнакомого чувства — острой, режущей ответственности и такого страха потерять, которого он никогда не знал. Он наклонился и быстро, почти неловко, прикоснулся губами к посиневшим, холодным губам Лесли. Не поцелуй. Искусственное дыхание. Инстинктивный жест спасения, смешанный с чем-то ещё, чего он не понимал.       — Быстрее очнись! — он шлёпнул его по щеке, совсем не сильно, больше для самоуспокоения.       Лесли вздрогнул. Из его горла вырвался хриплый, мучительный звук, и он закашлялся, выплёвывая ледяную воду. Глаза открылись — сначала мутные, невидящие, потом сфокусировались на лице Виастиса, склонившемся над ним.       Виастис отшатнулся, вдруг осознав всю странность их позы. Он выдохнул так глубоко, словно не знал, что нимфы не тонут насмерть от пары глотков воды. Он спас его. Не отец, не стражники — он. И в этот миг, глядя в испуганные, но живые глаза Лесли, он почувствовал не триумф, а огромную, всепоглощающую усталость и странную, щемящую нежность, которую тут же попытался задавить.       — Никогда больше не бей ногой по льду, дурак, — буркнул он, отворачиваясь, чтобы скрыть дрожь в руках и странную влагу в собственных глазах. — И давай, пошли отсюда. Пока нас не увидели.       Но в том, как он потом, уже на твёрдой земле, всё ещё не отпускал руку Лесли, ведя его домой, и как Лесли, всё ещё кашляя, не пытался её вырвать, уже была заложена та самая связь — ядовитая, болезненная, спасительная и разрушительная, как трещина во льду, которая спасла и чуть не погубила их обоих одновременно.

***

      Перед Лесли клубилось существо из живой тени с горящими багровыми углями вместо глаз. Оно издавало низкое, довольное урчание — голос Морригана, наконец-то расправившего крылья в чужой плоти.       Но прежде чем тень ринулась в атаку, Лесли сделал шаг вперёд. Не в боевую стойку. Он просто протянул руку, открытую ладонь направленную в ту точку, где должен был быть центр груди чудовища.       — Виастис, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой внутренней убеждённости, что эхо пробежало по пустой крыше. — Настал мой черёд вытаскивать тебя из-подо льда. Помнишь?       В ответ существо издало ужасающий, нечеловеческий вопль — визг раздираемого металла, смешанный с хрипом тысячи глоток. Оно не атаковало. Оно начало биться в конвульсиях. Чернеющие руки вцепились в свои же волосы и дернули так, что послышался треск. Кулаки со всей силы били по собственному лицу, по груди. Тело подскакивало и дёргалось, как марионетка, у которой дерутся за верёвки два кукловода.       И в этом хаосе Лесли увидел просвет. На мгновение, между ударами, взгляд существа поймал его. И в глубине багровых углей мелькнуло знакомое, обезумевшее от боли и ужаса оливковое пятно — глаз Виастиса.       Не думая, Лесли рванулся вперёд. Его бледная рука впилась не в тень, а в запястье под ней — то самое, что было ещё отчасти плотью, хоть и чернеющей. Он почувствовал под пальцами бьющуюся в истерике жилу. И рывком, используя всю свою силу, притянул это бьющееся существо к себе.       Он обхватил его и обнял. Прижал трясущееся, искажённое тело к своей груди, игнорируя леденящий холод и запах смерти, который от него исходил.       — Я не знаю, что с тобой происходит, — он говорил прямо в то место, где должно было быть ухо, его голос дрожал, но не от страха, а от яростного сострадания. — Но я намерен вернуть тебя, воскресить в глазах народа, даже если мне самому сейчас никто не верит. Мы закончим войну. Мы исправим всё. Мы начнём всё с начала, Виастис. С самого начала. Пожалуйста. Приди в себя!       Тварь в его объятиях взвыла с новой силой — но теперь в этом звуке была не только боль, а бешеная, животная ярость. Морриган, почувствовав угрозу своему контролю из-за этой вспышки человечности, ответил самой примитивной атакой.       Воспользовавшись моментом близости, чёрные конечности со змеиной ловкостью скрутили руку Лесли за спину. Нечеловеческая сила повалила его на холодный камень крыши. Лесли вскрикнул, боль пронзила плечо. А сверху на него навалилась вся тяжесть тела Виастиса, но это была тяжесть камня, земли, давящая, неумолимая.       — Прекрати! Отпусти! — его голос сорвался на визг, когда чёрные пальцы впились в одежду и разорвали её, как паутину. Холодный ночной воздух обжёг кожу. — Мне больно!       «Какой же я идиот… Это было так опрометчиво…» — пронеслось в голове, залитой адреналином и ужасом. Он задыхался под этой тяжестью, сдерживая новые вопли. Страх сжал горло ледяной рукой.       — Ах, бедненький, бедненький принц! — залепетало существо. — Так хотел спасти своего кузена! Но ради чего? Ради того, чтобы он спас твоё королевство?! — Раздался истошный зловещий смех. — Лицемер! Лицемер! Не нужно Виастису никакое спасение! Знаешь, что ему нужно?! Вот это!       