Спецпаек

      Джеймс просыпается от того, что Коммандер Стивен Г. Роджерс проводит крепкими тёплыми пальцами по его волосам. До этого Джеймс на сто процентов спал и не вздрагивает только потому, что прежде всего он замечает прикосновение, и отличную кровать, и реально классные подушки.       А потом он вспоминает, где находится.       — Врблех? — спрашивает Джеймс, его кожа кажется горячей и мягкой на ощупь, и Стив смеётся.       Джеймс поворачивается на месте, где он лежал почти зарывшись лицом в подушки, и щурится, глядя на глыбу солнечного сияния, которая смотрит на него сверху вниз, а потом вздрагивает с такой силой, что ему вроде как становится больно дышать. На мгновение он встретился глазами с кем-то, кого он никогда раньше не видел.       — Ой, извини, — серьёзно говорит Роджерс, — извини, я не подумал, что ты так сильно отреагируешь.       Джеймс моргает, глядя на него, потом опирается на руки и садится, чтобы получше рассмотреть его.       — Сколько времени я проспал? — спрашивает он, лишь наполовину в шутку.       У Роджерса на лице русая поросль, в которой в определённых, симметричных местах пробивается седина, потому что ну разумеется, но это практически уже настоящая борода. Ещё на нём только его серые спортивные штаны, но это Джеймс может игнорировать минутку или шесть.       — Всего одну ночь, — говорит ему Роджерс. — Это происходит, если я не побреюсь.       Джеймс чувствует, как его глаза вылазят на лоб.       — Как долго ты не брился? — спрашивает он.       — Весь день и всю ночь, — отвечает Роджерс, — но потом я сходил на пробежку, а потом позавтракал. А потом я приготовил поздний завтрак для тебя.       Джеймс замечает, что на тумбочке стоит поднос, полный еды, и, ладно, да, чёрт побери, Джеймс не собирается от этого отказываться.       — Извини, что запаниковал, — говорит он, и Роджерс жестом предлагает ему устроиться поудобнее.       — Всё нормально, — Роджерс ставит поднос на ноги Джеймсу, — я понимаю.       Джеймс уже открыл было рот, чтобы пошутить, как это стрёмно — проснуться и подумать, что прошла неделя или типа того, но потом он вспоминает, с кем разговаривает, вспоминает, что мягкое «я понимаю» — это не бессмысленная дежурная фраза.       К тому же, там бекон!       Роджерс начинает перемещаться по комнате — он не сидит с ним на кровати, но остаётся поблизости. Он уходит в ванную и возвращается чисто выбритым, он роется на полках, на минуту или две уходит в гардеробную. Он одевается, он уходит и возвращается снова — он явно занятой человек. Джеймс размышляет, насколько правильной может оказаться его первоначальная оценка занятости Роджерса.       Когда Роджерс возвращается, он приносит тарелку холодной пиццы. Джеймс ему совсем не завидует. У него на подносе вафли, бекон, яичница, сосиски, круассаны, бейгл с лососем и сливочным сыром, булочка, в которой, как ему кажется, пармезан и зелень...       И свежий кофе на тумбочке рядом с чем-то, что, вероятно, является коктейлем «мимоза». Джеймс не особо их любит — он не фанат апельсинового сока или шампанского — но он скорее всего всё равно его выпьет. Потому что ему теперь можно, прежде всего, но ещё и потому, что Роджерс каким-то образом для него это добыл.       — Где ты всё это достал? — спрашивает Джеймс, и Роджерс смотрит на него.       — В башне полно мест с едой, — отвечает он, — в следующий раз я что-нибудь испеку.       Джеймс близок к обмороку.       — Ты умеешь печь? — говорит он.       — Я умею много чего, — отвечает Роджерс, — я весьма самодостаточный.       Джеймс щурится, притворяясь раздражённым его сарказмом, но его рот полон, так что он ничего не говорит, пока его рот не остаётся пустым, и примерно тогда же Роджерс откусывает кусок чёрствого теста, холодного соуса и затвердевшего сыра.       — Наслаждаешься обедом? — спрашивает Джеймс, и Роджерс приподнимает одну идеальную бровь, глядя на него.       — Это только закуска, — отвечает он. — Моё основное блюдо ещё не закончило завтракать.       Джеймс смеётся так внезапно, что ему приходится спустя секунду прикрыть рот рукой. Роджерс притворяется, будто не в восторге, но Джеймс видит, как на его лице пробивается улыбка.       Он почти закончил есть, когда придумывает, что ещё спросить:       — Если у тебя так растёт борода, почему у тебя нет волос на груди?       — Честно? — говорит Роджерс. — Понятия не имею.

