Спецпаек

      Стив старается не ёрзать, пока лифт едет. Он хочет, в данный момент, получить всё и сразу. Его либидо ужасно, ненасытно настолько, что иногда Стив всё ещё этому удивляется, а потому он наполовину привык к тому, что желание часто вмешивается в его размышления.       Это не случается в сражениях — тогда у него другой настрой, ничто не должно мешать заданию. В том числе и ранение, порой.       Но в любое другое время — встречи, пресс-конференции, фотосъёмки, интервью на телевидении, когда он выносит мусор, готовит себе поесть, сидит на дежурстве и ждёт сигнала для сбора Мстителей — что угодно назовите, и во время этого мысли Стива будут блуждать в сторону секса.       Ему не надо много, чтобы завестись. Он может думать сугубо по делу, размышлять о том, как сформулировать фразу в отчёте или направляться к мусорке для пригодного для переработки или — буквально что угодно. А потом вдруг он начинает думать о руках в его волосах, или губах на его губах, или том, как сладко, легко скользит тёплая сухая кожа по тёплой сухой коже.       Он давно уже выяснил, что ему либо надо чаще трахаться, либо просто смириться с этим. Последнее предстало в качестве решения по умолчанию, а мастурбация позволила сгладить остроту. Но если, фигурально выражаясь, разбудить медведя от спячки, то проблема всегда возвращается, всегда обеспечивает удивительно мощный прилив желаний его тела.       На этот раз всё ещё хуже — он точно знает, как выглядит тело Джеймса, но целый месяц от него не было ни слуху ни духу. Если он раньше считал себя озабоченным, то по сравнению с его нынешним состоянием это были просто цветочки. Он быстро вспоминает, насколько далека от идеала эрекция, когда на тебе кожаные брюки, созданные для защиты от асфальтовой болезни на высокой скорости.       Там, как ни крути, вообще не так много свободного места.       Не способствует этому и то, что Джеймс стоит чуть впереди него, и в его обтягивающие джинсы упакована исключительно славная задница, которую Стив не будет щупать, а также не будет он и хватать Джеймса за талию и притягивать к себе, прижимать его всем телом к своему, чтобы его задница оказалась в изгибе бёдер Стива, и ещё он не будет задирать рубашку Джеймса, расстёгивать его джинсы...       — Ты уверен насчёт этого? — спрашивает он, потому что, разумеется, он остановится, если Джеймс попросит, но он реально предпочёл бы не останавливаться.       Джеймс не выглядит уверенным.       — А ты? — спрашивает он, пытаясь быть дерзким, и Стив приподнимает одну бровь, глядя на него.       Переносица Джеймса слегка розовеет, он облизывает губы, а потом тихонько смеётся, глядя в пол.       Благодаря прямому пути наверх, они очень быстро попадают на его этаж, но ему всё равно кажется, что слишком долго, и, когда они заходят внутрь, Стив закрывает за ними дверь и нависает над Джеймсом, потому что он знает, насколько это эффективно. Джеймс поворачивается, чтобы на него посмотреть, и обнаруживает, что ему нужно смотреть вверх, а Стив смотрит на него сверху вниз и подступает ближе, пока они не оказываются вплотную друг к другу.       — По назначению или для эстетики? — спрашивает он, и Джеймс хмурится, а потом...       — О! Нет, они... — он снимает очки, швыряет их на кресло, чтобы подтвердить это, и они слегка подскакивают на сидении.       — Хорошо, — говорит Стив, стягивая шапку с затылка Джеймса, только чтобы обнаружить под ней понтовый пучок волос.       Он его обожает.       — Иди сядь, — говорит Стив, указывая на диван одной рукой, а другой протягивая Джеймсу шапку куда-то в район живота, — посередине дивана.       Как только Джеймс берёт шапку в руки, Стив приподнимает его подбородок двумя пальцами и целует его, медленно, глубоко и жарко. Он вкладывает всё в этот поцелуй и чувствует, как что-то расслабляется у него в груди, и когда они отрываются друг от друга, он всё ещё придерживает пальцами подбородок Джеймса.       — Я пойду надену что-нибудь поудобнее, — говорит он, и нет никаких сомнений в том, что именно он имеет в виду, — что-то, что не скрипит, когда я хожу.       Джеймс посмеивается, опускает взгляд, и Стив уходит, чтобы на что-нибудь заменить кожаные брюки.       — Ты же оставишь водолазку? — спрашивает Джеймс, и Стив даже не поворачивается, когда отвечает.       — Теперь оставлю, если только к тому времени, как я вернусь, на тебе не будет больше этой полосатой фигни.       Он слышит, как Джеймс принимается избавляться от свитера задолго до того, как он выходит из комнаты.