Почерневшее тело Виастиса с силой вторглось в омегу. Лесли стиснул зубы, чувствуя, как член больно впивается в него. Он не чувствовал кузена. Внутри было пусто, холодно и чужеродно. Тот, кто сейчас двигался в нём, даже не притворялся Виастисом. Это была просто плоть, использующая другую плоть. Настоящий акт осквернения. Грубое, жестокое проникновение, лишённое даже намёка на страсть. Лишь желание унизить, сломать, доказать власть. Боль была острой, раздирающей. Это была настоящая казнь.       Лесли взвыл, выгнулся и содрогнулся под тяжестью утопающего в скверне альфы. Боль была резкая и внезапная. Но это было лишь цветочками по сравнению с тем, что Лесли почувствовал, когда тело в нём начало движение. Существо с неимоверной силой вдавливалось в омегу, словно желая оставить в нём свою печать, наложить клеймо. Оно страшно гоготало, не унимаясь ни на мгновение.       И в самый пик этого немого крика, когда Лесли уже почти отпустил сознание, тело над ним замерло.       Из его горла, вернее, из горла Виастиса, вырвался шипящий, раздвоенный голос. Первая фраза — сдавленная, полная невероятного усилия и ярости:       — Какого чёрта ты вообще делаешь?!       Пауза. А затем второй голос — плавный, насмешливый, сладкий, отвечающий самому себе:       — Делаю то, о чём ты вожделеешь. Разве нет? Ведь вожделеешь же? Только об этом и думаешь. — И следом безумный, визгливый хохот, сотрясающий общее тело.       Первый голос, голос Виастиса, заскрежетал:       — Кто дал тебе право ковыряться в моей голове и брать контроль над моим телом?! Ты… Мерзкое создание. Я убью тебя!       — Кто дал право?! Ты! Ты сам впустил меня! Ты этого захотел!!!       И тело начало бунтовать против самого себя. Виастис с титаническим усилием оторвался от Лесли и отшвырнул его прочь, как ненужный хлам. Лесли, полуголый, в синяках, откатился к парапету, хватая ртом воздух.       А на середине крыши Виастис начал бить себя. Не символически. Со всей дури. Кулак обрушивался на собственное лицо, хрустели кости. Другая рука вцепилась в горло и сдавила, синева поползла по чернеющей коже. Он душил самого себя.       — Ты что, с ума сошёл?! — прохрипел Лесли, не в силах оторвать взгляда от этого жуткого самобичевания.       Но Виастис не отвечал. Он перешёл к груди. Он бил кулаком в самый её центр, в ту самую чёрную дыру, с глухими, влажными звуками, будто долбился в гнилое дерево. И с каждым ударом его тело сгибалось сильнее, а изо рта вытекала чёрная субстанция.       — Поздно сопротивляться! Надо было думать раньше! Теперь ты мо-о-ой! Мой! Мой! — безумно вопил Морриган срывающимся голосом. — Во имя чего ты сопротивляешься?! Ради своего любимого кузенчика, который раздвинул ноги перед сатиром?! Ха-ха-ха-а! Ты никому не нужен, кроме меня!!! Хватит! Хватит!!!       Из его рта хлынула густая, пульсирующая, живая смола — концентрированная сущность Морригана. Она не капала. Её рвало наружу, будто тело отторгало чудовищного паразита. Виастис упал на четвереньки, блюя потоками тьмы, которые шипели и дымились на камне. Он поднял голову. Его лицо было избито в кровь, один глаз заплыл, но второй — его собственный, оливковый — смотрел с таким беспредельным отвращением и ненавистью, что воздух зарядился статикой. Он зарычал, выхватил с пояса клинок, занёс его над головой, чтобы покончить с этим, но…       Но тварь внутри была сильнее. Живая, быстрая, отвратительно юркая. Вторая рука, управляемая Морриганом, выбила оружие, и оно с шумом отлетело куда-то в угол. Затем эта же рука ухватилась за горло. Виастис свалился с ног, захрипел и вцепился в руку на шее, отчаянно пытаясь спастись от удушения.       В голове раздалось непреклонное: «Довольно!»       Альфа закатил глаза, кашлянул последний раз и замер. Всё его тело окончательно покрылось скверной. Даже крылья, которые непокорно пылали во мраке, зажглись неестественным чёрным огнём.       На крыше воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием двух существ. Виастис, окончательно потерявший контроль над своим телом, душой и волей, сидел на коленях в луже скверны. Лесли, дрожа от шока и боли, смотрел на него.       Чёрная фигура на середине крыши дрогнула. Затем — медленно, с хрустом, будто кости вправлялись обратно в суставы, — Виастис поднялся. Нет. Уже не Виастис.       Существо выпрямилось во весь рост, отряхнулось и повертело головой, разминая шею. Треск позвонков прозвучал в тишине, как выстрел. На его лице, всё ещё хранящем черты кузена, расплылась широкая, неестественная улыбка — слишком широкая, растянутая до ушей, как у куклы, которую дёргают за нитки.       — Ну наконец-то, — прошептал Морриган его голосом, но с другими интонациями — плавными, вкрадчивыми, маслянистыми. — А то запарился я. И так тесно и душно.       