***

      Когда Джеймс заканчивает завтрак, а также то, что они оба решили считать «десертом», он принимает душ ещё раз. Для него в ванной лежит полотенце, и стоит куда больше разных бутылочек, чем в прошлый раз, и Джеймс разрывается между тем, попробовать ли новые или воспользоваться тем же, что в прошлый раз. В прошлый раз была только одна бутылочка, значит, это должно быть то, чем пользуется сам Роджерс. Но что если новые маленькие бутылочки чем-то важны?       Он снова пользуется тем же, чем Роджерс. Если у него когда-нибудь появится необходимость воспользоваться душем «в следующий раз», тогда он спросит.       У раковины лежит зубная щётка, всё ещё в упаковке, и бритва, и он пользуется обеими, а потом поворачивается, раздумывая, что делать дальше, когда замечает висящий на внутренней стороне двери халат. Это не халат Роджерса, потому что вчера он видел его на нём, и халат был белым.       Этот халат серый, и ткань больше похожа на флис, чем на махровую, настолько он пушистый. На одном отвороте вышиты большие буквы, и он короче — похоже, что либо он сделан для кого-то, кто сантиметров на 20 ниже Роджерса, либо будет выглядеть почти непристойно на человеке ростом с Роджерса. В любом случае, халат дизайнерский, а он тут гость.       Это скорее всего принадлежит Роджерсу — верх от домашнего костюма или типа того. А тот халат, что был на нём вчера, наверное, запасной.       Он высовывает голову из ванной и замечает белый махровый халат на спинке одного из стульев, поэтому его он и надевает, будучи не уверен в том, где именно его одежда. На этот раз она не лежит в углу, аккуратно свернутая, так что ему нужно будет спросить и про это.       Он идёт в гостиную, подол толстого белого халата покачивается у его лодыжек, и Роджерс поворачивается к нему с улыбкой, которая тут же чуть угасает. Он отводит глаза в сторону, потом снова смотрит на Джеймса.       — Серый не твой цвет? — спрашивает он, и Джеймс чувствует, как его брови ползут вверх.       — Я думал, это твой, — говорит он.       Роджерс осматривает его с ног до головы, и Джеймсу хочется прикрыться, хоть он уже и одет. Глаза Роджерса очень, очень пронзительные. Они синие, как у самого Джеймса, но это не какой-то особый оттенок синего. Они не похожи на небо или море, или воспоминания о лете, они просто синие, но в них столько всего скрыто — столько ума, внимания, опыта и решимости. Они могли бы быть скучно-серыми, и это бы ничего не изменило — Джеймс всё равно чувствовал бы этот взгляд на себе так, словно он прожигает дыры в его одежде и способен сосчитать все поры на его коже.       — Мой надет на тебе, — замечает он, и это не звучит как обвинение или упрёк.       Это просто, открыто — нейтральный тон с единственным значением, и всё равно Джеймс почти чувствует, что должен снять халат.       — Я могу дать тебе передохнуть, — взгляд Роджерса неподвижен, он не моргает, глядя на него, — или мы можем повторить ещё раз.       — Ээ, — Джеймс сейчас вообще не способен на красноречие, — я, ээ, я... может чуть попозже?       — Конечно, — Роджерс не сводит с него глаз ещё минуту.       Когда он наконец отводит взгляд, это ощущается, словно между ними разорвали физически ощутимую нить, — Джеймс инстинктивно почти отшатывается назад. И ему действительно нужно передохнуть. Ему двадцать один год, но Роджерс сверхчеловек, а Джеймс завтра планирует быть в состоянии ходить.       Но это соблазнительно — на самом деле соблазнительно, куда более соблазнительно, чем всё остальное, что может сейчас прийти ему в голову. И если Роджерс вдруг вздумает спросить, уверен ли он, Джеймс сомневается, что решимость ему не изменит.       Роджерс иначе одет сегодня, полностью, вместо того, чтобы тусоваться в одних штанах. На нём всего лишь джинсы и майка, но и в этом он выглядит потрясающе. Над ним раньше подшучивали в сети, из-за того, как сидит его одежда. Таблоиды и блоги любителей драмы не успокаивались на тему отсутствия у него стиля, смеялись над тем, что он, казалось, не в состоянии покупать одежду нужного размера.       Как только Джеймс дорос до того, чтобы это читать, он возненавидел их, независимо от того, считал ли он, что они правы или нет. Прежде всего, если Стив Роджерс не знал, как одеваться в двадцать первом веке, живя в новом мире с новыми технологиями и утратив всех, кого он знал, какое, чёрт побери, право имели озлобленные, бестактные зеваки и подлецы что-то вякать, пользуясь анонимностью своих экранов компьютеров и защитой подпевал, сидящих в уютных кабинетах?       И, возможно, изначально всё так и было.       Разумеется, это и вопрос практичности — никто не собирается выходить на пробежку в брюках клёш и накидке, к примеру. Кашемировый комбинезончик — не самый фантастически удачный вариант для сражения с роботами-убийцами, вот вам ещё пример. Но появляться в вечерних телепередачах в вызывающих повышенное слюноотделение идеально подогнанных костюмах высокого качества или «ненароком» показываться на митингах, посвящённых определённым проблемам, которым явно не помешает побольше внимания общественности, в футболке, которая облегает, как вторая кожа, с хвостом из папарацци, привлечённых именно этим?       Стив Роджерс был признан одним из лучших тактиков в истории. Джеймс никогда не мог понять, почему люди ожидали, что это как-то изменится.       Сейчас, однако, они не на митинге и не на телевидении, они не пытаются поднять рейтинги или продать фото, на этом не заработать денег. Что означает, что Роджерс, сидящий на одном краю дивана и читающий самую-что-ни-на-есть-настоящую газету, устроил своего рода шоу исключительно для одного Джеймса.       И разве от этого не захватывает дух?       Потому что это точно соски Роджерса проглядывают сквозь ткань.       — Холодно? — спрашивает Джеймс, и Роджерс даже не поднимает глаз от газеты.       — Нет, — отвечает он, тоном, который предполагает, что он точно знает, почему Джеймс его об этом спрашивает. — Хочешь, я включу Netflix?       Джеймс кивает, настороженно следя за Роджерсом, как антилопа могла бы следить за гепардом. Точно так же, он знает, что у него нет ни малейшего шанса, если Роджерс решит включить обаяние (он вообще его выключает хоть иногда?).       Стив просит Джарвиса сделать это, потому что ну конечно, и Джеймс видит маленькую иконку с подписью «Джеймс», его собственный доступ, уже настроенный для него к аккаунту Роджерса.       — Смотри, что хочешь, — говорит Стив.       — Можно, я сперва возьму кофе? — спрашивает Джеймс, и тогда Стив переводит глаза на него.       — Разумеется? — отвечает он. — Пицца тоже осталась, если хочешь подогреть себе.       И спустя пять минут, когда Джеймс усаживается с кофе и тарелкой чуть тёплой пиццы — плюс кофе для Роджерса, за что Джеймс получает маленькую благодарную улыбку, — он уже знает, что хочет посмотреть.       — Я примерно на середине сезона «Сверхчеловека» , — он смотрит на Роджерса, ожидая подтверждения.       — Я слышал про него, — говорит тот, — я видел рекламу на Таймс-сквер.       Джеймс кивает:       — Супергерои утратили свои силы, — говорит он.       — Ммм, им всегда хорошо удавались злободневные темы. Полагаю, сейчас всё так и есть.       Ненадолго наступает тишина, Роджерс, кажется, погружается в какие-то воспоминания. Но потом он слегка встряхивает головой.       — Смотри конечно, — говорит он, — что хочешь.       И Джеймс устраивается поудобнее и смотрит несколько серий «Сверхчеловека», которые через проектор показываются на стене гостиной. Он слишком много знает про этот сериал, как и все, кто за ним следит, что означает, никто даже не пытается притворяться, что в сериале не показывают изначальных Мстителей.

***

      Примерно к середине первой серии, которую смотрит Джеймс, Роджерс меняет газету на планшет и начинает что-то читать. Он приподнимает одну руку в направлении Джеймса, и у того уходит секунда, чтобы понять, что Роджерс хочет обнимашек. Джеймс пододвигается ближе, как только осознает это. Так что Роджерс читает свою книгу, а Джеймс смотрит свой сериал, четыре серии подряд, после чего решает бросить.       (Это сразу после серии про Брайана и Бьорна, когда заставка следующей серии показывается в чёрно-белом. Все, кто фанатеет от Итана, персонажа, который ранее мог путешествовать во времени, знают, что чёрно-белые серии показывают его воспоминания о прошлом.       Почему-то Джеймсу кажется, что смотреть это было бы не особо удачной идеей.)       Он собирается спросить, можно ли ему попросить Джарвиса поставить что-нибудь другое, когда Роджерс заговаривает сам.       — Не знаю, как ты себя чувствуешь, — он прижимается губами к макушке Джеймса, от его дыхания тепло до самого затылка, — но я подумал, что ты, возможно, захочешь пересесть.       Джеймс закусывает губу, когда рука Роджерса, невинно обхватившая его за талию полтора часа тому назад, напрягается, притягивая его поближе. Джеймс снова очень чётко ощущает, как мало на нём одежды.       — Где моя одежда? — интересуется он.       Хватка Роджерса слегка ослабевает.       — Я... отдал её в стирку, — говорит он, — она всё ещё в башне, разумеется. Если хочешь, я могу послать за ней сейчас.       — Просто спросил, — Джеймс поворачивается на месте, поднимает ноги на диван и придвигается ближе.       Роджерс берёт его за одну руку, помогает не потерять равновесие, когда он встаёт на колени, а оттуда ему только одна дорога — и это на колени к Роджерсу. И Джеймс садится верхом, ставит колени по обеим сторонам мощных бёдер Роджерса, а тот притягивает его ближе, прижимает растущую эрекцию Джеймса к своему низу живота.       — Ммм, — бормочет Роджерс, и звук отзывается эхом по телу Джеймса, а потом одна рука Роджерса оказывается на его заднице, другая на затылке, и они целуются.       