Он потянулся с явным, почти сладострастным удовольствием, и его крылья — теперь не золотисто-огненные, а чёрные, как смола, с багровыми прожилками — расправились за спиной, заслоняя звёзды.       — А этот… — он хлопнул себя ладонью по груди, по тому месту, где всё ещё пульсировала чёрная дыра, — устроил истерику. Но ничего. Я его приструню. — Он подмигнул Лесли, и этот жест был настолько чужим, настолько не-Виастисовым, что у омеги по спине пробежали мурашки.       И затем Морриган двинулся вперёд, напевая. Тихо, неразборчиво, но мелодия была странной — не похожей на колыбельные Эха или боевые песни Дионисии. Она напоминала завывание ветра над полем боя, скрежет мечей и предсмертный хрип, превращённые в музыку.       — Н-не подходи! — Лесли вскочил на ноги, пошатываясь. Его туника висела клочьями, бок болел, плечо ныло. Но он отступил на шаг. Потом на другой. А затем развернулся и побежал. Не к люку — слишком далеко. Вдоль парапета, к западной башне, где был запасной выход.       — Ах, какой резвый! — крикнул ему вслед Морриган, даже не ускоряясь. Его голос звучал весело, почти ласково. — Куда же делся твой настрой, маленький принц? Ещё минуту назад ты обещал спасти его. Обнимал, увещевал, чуть ли не в любви клялся! А теперь — бежать? Нехорошо. Нечестно.       Лесли не услышал шагов, не почувствовал приближения. Чёрная тень просто материализовалась перед ним из ниоткуда, отрезая путь к башне. Крылья Морригана бесшумно сложились за спиной.       Лесли вскрикнул от неожиданности, попытался затормозить, но ноги скользнули по холодным камням, и он рухнул на спину, больно ударившись копчиком. Ладони инстинктивно выставились вперёд, как будто эта жалкая преграда могла что-то остановить.       — Осторожнее, — усмехнулся Морриган, наклоняясь над ним. Его лицо, лицо Виастиса, но с чужим выражением, оказалось в нескольких дюймах от лица Лесли. Дыхание пахло гарью, пеплом и медью. — Так и шею свернуть недолго.       Рука — чёрная, с неестественно длинными пальцами — метнулась вперёд. Пальцы вцепились в белые волосы Лесли у самого корня, сжались в кулак.       Лесли закричал. Не от страха — от резкой, обжигающей боли, когда его приподняли над землёй за волосы. Он повис, болтая ногами в воздухе, и судорожно вцепился обеими руками в запястье Морригана, пытаясь ослабить хватку, перехватить, хоть что-то сделать с этой нечеловеческой силой. Но пальцы только скользили по гладкой, холодной, как лёд, коже.       — Отпусти! — выдавил он, и голос сорвался на хрип. Слёзы выступили на глазах не от слабости — от чистой физической невозможности терпеть эту боль.       Морриган поднёс его ближе, рассматривая, как диковинную вещь на ярмарке.       — Знаешь, — сказал он задумчиво, и в его тоне проскользнула странная, почти человеческая нотка, — я с огромным удовольствием разорвал бы тебя на части. Прямо сейчас. Здесь. Мокрого места бы не оставил. — Он склонил голову, и его улыбка стала шире, обнажая два ряда идеально белых зубов.       Лесли, раскачиваясь в воздухе, с трудом сфокусировал взгляд.       — Ви… Виастис? — прошептал он.       — О, нет-нет, — Морриган покачал головой, и его движение было плавным, почти нежным, что делало картину ещё более жуткой. — Уже нет. Виастис не хочет этого. Он же так тебя лю-ю-юбит, — протянул он с притворной жалостью, — Мне за него обидно.       — Ты… ты кто? — выдохнул Лесли, чувствуя, как сознание начинает плыть от боли и напряжения. Пальцы, вцепившиеся в запястье Морригана, дрожали. — Что ты такое?       Морриган замер. Его жёлтые зрачки, сияющие из чужого лица, сузились. А потом он рассмеялся — тихо, раскатисто, смакуя момент.       — Ах, какие мы неосведомлённые, — пропел он. — Принц, наследник престола, а даже не знает, с кем имеет дело. — Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Лесли. Его шёпот был горячим, липким, как патока, и таким же тошнотворно-сладким. — Я — Морриган. Божество войны. Ясновидец. Птица, что каркает на поле боя перед пиром. Я — крик умирающего, последний вздох проигравшего, хруст костей под копытами победителя. Я был там при рождении этого мира и буду там, когда он сгорит. Я — не просто слуга войны. Я — сама война, воплощённая в тени и перьях.       Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Лесли. Глаза омеги расширились от ужаса.       — Божество? — прошептал Лесли.       — Вот именно, — Морриган удовлетворённо кивнул. — Не какая-то там мелкая нимфа с цветочками. Не полуфеникс, который не знает, хочет он быть добрым или злым. И уж точно не король сатиров с дырявыми штанами. Я — древнее. Я — вечное. Я — голодное.       Он дёрнул Лесли за волосы, заставляя того вскрикнуть снова, и прижал его к себе, так что их лица оказались в паре дюймов.       — И знаешь что, Лесли? — продолжил он, и его голос стал вдруг тихим, почти интимным. — Ты не заслуживаешь тех чувств, которые он к тебе испытывает. Ни капли.       