Джеймс немедленно открывает рот, стонет, неспособный контролировать себя, — у Роджерса хорошо получаются многие вещи, в том числе и это, и он целуется так, словно одновременно у него есть всё время на свете и не осталось времени вообще. Джеймс ощущает каждую каплю отчаянного, сильного желания, скрытую в этом, но Роджерс не даёт ему ускориться, медленно гладит по спине, поворачивая его голову то в одну сторону, то в другую.       В какой-то момент он отрывается от его губ и оттягивает голову Джеймса назад за волосы — не сильно, но настойчиво, — покрывая поцелуями горло Джеймса, как только он открывает его. Джеймс просто упирается руками в тёплую ткань на крепких мускулах груди Роджерса и закрывает глаза, улыбается.       Вздох Джеймса превращается в смешок, он опускает одну руку и трогает его через джинсы. Джеймс даже не помнит, когда в последний раз он с кем-то целовался на диване вот так, но Роджерс явно получает удовольствие — а ещё у него это очень хорошо получается, — и ему даже не холодно, хотя он и покрывается мурашками в следующий раз, когда кончики пальцев Роджерса скользят вдоль его позвоночника.       Руки Роджерса обхватывают его плотнее, сильные и тёплые, и Роджерс целует его снова.       Проходит ещё пара секунд, прежде чем Роджерс позволяет ему снова откинуть голову, а потом он убирает одну руку и вдруг раздаётся глухой стук, который Джеймс чувствует всем телом, и ему кажется, что он падает.       Он вскрикивает, отодвигаясь, хотя Роджерс крепко его держит, и он похож на кота, который стырил сметанки, ленивая улыбка снова на его губах, таких розовых и влажных, глаза полуоткрыты.       — Спинка откидывается, — пульс Джеймса постепенно снова замедляется, — точно.       Роджерс только посмеивается, притягивает Джеймса снова к себе, и теперь они почти лежат на удлинившемся сидении с наклоненной спинкой. Это почти как сидеть на нём верхом, и у Джеймса полностью встаёт от мысли об этом. Не то чтобы он мог это скрыть — халат и так особо ничего не маскировал, а теперь, когда опускает взгляд вниз, он видит, как его член приподнимает махровую ткань.       Роджерс тоже опускает глаза, негромко смеётся, и звучит это так, словно он абсолютно восхищён, и одним пальцем он отодвигает полу халата в сторону.       — Смотрится смешно, — говорит Джеймс, когда его член выглядывает наружу.       — Ммм, — Роджерс проводит по нижней стороне члена подушечкой одного пальца.       Это напоминает Джеймсу, будто он щекочет подбородок маленькому зверьку.       — Ты смешной, — говорит он.       — О, несомненно, — соглашается Роджерс.       Он выглядит совершенно недостаточно растрёпанным, и поэтому Джеймс погружает пальцы в волосы Роджерса, что, как оказывается, совершенно верное решение.       Улыбка Роджерса застывает, его ресницы трепещут, и он стонет, глубоким гортанным звуком. Джеймс массирует кончиками пальцев, и Роджерс оставляет в покое его член, обеими руками обхватывает его голову и целует на этот раз так, словно они оба могут просто растаять в подушках.       Джеймс сдвигается ещё немного вперед, так что его волосы свисают вокруг них, а Роджерс полностью вытягивается под ним. Кончики его пальцев обнаруживают колючий участок в волосах Роджерса, и в одно невероятно серьёзное мгновение он осознает, что Роджерс может и быстро заживает, но его волосы немного отстают. Он ощупывает более короткую полоску в волосах Роджерса, кроме которой больше ничего не напоминает о его серьёзной травме головы.       — Эй, — шепчет Джеймс, когда Роджерс снова начинает целовать его в шею, огромные ручищи скользят по всему его телу, — погоди.       Роджерс повинуется, отодвигается и смотрит на него, обводит всего взглядом, проверяет, всё ли в порядке.       — Нет, у меня всё хорошо, — отвечает Джеймс на вопрос, который Роджерс не озвучил.       — Согласен, — говорит Роджерс, и Джеймс фыркает.       — Удачно подлизался, — заверяет его Джеймс, — но на этот раз я хочу всё сделать сам.       Роджерс смотрит на него так, словно на какое-то время он заговорил на другом языке.       — Не хочешь ещё раз повторить? — говорит он, и Джеймс улыбается, прикусывает нижнюю губу, как люди делают только в кино, и изо все сил старается посмотреть на Роджерса из-под ресниц.       — Я сказал, — повторяет он, одной рукой нажимая на грудь Роджерса, хотя тот и не пытается сесть. Но Джеймс опускает другую руку на живот Роджерса, находит и сжимает пальцами толстый, наполовину твёрдый член, лежащий вдоль линии, где бедро Роджерса встречается с его торсом, покрытый джинсовой тканью, которая абсолютно никак не скрывает его очертания. — На этот раз я хочу всё сделать сам.       Всё поведение Роджерса меняется, его руки замирают на теле Джеймса, его пальцы подрагивают. Он выглядит куда серьёзнее, намного менее уверенным, и Джеймс думает, не перешёл ли он какую-то границу.       — Я, — Роджерс слегка качает головой, — ты... тебе не обязательно это делать.       Джеймс этого не ожидал.       — Я знаю, — говорит он, — в смысле, я хочу, но если тебе нужна причина, то считай это типа я сделал себе перерыв.       Роджерс только пялится на него, очевидно думая одновременно миллион и ещё одну мысль и не находя в себе силы озвучить ни одну из них.       — Ладно, — он расстёгивает ширинку Роджерса, более не рассусоливая.       — Это... — говорит Роджерс, но Джеймс больше об этом не задумывается.       Если Роджерс хочет, чтобы он остановился, если бы Роджерс захотел, чтобы он остановился, — это было бы несложно осуществить.       Джеймс смотрел видео, в которых Капитан Америка ударом ноги отбрасывает небольшие машины посреди напряжённой схватки. «Несложно» не то слово — у Джеймса не было бы никаких шансов.       Роджерс всё ещё смотрит на его лицо, всё ещё пялится, сведя брови и сжав губы, но Джеймс достаёт его член из джинсов, дважды проводит по нему рукой, и кажется, что он нашёл какой-то волшебный выключатель.       Глаза Роджерса закрываются, ресницы трепещут, рот чуть приоткрывается на тишайшем, самом сексуальном стоне, что Джеймс когда-либо от кого-либо слышал (ладно, его мнение предвзято, и у него не настолько большой опыт, но чёрт побери). Ему кажется, что Роджерс поднимает подбородок, но на самом деле его голова просто откидывается назад.       — Ты был напряжён, да? — спрашивает Джеймс, а потом Роджерс так заметно расслабляется и утопает в кресле, что Джеймс опускается вместе с ним сантиметров на восемь, почти словно его тело начало расходиться по швам. — Господи, ты реально был напряжён.       Роджерс выглядит так, словно кто-то открыл его клетку или расшнуровал его корсет, или что-то типа того — его грудная клетка гигантская, когда она так расправляется — и Джеймс его просто поглаживает, тщательно, уверенно и медленно, наблюдает за тем, как начинает оттягиваться крайняя плоть, когда он твердеет под пальцами Джеймса, улыбается, когда его пальцы сжимаются и разжимаются, когда его руки приподнимаются и снова падают.       — Хмммммм, — вообще он выглядит так, словно вот-вот заснёт.       Джеймс во всех смыслах потрясен — он видел парней, которые реально быстро заводятся, видел таких, что сразу же начинают помогать, но это выглядит так, словно Роджерс хочет, чтобы это продлилось целый день. Джеймс чуть посмеивается, и брови Роджерса ползут вверх, глаза приоткрываются.       Он не то чтобы улыбается, но его выражение куда менее зажатое, а его тело практически превратилось в жидкость.       Джеймс тянет за край майки Роджерса, заворачивает его и как следует общупывает его пресс, твёрдый, бугристый и четко обрисованный — Джеймс с нетерпением ждёт, когда сможет заставить Роджерса обкончать его целиком. Роджерс позволяет ему сдвинуть ткань, и Джеймс думает, насколько продлится его везение, если он слегка обнаглеет.       Он задирает майку ещё выше, и ещё, пока не доходит до мышц груди Роджерса, а потом он останавливается, зажимает нижнюю губу между зубами, проводит кончиками пальцев по всем бугоркам, чтобы потратить ещё пару секунд, но задирает майку ещё больше, чуть выше.       Он открывает изгиб грудных мышц Роджерса, гладит их снизу, наблюдает, как соски Роджерса темнеют и затвердевают, когда ткань скользит по ним, выше них, пока из-под складок не появляются его жетоны, и он обнажён целиком от ключиц до коротких, жёстких, золотистых завитков волос у основания его члена.       Джеймс не уверен, что делать дальше, но он и так зашёл далеко, член Роджерса твёрдый, и горячий, и тяжёлый, и толстый в его руке, и Джеймс не сможет сосать его под таким углом, — но и не уверен, что ему это прямо вот сейчас нужно делать. Ему нравится чувствовать его пальцами, нравится гладить его и смотреть, как отреагирует Роджерс, а тот следит за ним очень внимательно.       Его взгляд такой напряжённый, такой неподвижный, и Джеймс облизывает губы, чтобы увидеть, как глаза Роджерса проследят за движением его языка, сжимает пальцы, чтобы увидеть, как Роджерс сделает медленный глубокий вдох, а потом проводит костяшками пальцев вдоль нижнего изгиба одной грудной мышцы, переворачивает руку, поглаживая один сосок подушечкой большого пальца. Ресницы Роджерса трепещут при этом, его брови чуть сдвигаются, и тогда Джеймс снова начинает медленно-но-уверенно водить одной рукой по его члену, одновременно наклоняясь вперёд не отводя глаза от глаз Роджерса как можно дольше, и обхватывает губами этот сосок.       Роджерс не то чтобы шипит при этом, его рот открыт, но Джеймс точно может видеть больше зубов, точно слышит движение воздуха, когда он задыхается, точно ощущает движение тела Роджерса — его ноги раздвигаются чуть шире, бёдра лениво покачиваются вверх в следующий раз, когда рука Джеймса скользит вниз по его члену.       Джеймс не может удержаться, он улыбается, а Роджерс только перекатывает голову по плечам, потом приподнимает плечи, словно он не контролирует эти движения, его рот раскрывается шире. Джеймс вряд ли когда-либо видел нечто более сексуальное, и это Джеймс сделал так, чтобы это случилось!       Роджерс настолько тихий — Джеймс это уже заметил. Он издает звуки во время секса, если ему приходится напрягаться, и они разговаривали, но его голос всегда размеренный и зачастую негромкий. Он не производит меньшего впечатления из-за этого, но он стонет так тихо, что это воспринимается, как секрет, и Джеймс кладёт свободную руку на его другой сосок, ласкает его пальцами.       Голова Роджерса тут же снова откидывается назад, кажется, что он потягивается, как кот на солнышке, — Джеймс наверное никогда не был с кем-то, кому нравится расслабляться во время секса, и это прекрасная картина, пусть даже его угол обзора слегка ограничен.       — Эээ, мне... может потребоваться больше времени, — Роджерс звучит хрипловато, с придыханием.       Джеймс посмеивается ему в кожу, сжимает пальцы плотнее и приподнимает голову, только чтобы сказать:       — Я никуда не тороплюсь.

***

      Стив не знает, куда девать руки, — не ожидал таких ответных действий — но ему сложно думать из-за тумана, который обволакивает его мысли, когда все его нервные окончания словно поют. Для его тела странно ощущать боль в эти дни, но тем не менее он чувствует, как ноет у него в груди, каждая его клеточка напряжена до предела, словно магнитом притягиваясь к Джеймсу.       Стив осознаёт, даже когда думает об этом, как это нелепо, что нечто настолько простое и нечто настолько сексуальное ощущается таким образом. Кажется, всё его тело желало этого — не встречи, которая случилась месяц тому назад, не огромного количества секса, который у него был начиная со вчерашнего дня, но этого: рук Джеймса на его теле, губ Джеймса, близости Джеймса.       Ему приходит в голову, что думать так — ужасно эгоистично с его стороны, — это молодой человек в два раза его младше, теоретически менее опытный (хотя, учитывая насколько не впечатляет любовная жизнь Стива, не обязательно), усталый и перетрудившийся, и при этом пытающийся помочь Стиву перебиться ещё какое-то время, чтобы притормозить его идиотский неуправляемый паровоз либидо.       То, что Стив сидит вот так, словно это самая лучшая часть, — это реально, невероятно несправедливо.       Но ему от этого так хорошо, как было хорошо днём, когда Джеймс смотрел свой сериал и разделял с ним пространство и тепло тела, как было хорошо прошлой ночью, когда он спал рядом с кем-то тёплым, с кем-то, кто улыбался, когда он притягивал его поближе.       Из всего, что они сделали за прошедшие полтора дня, ничто его настолько не ошеломило, как вот это.       Его дыхание сбивается, пальцы сжимаются на диване — он хочет держаться, но он знает свою силу, и только когда Джеймс начинает покусывать его кожу, его рука автоматически поднимается и погружается в волосы Джеймса, чтобы удержать его на этом месте. Он не заставляет его силой, не прижимается вплотную, хотя его пальцы ноют от желания сделать это, он просто бережно придерживает голову Джеймса, вплетая пальцы в его всё ещё влажные волосы. Он приподнимает другую руку спустя минуту — он может быть осторожным даже в таком состоянии, он будет осторожен, пусть только Джеймс не останавливается, не уходит — и запускает пальцы под махровую ткань, просовывает их во впадинку под коленкой Джеймса, просто, чтобы закрепиться, чтобы его руки прикасались к Джеймсу.       Кажется, что для Джеймса это не в напряг, но Стив на самом деле не знает, в какой степени он играет роль, в какой степени просто хочет его ублажить. Если Джеймсу нужен перерыв, это нормально — может быть, он думал, что Стив не послушает его, если он просто скажет, может быть, он думал, что ему нужно как-то умаслить Стива. Ему не нравится то, что это значило бы тогда — не то, что, возможно, Джеймс ему не доверяет, а что, если он действительно не доверяет, то у него есть на это причина.       В тумане, заполнившем мозги Стива, это кажется логичным, — если Джеймс искренне считает, что Стив не послушает его, если он не даст что-то Стиву взамен, то кто-то когда-то заставил его так думать.       — Джеймс, — Стив слышит, как его собственное дыхание прерывается и пытается не содрогнуться вместе с ним.       — Ммм, — мурлыкает Джеймс ему в кожу, сжимает сильнее кулак, а пальцы его другой руки просто покоятся на теле Стива, словно они ничего особенного не делают, просто тихо сидят рядом.       Стив не уверен, как начать разговор на эту тему, но он точно хочет поговорить об этом в будущем, если Джеймс когда-либо снова это сделает, если Джеймсу опять понадобится перерыв. Если то, что происходит между ними, что бы это ни было, продлится достаточно долго, чтобы эта проблема возникла.