Лесли замер.       — У него был только ты, — шипел Морриган, и его глаза горели всё ярче, — и эти его дурацкие чувства к тебе, которых он стыдился. Нет, он и сейчас стыдится. Он готов был сжечь весь мир, лишь бы ты посмотрел на него без отвращения. А ты? Ты отдался первому встречному альфе, потому что тебе нужен был трон! Трон, Лесли!       Он отпустил волосы — резко, разжав пальцы. Лесли рухнул на каменные плиты, больно ударившись коленями и локтями. Воздух со свистом вырвался из лёгких.       — Он был готов отказаться от всего ради тебя, — Морриган смотрел на него сверху вниз, и его лицо, лицо Виастиса, исказила гримаса отвращения и горечи. — А ты выбрал войну. Месть. Корону. Всё, что угодно, лишь бы не смотреть на него. И теперь, когда он сломлен, когда он ничей — ты решил его «спасать»? Не потому ли, что без его огня тебе не справиться?! — Он сплюнул на камни рядом с лицом Лесли. Тьма, чёрная и тягучая, зашипела, разъедая камень. — Поздно, принц. Ты сильно опоздал. Он теперь мой.       Морриган выпрямился, заслоняя собой звёзды.       — И я не отпущу его. Никогда.       Лесли лежал на холодном камне, вдыхая запах гари и собственной крови, и смотрел в жёлтые глаза над собой. В его разноцветных глазах больше не было страха.       Морриган усмехнулся, развернулся на пятках и зашагал прочь, напевая ту же жуткую мелодию. Шаги его были лёгкими, почти танцующими. Чёрные крылья волочились по камням, оставляя за ним дымящийся след.       — Зачем он тебе? — голос Лесли прозвучал хрипло, сорванно. — Зачем тебе Виастис? Ты говорил про голод, про войну… Но если ты божество, если ты вечен — почему ты заперся в нём, как в клетке?       Морриган остановился. Не обернулся. Стоял неподвижно, и его чёрные крылья медленно колыхались на ночном ветру, как знамёна над полем битвы.       — Хороший вопрос, — сказал он наконец. В его голосе не было насмешки. Только странная, почти философская задумчивость. — Ты умнее, чем я думал, принц. Или, может быть, просто отчаяннее.       Он медленно повернулся. Жёлтые глаза смотрели на Лесли с высоты, но в их взгляде не было прежней игривой жестокости. Было что-то почти человеческое.       — Ты хочешь знать, зачем мне… — он кивнул на собственное тело, — это надломленное, выжженное, безумное существо?       — Хочу, — твёрдо сказал Лесли. Пальцы его впились в камни, но голос не дрогнул.       Морриган сделал шаг назад. Потом ещё один. Он приближался медленно, но решительно. Он опустился на корточки напротив Лесли, так что их лица оказались на одном уровне. Расстояние между ними было не больше вытянутой руки.       — Потому что он — мой истинный, — сказал Морриган тихо.       Лесли замер.       — Что?       — Что слышал, — голос божества стал ниже, почти шёпотом. — Он — моя истинная пара. Альфа, предназначенный мне самой судьбой, древними законами, которые старше твоих нимфийских жрецов и старше даже самого Эха. — Морриган безрадостно усмехнулся. — Забавно, правда? Я — воплощение войны, хаоса, смерти. А судьба решила подарить мне… любовь.       Лесли смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. В голове не укладывалось. Это чудовище, эта тень, этот голод — и Виастис? Изнасилованный, сломленный, потерявший всё Виастис?       — Ты лжёшь, — выдохнул он.       — Хотел бы я лгать, — Морриган покачал головой. — Было бы проще. Я прожил дольше, чем твоя цивилизация. Я видел, как рождаются и умирают боги, как рассыпаются в прах империи, как высыхают моря. И за всё это время — ни одного истинного. Ни одного существа, которое могло бы заставить меня чувствовать себя… неполноценно. — Он провёл рукой по лицу Виастиса, и этот жест выглядел почти нежным, почти ласковым. — А потом появился он. Выжженный. Пустой. Ненавидящий весь мир — и самого себя в первую очередь. Идеальный сосуд. Идеальный… партнёр.       — Ты называешь это партнёрством? — Лесли чувствовал, как гнев поднимается в груди, перекрывая боль, перекрывая страх. — Ты запер его в собственном теле! Ты насилуешь его волю, его разум, его… его душу!       — А что мне оставалось? — Морриган резко подался вперёд, и его лицо оказалось в дюйме от лица Лесли. Багровые глаза горели, как угли. — Попросить? Уговорить? Прийти с цветами и признаться в любви, как какой-нибудь сатир с дырявыми штанами? — Он презрительно скривился. — Я — война, Лесли. Я не умею иначе. Я беру. Я подчиняю. Я наполняю пустоту собой, потому что иначе эта пустота сожрёт меня самого.       Он отстранился, выпрямился во весь рост. Его крылья взметнулись за спиной, закрывая половину неба.       — И знаешь, что самое смешное? — продолжил он, и в его голосе зазвучала горькая, почти истеричная нота. — Я чувствую себя уязвимым. Понимаешь? Меня — древнее божество, воплощение войны, страх королей и падение империй — делает уязвимым этот жалкий, сломленный полуфеникс.       Лесли медленно поднялся на ноги. Его трясло, но он заставил себя стоять прямо, не отводить взгляда.       — Почему? — спросил он. — Потому что он — твоя пара?       — Потому что он может меня убить, — просто ответил Морриган. — Вернее, его смерть может меня убить.       Тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, замер, услышав эти слова.       — Но вы же… вы же оба бессмертны, — возразил Лесли, но в его голосе уже не было уверенности.       — В этом мире нет ничего вечного, — перебил Морриган. Он посмотрел на свои чёрные ладони. — Жизни истинных связаны. Я, который видел рождение мира, могу исчезнуть из-за одного альфы с разбитым сердцем.       — И поэтому ты захватил его, держишь под боком, — тихо сказал Лесли. — Поэтому сломал его волю, поэтому залил его тьмой. Ты не хочешь его. Ты просто… боишься за свою жизнь.       Морриган медленно кивнул.       — Боюсь, — признал он. — Впервые за тысячелетия я боюсь. Не смерти — смерти нет для таких, как я. Есть только… небытие. Исчезновение. Тишина. — Он усмехнулся, и усмешка его была кривой, почти жалкой. — Забавно, правда? Бог войны боится тишины.       Лесли молчал. Он смотрел на это существо — на чужую сущность, захватившую тело его кузена, — и пытался переварить услышанное.       — Ты рассказал мне всё это, — сказал он наконец. — Зачем? Почему ты не убил меня сразу? Почему не заставил замолчать навсегда?       Морриган посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.       — Потому что мне не нужно тебя убивать, — сказал он. — Нимфы всё равно падут. Ваш король умирает, ваша армия разбита, враги на подходе, ваш престол держится на соплях и детских мечтах о мести. Келпи сметут Эхо с лица земли, а сатиры… — он усмехнулся, — сатиры будут следующими. Они слишком долго прятались за своей земляной магией и пьяными песнями. Но земля не вечна. И вино кончается.       Он повернулся к краю крыши, вглядываясь в темноту, где внизу тускло мерцали огни спящего города.       — А ты, принц, — продолжил он, не оборачиваясь, — ты даже не сможешь им помочь. Ты будешь метаться между долгом, страхом и своей странной привязанностью к этому сатиру, который привёл тебя к гибели. Ты будешь винить себя. Ты будешь плакать. Ты будешь проклинать тот день, когда решил, что брак с чужим спасёт твоё королевство.       — Откуда ты знаешь? — выдохнул Лесли.       — Я вижу, — Морриган обернулся, и в его жёлтых глазах отразились языки пламени, которых не было вокруг. — Я вижу грядущее, принц. Не всё — но достаточно, чтобы знать: вам не победить. Твоему народу не победить. Война окончится так, как я захочу. Не тогда, когда падёт последний воин, а тогда, когда я насыщусь.       Он сделал шаг к краю крыши. Ещё один. Чёрные крылья расправились, готовые к полёту.       — Поэтому я и рассказал тебе правду, — бросил он через плечо. — Потому что ты — никто. Твои слова — пустой звук. Твоя сила — капля в океане моей тьмы. Даже если ты побежишь сейчас к своим жрецам, к своим воинам, к этому своему сатиру — что ты им скажешь? Что божество войны призналось в страхе? Что Виастис — мой истинный? — Он рассмеялся, и смех его был похож на карканье ворона над свежей могилой. — Они назовут тебя безумцем. Или предателем. Или и тем, и другим сразу.       Он шагнул в пустоту. Чёрные крылья взметнулись, поймали ветер.       Лесли стоял, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он хотел что-то сказать — проклясть, ударить, броситься вперёд, — но слова застревали в горле.       — Прощай, Лесли, — донеслось уже с высоты. — Наслаждайся последними днями своего…       — Стоять!       Голос капитана стражи прозвучал с противоположного конца крыши — резкий, злой, пропитанный адреналином. За его спиной маячили ещё трое стражников с обнажёнными мечами. А рядом, тяжело дыша после быстрого подъёма, стоял Амфитрит.       Жрец не произнёс ни слова. Он смотрел на чёрную фигуру у края крыши, и его лицо, обычно румяное от выпитого вина, было белым, как мел. Глаза расширились, руки, сжимающие посох, дрожали.       Одного взгляда ему хватило.       — Виастис! — капитан сделал шаг вперёд, меч сверкнул в свете звёзд. — Вы арестованы за государственную измену, убийство верховного жреца Галенея и…       — О-о-о, — протянул Морриган, медленно поворачиваясь к говорившему. Его улыбка стала шире, но в ней появилось новое выражение — скука. — Какие гости…       — …и за пособничество врагу, — капитан договорил, хотя его голос уже не звучал так уверенно. Он видел, что перед ним не совсем тот, кого он знал. Но долг есть долг.       — Милый, — Морриган наклонил голову, и в его тоне проскользнуло что-то почти ласковое, отчего у стражников по спине побежали мурашки. — Я не твой Виастис. Разве ты не видишь?       