***

      Джеймсу очень даже неплохо сейчас. Он всего пару раз озвучивал это, нечто, в чём люди не всегда признаются, даже если тоже так считают, — суть в том, что он это любит. Не секс — разумеется, он любит секс. Ему двадцать один, и он наконец в состоянии в основном контролировать, когда и где у него возникает эрекция, и почти способен протянуть столько, сколько захочет. (А в тех случаях, когда нет... ну да ладно вам, это же Стив Роджерс.)       Ему нравится кончать с такой силой, что звенит в ушах, нравится, когда его качественно и жёстко трахают, нравится проводить часы обнявшись и нравятся взаимные мастурбации. Ему нравится всё от позы 69 до того, чтобы самому как следует засадить кому-то, но, чёрт побери, иногда в подобных моментах есть нечто особенное.       Есть что-то странно интимное в том, чтобы находиться так близко к другому человеку и заботиться о нём таким образом, нечто придающее силы в том, чтобы контролировать наслаждение другого, пусть даже он и думает только о том, как дать ещё больше. Суть в том, что ему нравится держать красивый член в руках, а у Роджерса он такой, нравится жар и твёрдость, нравится движение бархатной кожи и то, как его партнёр ведёт себя, когда Джеймс с ними ласков.       Роджерс постепенно заводится, Джеймс чувствует это в напряжении его мышц и скорости дыхания, в том, как подрагивают его пальцы в волосах Джеймса и вжимаются под коленку Джеймса.       Он негромко постанывает, глаз почти не открывает и отворачивает голову, когда его тело двигается, и Джеймс не останавливается, не прекращает работать ни рукой, ни ртом, пока не чувствует, что Роджерс на финишной прямой.       — О, — говорит он, и Джеймс смотрит, как он сводит брови, как открывается его рот, смотрит, как он снова отворачивает голову, так что Джеймсу видна только нижняя сторона его челюсти, а потом его спина выгибается ровно настолько, что Джеймсу приходится сдвинуться вместе с ним, его бёдра покачиваются под Джеймсом, и всё его тело покрывается мурашками, которые бегут из-под его задранной майки, под губами Джеймса и между пальцами, которые он прижимает к животу Роджерса.       Его пальцы выпускают ногу Джеймса, его голову, хотя и остаются в его волосах, и он говорит:       — О, о, — и кончает, заливая все пальцы Джеймса, при этом видно, как сокращается его пресс, когда он откидывает назад голову.       Он лежит молча и неподвижно ещё несколько мгновений, а потом его плечи вздрагивают и поворачиваются внутрь, его голова приподнимается, и потом ещё раз спустя секунду, его рот открывается, а глаза зажмуриваются.       Джеймс продолжает держать его в напряжении ещё пару секунд, пока Роджерс выпрямляется и скручивается ещё несколько раз, а потом он хоть и не хватает Джеймса за руку, чтобы остановить его, но выглядит так, словно вот-вот потянется за ней, так что Джеймс всё равно останавливается.       Роджерс тут же обмякает на сиденье, его ноги расслабляются под телом Джеймса, руки падают в стороны, он дышит глубоко и часто, и его глаза по-прежнему закрыты. Он чуть повёрнут в одну сторону и когда открывает глаза, то выглядит так, словно удивлён произошедшим.       Джеймс очень-очень доволен собой, а Роджерс ещё даже не потерял эрекцию.       — Хочешь ещё раз? — спрашивает он, и Роджерс хмурится, мотает головой.       Он снова погружает пальцы одной руки в волосы Джеймса и притягивает его к себе. Джеймс ожидает более глубокого поцелуя, чем получает — короткий, с закрытым ртом, — но это всё равно приятно, и спустя мгновение Роджерс снова расслабляется.       Как приятно, позволяет себе подумать Джеймс, что это всё благодаря ему.       Всё это, со Стивом Роджерсом? Да, Джеймс позволяет себе внутренне ликовать.