Амфитрит наконец нашёл голос. Он шагнул вперёд, заслоняя собой капитана.       — Уходи, — сказал жрец тихо, но твёрдо.       — Амфитрит! — ахнул Лесли. — Но… Виастис…       — Убирайся с нашей земли! — повторил жрец, жестом приказывая принцу замолчать. — И не возвращайся. — Он поднял посох, и на его навершии вспыхнул тусклый, золотистый свет. — Пока мы не заставили тебя пожалеть о том, что ты сунул сюда свой клюв.       Морриган посмотрел на него. Долго. Пристально. И вдруг рассмеялся — искренне, почти весело, как будто услышал хорошую шутку.       — А ты смелый, старик, — сказал он. — Для смертного. Жаль, что одной смелости тебе не хватит, чтобы защитить вашу землю.       Амфитрит побледнел ещё сильнее, но не отступил.       — Убирайся, — повторил он.       — Ухожу, ухожу, — Морриган театрально развёл руками.       Он шагнул в пустоту. Чёрные крылья взметнулись, поймали ветер.       — Скоро увидимся, — крикнул он уже с высоты, и голос его звенел над крышами Эха, как набат.       И тень растворилась в ночи, оставив после себя лишь запах гари, несколько чёрных перьев, медленно падающих на камни, и давящую тишину.       Капитан опустил меч. Оглянулся на Амфитрита.       — Что это было? — спросил он. — Это ведь был не Виастис?       Амфитрит не ответил. Он медленно подошёл к Лесли и опустился рядом на колени, не обращая внимания на боль в старых суставах. Осторожно положил руку на плечо принца.       — Ваше высочество, — тихо сказал он. — Вы целы? Вы слышите меня?       Лесли поднял голову. Его разноцветные глаза были сухими, но пустыми, как выгоревшее поле.       — Я слышу, — сказал он. Голос его был хриплым, чужим. — Мне нужно… мне нужно встать.       Стражники подхватили Лесли под руки, подняли. Принц пошатнулся, но устоял. Посмотрел в ту сторону, где исчезла чёрная тень. Потом перевёл взгляд на Амфитрита.       — Он сказал, что келпи скоро будут здесь, — Лесли говорил отрывисто, будто выплёвывал слова. — Что нимфы падут. А потом сатиры.       Амфитрит молчал. Капитан переглянулся со своими людьми.       — Что будем делать, ваше высочество? — спросил он.       Лесли посмотрел на свои руки — грязные, в ссадинах, в чужой чёрной пыли. Сжал их в кулаки.       — Готовиться к войне, — сказал он. — Настоящей. Прямо здесь, в Эхо.       Он поднял голову к небу, где уже не было ни тени, ни звёзд — только низкие, тяжёлые тучи, обещающие бурю.       — Ты слышал о нём? Знаешь, кто такой Морриган?       — Разумеется, — хмыкнул старик.       — Расскажи. Я хочу знать о нём всё. Что он, откуда, чего боится. Всё.       Амфитрит медленно кивнул.       — Это займёт время.       — У нас его нет, — отрезал Лесли, делая шаг к люку. Но остановился. Обернулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — Чёрт. Кирш ушёл. Сказал, что ему нужно в Дионисию. А я даже не предупредил его о Морригане. Он не знает, что эта тень здесь…       Он замолчал, провёл рукой по лицу, стирая не то пыль, не то усталость.       — Надо послать гонца. Или…       — Ваше высочество, — голос Амфитрита прозвучал тихо, почти виновато.       Лесли поднял голову. Жрец смотрел на него с выражением, которое принц никогда раньше не видел на этом вечно пьяноватом, добродушном лице. Стыд. Настоящий, неуютный стыд.       — Что? — насторожился Лесли.       — Ваш жених… — Амфитрит запнулся, кашлянул. — Кирш. Он не ушёл в Дионисию.       — Как это не ушёл? — Лесли нахмурился.       — Его задержали, — тихо сказал капитан стражи.       Лесли медленно повернулся к нему. Его разноцветные глаза сузились.       — Что?       Капитан выпрямился, но его голос дрогнул под этим взглядом.       — Дворяне, ваше высочество. И старшие чиновники. Узнав, что жених принца — сатир, да ещё и король сатиров… они пришли к жрецам. Требовали допросить его. Выяснить, с какой целью он проник в Эхо, не готовит ли вторжение, не шпион ли он… — капитан сглотнул. — Совет постановил задержать чужеземца для опроса. До выяснения обстоятельств.       — И вы… — голос Лесли стал тихим, опасным, — вы подчинились? Вы арестовали моего жениха? По чьему приказу?       — По общему решению совета, — подал голос Амфитрит. Он стоял, опустив голову, и его пальцы нервно теребили край мантии. — Мы с Метидом были против. Но остальные… они напомнили нам о законах. О том, что любой чужеземец, проникший в Эхо без разрешения, подлежит допросу. О том, что сатир — враг по крови. О том, что… — он вздохнул, — что ты ещё не коронован, Лесли. Галеней мёртв. И пока Петра жив, но не может править, совет имеет право…       — Совет имеет право, — перебил Лесли, и его голос вдруг сорвался на крик, — Совет не имеет никакого права поступать так без моего ведома!!!       Он шагнул вперёд, и стражники инстинктивно отшатнулись. Даже капитан побледнел.       — Вы арестовали его, — Лесли говорил теперь почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Вы арестовали единственного союзника, который у нас есть. Единственного, чьи воины могут помочь нам против келпи и этой твари, которая только что улетела с нашей крыши, прихватив с собой нашего сильнейшего воина. Вы… — он запнулся, зажмурился, пытаясь унять дрожь в руках. — Вы хоть понимаете, что натворили?       — Мы действовали по закону, — тихо сказал капитан.       — Закону?! — Лесли распахнул глаза. — Какому закону? Закону, который говорит, что враг моего врага — всё ещё враг? Или закону, который предписывает нам умирать в гордом одиночестве, потому что мы слишком благородны, чтобы принять помощь от тех, кто не похож на нас?       Он резко развернулся к Амфитриту.       — Где он?       — В комнате для допросов, — ответил жрец. — Не беспокойся. Его не били, не пытали.       — Он пробыл там всё это время? — Лесли пошатнулся, будто от удара. — Пока мы здесь… пока эта птица…       Он не договорил. Схватился за голову, сжал белые волосы в кулаках.       — Какой идиотизм, — прошептал он. — Какой позорный, самоубийственный идиотизм.       — Ваше высочество, — капитан сделал шаг вперёд, его голос звучал неуверенно, но настойчиво. — Даже если он союзник, даже если он ваш истинный… формальности нужно соблюсти. Допрос, выяснение обстоятельств, присяга… это займёт всего несколько дней.       — Несколько дней, — повторил Лесли, и в его голосе не было ничего, кроме ледяной усталости. — У нас нет нескольких дней, капитан. Вы слышали, что сказала эта тварь? Келпи на подходе. Петра умирает. Мой кузен, ваш главнокомандующий, превратился в сосуд для божества войны. И вы хотите тратить несколько дней на то, чтобы допросить единственное существо, которое предложило нам помощь без всяких условий?       Он посмотрел на капитана. Потом на Амфитрита. Потом на стражников, которые стояли, опустив глаза, и не смели поднять взгляд.       — Отпустите его, — сказал Лесли. — Немедленно.       — Но, ваше высочество, совет…       — Мне плевать на совет! — Лесли шагнул к капитану, и тот невольно попятился. — Ты слышишь? Плевать. Если они хотят судить кого-то — пусть судят меня. За то, что я доверился не тому, кому следовало. За то, что я выбрал союзника, а не очередного врага. За то, что я пытаюсь спасти своё королевство, пока эти напыщенные индюки в совете думают о формальностях!       Он развернулся и зашагал к люку, даже не оглядываясь.       — Я сам пойду и выпущу его, — бросил он через плечо. — А вы, — он на миг замер, обернулся, и его разноцветные глаза полыхнули таким холодным огнём, что капитан вытянулся по струнке, — вы будете ждать меня в главном зале. Все. Совет, чиновники, стража. Я хочу видеть лица тех, кто решил, что сейчас — самое подходящее время для допросов.       — Ваше высочество, уже ночь, — робко заметил Амфитрит. — Может быть, завтра…       — У нас нет завтра, — отрезал Лесли. — Ты сам это знаешь. У нас нет завтра уже давно. Мы просто делали вид, что оно есть.       И он скрылся в темноте люка, оставив на крыше ошарашенных стражников, бледного как смерть Амфитрита и капитана, который всё ещё сжимал в руке бесполезный меч.

***

      Факелы на стенах коридора горели тускло, бросая пляшущие тени на каменные плиты. Лесли бежал, не разбирая дороги, — туфли скользили по полу, дыхание срывалось, разорванная туника хлопала по бёдрам.       Он не чувствовал ни холода, ни боли в уставших ногах. В голове крутилась только одна мысль: быстрее, быстрее, быстрее.       Стражник у двери в камеру попытался преградить путь, но Лесли даже не взглянул на него. Процедил сквозь зубы:       — Отойди.       Голос был таким, что стражник отшатнулся и вжался в стену, даже не подумав спорить.       Дверь была тяжёлой. Лесли дёрнул засов, толкнул створку — и едва не упал внутрь, переступив через порог.       В помещении было темно. Только лучик света из коридора падал на пол, выхватывая из мрака рога и копыта.       — Кирш, — выдохнул Лесли, и его голос сорвался.       Сатир покорно сидел на стуле. Его руки не были связаны. Рога — один целый, другой сломанный тускло мерцали в полумраке. Он услышал шаги и повернул голову.       — Лесли? — голос был хриплым, усталым. — Ты чего… — он замолчал, разглядывая принца.       В тусклом свете стало видно: туника висит клочьями, белые волосы растрёпаны, на щеке — грязь, а может, и кровь. Лесли стоял на пороге, тяжело дыша, и его разноцветные глаза блестели.       — Что случилось? — Кирш приподнялся. — Лесли, ты… ты в порядке?       Лесли не ответил. Он сорвался с места — рванул вперёд, не глядя под ноги, споткнулся о собственную тунику, упал на колени прямо перед Киршем, а потом просто бросился ему на шею.       — Лесли? — Кирш растерялся. Его руки обняли в ответ. Он прижался щекой к белым волосам, чувствуя, как они пахнут дымом и гарью. — Эй, тихо, тихо…       Лесли плакал. Не просто всхлипывал — рыдал, уткнувшись лицом в плечо сатира, цепляясь пальцами за его одежду, будто боялся, что тот исчезнет. Его тело сотрясала крупная дрожь.       Кирш молчал и просто сидел, прижимаясь щекой к макушке Лесли. Он ждал, пока поток слёз иссякнет сам.       — Виастис… — наконец выдавил Лесли, не поднимая головы. Голос его был глухим, скомканным. — Он там был. На крыше. Морриган. Эта тварь… внутри него.       Кирш напрягся. Всё его тело сделалось жёстким, как струна.       — Морриган? — переспросил он тихо.       — Он захватил Виаса, — Лесли поднял голову, и в его мокрых глазах плескался ужас, который он пытался загнать обратно, но не мог. — Он… он говорил со мной. Держал за волосы, угрожал, говорил, что нимфы падут, а за ними — сатиры. Он сказал, что Виастис — его истинный.       Кирш смотрел на него, и его лицо медленно серело.       — Истинный? — повторил он. — У божества войны?       — Да. Он боится, что если Виастис умрёт, то и он исчезнет. Поэтому он не выпускает его. Держит в клетке из тьмы, — Лесли говорил быстро, спотыкаясь, будто боялся, что не успеет сказать всё. — Он знал про Эллиотта. Сказал, что келпи скоро будут здесь. Что мы не победим.       Кирш молчал несколько долгих секунд. Потом выдохнул — тяжело, с хрипом.       — Я видел его, — сказал он. — С Эллиоттом, когда мы гуляли по городу. В тот вечер, на дне рождения… Мы с ним вышли. Прости… Морриган сидел на крыше и смотрел на нас… Я знал, что это дурной знак.       — Почему ты не рассказал мне о нём? — Лесли отстранился, и в его голосе прозвучала не злость, а растерянность. — Почему…       — А что бы изменилось, если бы я сказал? — Кирш усмехнулся, криво и безрадостно.       Он помолчал. Потом добавил тише:       — Ладно, прости. Ты прав. Я должен был предупредить.       Лесли покачал головой. Слёзы ещё не высохли на его щеках, но он уже пытался взять себя в руки — вытирал лицо дрожащими пальцами, дышал глубоко, сбивчиво.       — Сейчас будет собрание, — сказал он. — Совет. Они хотят тебя судить.       — Судить? — Кирш поднял бровь. — За что же?       — За то, что ты сатир. За то, что проник в Эхо. За то, что… — Лесли махнул рукой, — не знаю. За всё сразу! Они арестовали тебя без моего ведома, — пробормотал он. — Пока я был на крыше, пока эта тварь… они уже сидели и решали твою судьбу. А ты здесь. В темноте. Один.       — Лесли, — тихо позвал Кирш.       — Я не мог прийти раньше. Я не знал.       — Лесли.       — Если бы я знал, что они…       — Лесли!       Кирш дёрнулся, схватил Лесли за плечи и заставил посмотреть на себя.       — Успокойся, — сказал он.       — Я не могу, — выдохнул Лесли. — Мне было так страшно…       — Успокойся, — повторил он и провёл большим пальцем по щеке Лесли, стирая влажную дорожку.       Лесли смотрел на него — в эти винные глаза, такие спокойные, такие тёплые, такие настоящие. И вдруг понял, что больше не может ждать. Не может думать. Не может быть принцем, стратегом, наследником.       Он рванулся вперёд и впился губами в губы Кирша.       Поцелуй был голодным, отчаянным, полным всего, что не высказать словами — страха, благодарности, злости, облегчения. Лесли вцепился пальцами в ворот сатира, притягивая его ближе, ближе, будто хотел забраться внутрь, спрятаться от всего этого кошмара.       Кирш опешил на секунду — а потом ответил.       Он обхватил Лесли за талию, прижал к себе, не обращая внимания на то, что рог сломан, что он только что узнал о божестве войны, которое обещает смерть его народа. Сейчас было только это: горячие губы, сбитое дыхание, дрожащие руки, которые вцепились в него, как в последнюю опору.       Они целовались долго. Так долго, что Лесли перестал чувствовать, где кончается он и начинается Кирш. Где боль, где страх, где надежда.       Когда они наконец оторвались друг от друга, Лесли уткнулся лбом в лоб сатира и закрыл глаза.       — Спасибо, — прошептал он.       — За что? — голос Кирша был низким, чуть хриплым.       — За то, что нашёл меня.       Кирш усмехнулся — тепло, устало. Лесли открыл глаза. В них больше не было отчаяния. Была решимость.       — Пойдём. Нас ждут. — Лесли поднялся, протянул руку, помогая сатиру встать. — Я им всё скажу. Всё, что думаю. О тебе. О совете. Об их дурацких законах. — Он помолчал, а потом добавил тише: — И о Морригане. Пусть знают и трясутся.       Кирш посмотрел на него — на этого взъерошенного, заплаканного, но не сломленного принца — и медленно кивнул.       — Идём, — сказал он. — Идём, Лесли.       Они вышли из помещения, оставив позади темноту и сырость. Впереди был главный зал. И совет. И битва, которая только начиналась.