***

      Позже, когда Джеймс делает кофе, и Роджерс говорит ему, что он не должен чувствовать себя обязанным делать что-либо, что ему не хочется делать, Джеймс смотрит на него с подчёркнуто глупым выражением лица и спрашивает:       — Кто тебя обидел? — и Роджерс в ответ смотрит на него с непониманием. Джеймс чувствует, как слегка краснеет.       — Э, извини, это такая штука из Интернета, — объясняет он. — Эта... — он прочищает горло, — эта фраза подразумевает, что поведение кого-либо является непосредственным результатом имевшего негативные последствия взаимодействия с кем-то ещё. Но при использовании в подобном контексте это способ указать на то, что некое поведение является необычным.       Прекрати закапываться ещё глубже, подсказывает его мозг, но это было бы явно слишком просто. — Ну знаешь, типа «это так странно, что для этого должна быть причина.» Типа «я сперва налил в миску молока, а потом насыпал хлопья; парень, кто тебя обидел?» Эта... — ему снова приходится откашляться, — шутка о том, что на самом деле причины нет.       Джеймс целую вечность не ощущал себя настолько неловко. Да, действительно, Роджерс, возможно, и провёл в этом веке более пятнадцати лет, но он наверное не проводит свободное время в соцсетях. Он Мститель. Ему, вероятно, не до того, молодец, Джеймс.       Но странным тут оказывается то, что Роджерс просто смотрит на него пристально пару секунд, а потом говорит:       — Ясно. Спасибо, что объяснил, — и возвращается к своей книге.       На какой-то миг Джеймсу кажется, что он разозлил Роджерса своей болтовнёй, но всё может быть и ещё хуже. Потому что внезапно Джеймс осознаёт, что такой взгляд не может появиться без причины.       — Чем ты занимаешься в свободное время? — спрашивает спустя минуту Роджерс, и Джеймс откладывает эту информацию на потом.       Теперь спрашивать уже поздно, будет только неловко.       — Ээ, — запинается он вместо этого, — ну есть там Кони-Айленд или Статуя...       Роджерс смотрит на него — просто смотрит на него. Джеймс пытается съесть собственные губы, чтобы не засмеяться.       — Парень, мне сто восемь лет, — говорит он. — В этом городе нету ни одного уголка, что я б не видел сверху или снизу, так что как насчёт ты кинешь мне дерзить и ответишь на мой вопрос?       Джеймс широко улыбается.       — Не знаю, — он слегка пожимает плечами. — Сдаётся мне, у тебя отлично получается меня развлекать.       Оба могут включить бруклинскую манеру говорить. Но у Роджерса это лучше получается.       — О, не сомневайся, планов у меня куча на всё время, что ты будешь поблизости, — говорит он, — но на этой неделе мне кое-что нужно поделать, так что тебе будет жутко скучно, если ты решишь остаться.       Джеймс чувствует, как его покидает уверенность.       — Остаться? — переспрашивает он.       — Ну ты остался прошлой ночью, — отвечает Роджерс. — Ты мог бы остаться и сегодня, и завтра тоже, если согласен. Тогда в понедельник тебе не пришлось бы так рано вставать на работу.       Джеймс хмурится.       — Я... эээ....       Роджерс машет рукой.       — Не парься сейчас обо всём сразу, ты не в тюрьме Райкерс. Чем ты займёшься, если решишь остаться, а мне нужно будет выйти?       Джеймс хлопает глазами, глядя на него, размышляет. В основном, его удивила сама идея, что Роджерс позволит ему тусить в своих апартаментах без него. Разумеется, у него есть Джарвис в качестве системы безопасности, так что реального риска нет, но что если Джеймс опрокинет вазу или типа того?       — Ээ, — говорит Джеймс. — В основном буду сидеть в Интернете. Ну, знаешь, просто... почитаю новости, посмотрю фоточки, всё такое. Социальные сети.       — Точно, — Роджерс встаёт и идёт к нему. — YouBook и Tweeter и всё такое прочее.       — Я знаю, что ты шутишь, — замечает Джеймс, — но это причинило мне просто физическую боль.       Роджерс подходит к нему вплотную, и Джеймс поднимает на него глаза.       — У тебя всё ещё перерыв? — мурлыкает Роджерс, и Джеймс задумывается, улыбается, опуская голову.       — Думаю, что готов поработать, — отвечает он.       — Хмм, — Роджерс обнимает Джеймса. — Тогда давай я поцелую, где больно, и всё пройдёт.       Джеймс абсолютно не возражает.