***

      Джеймс стягивает свитер через голову и отбрасывает его в сторону, оставляя только кулон. Потом на секунду задумывается, что это не его квартира, что это жилище Коммандера Роджерса, и тогда он подбирает свитер и кладёт его на кресло вместе с очками, а поверх кладёт шапочку, потому что это не его спальня, это гостиная Коммандера Роджерса. Он думает, не остаться ли в ботинках — ему не было велено их снять — но тут светлая мебель и светлый ковёр, а ещё Джеймс не знает, какой у них план.       Он не хочет прерываться посреди чего-то крайне увлекательного, только чтобы снять ботинки.       Он ставит их у двери и снимает заодно и носки (потому что, ну серьёзно, из всех дней, надо было именно сегодня надеть разные носки) и запихивает их в ботинки. Потом он быстро усаживается обратно на диван.       Роджерсу не требуется много времени, чтобы вернуться, и теперь на нём свободные голубые джинсы, светлые, как его глаза. Джеймс не уверен, но, кажется, под ними на нём ничего нет, и он понимает, что заметил это только потому, что пялится на член Роджерса через джинсы. Когда он резко поднимает взгляд, Роджерс всё ещё идёт к нему, словно какая-то фантазия, длинные ноги выпрямлены, плечи отведены назад, глаза потемнели и блестят, но изгиб его губ говорит о том, что он заметил, куда был нацелен взгляд Джеймса.       — Я забыл, как хорошо ты выполняешь инструкции, — говорит он, проводя взглядом по телу Джеймса, и тот в полной мере ощущает собственную беззащитность, плюс много чего ещё.       Он чувствует, как начинает твердеть его член, облизывает губы и видит, как взгляд Роджерса двигается вверх, следя за движением.       — Вопросы есть? — спрашивает Роджерс, вытаскивая из карманов несколько пакетиков и выкладывая их на стол.       У Джеймса немедленно появляется один — и он чувствует себя идиотом из-за того, насколько быстро он возник, но Роджерс явно что-то замечает в его выражении.       — Спрашивай, — говорит он, — для этого дела нужно участие обоих, в чём проблема?       — Ты, — говорит Джеймс, — в Португалии было... в смысле, я видел в новостях...       Лицо Коммандера делает нечто необычное после этого, он не закатывает глаза или кидает на него жаркий взгляд, или что-то из того, что Джеймс уже привык видеть. Это что-то иное, нечто трудно уловимое.       — Джарвис, — говорит он, и его голос тоже другой — мягче, — каковы мои жизненные показатели, скажи, пожалуйста, если не считать сексуального возбуждения?       Джеймс чувствует, как его лицу становится чуть жарче, его грудь тихонько переполняет гордость. Он знает, что Коммандер находит его привлекательным — в этом вроде как весь смысл — но слышать, как он настолько небрежно об этом упоминает, почти мешает ему понять смысл собственно команды.       «Не считая сексуального возбуждения, ваши жизненные показатели находятся в норме соответственно вашим личным исходным параметрам. Согласно данным моего сканирования не осталось никаких следов черепно-мозговой или ушной травмы. Восстановление после ранений, полученных во время событий в Португалии, представляется почти завершённым, и ваши лечащие врачи более не запрещают физическую активность.»       — Спасибо, — отвечает Коммандер, глядя в упор на Джеймса.       — Всегда пожалуйста, Сэр, — говорит Джарвис.       — Ещё что-то или мы можем начать? — спрашивает Коммандер.       Джеймс облизывает губы.       — Первый для тебя? — говорит он.       Роджерс посмеивается, негромко, многозначительно и бархатно, без дальнейших замечаний пересекает комнату в направлении Джеймса и на мгновение возвышается над ним. Спустя пару секунд он наклоняется, одна рука на спинке дивана возле головы Джеймса, и целует его, другой рукой сжимая его член через джинсы.       Джеймс стонет, он ничего не может с этим поделать, но как следует насладиться этим ему не хватает времени. Когда до него доходит, что происходит, Роджерс уже стягивает его ниже на сиденье за пояс джинсов, так что его задница съезжает с дивана.       Роджерс суперсолдат, так что ему для этого не требуется почти буквально никаких усилий, а потом он целует шею Джеймса, его грудь, он наклоняется над ним, словно Джеймс именно там, где ему угодно.       — Посмотрим, — говорит он, и у Джеймса уходит пару секунд, чтобы вспомнить, о чём он вообще говорит, на какой вопрос отвечает.       А потом Роджерс расстёгивает ширинку Джеймса, захватывает мощными пальцами край одновременно джинсов и трусов и тянет. Он намного сильнее, чем Джеймс, и потому бёдра Джеймса приподнимаются над сиденьем дивана, пока Роджерс стягивает всю ткань с его задницы. Он бы смутился от того, как на свободе подпрыгивает его член, как дёргаются его ноги, и ему приходится ухватиться за диванные подушки, чтобы его не стянули на пол, но такой возможности ему не дают.       Пока Джеймс собирается спросить, как Роджерс его хочет, пока он надеется, что Роджерс скажет ему, куда двигаться или как встать, Роджерс опускается на колени, закидывает ноги Джеймса себе на плечи и принимается сосать.       Джеймс даже не успевает остановить звук, который вылетает из него, приглушить реакцию, которую из него вытягивают. Он вскрикивает, потому что не может себя контролировать, когда внезапный кинжал удовольствия наносит удар ему в живот. Его спина выгибается, а ноги сдвигаются, но Роджерс уже позаботился об этом — его голова между бёдер Джеймса, так что Джеймс никуда не денется.       — Господи, о боже мой, — Джеймс слышит собственный голос, а потом он только и может, что хвататься за подушки, за спинку дивана, за собственные ноги, он запускает обе руки себе в волосы.       Роджерс выпускает его изо рта с непристойным хлюпом, проводит по его члену раз, потом другой своей огромной ручищей, а потом поднимает на него взгляд.       — Ты можешь ко мне прикасаться, — говорит он и возвращается прямо к делу.       Джеймс не переживет этого.       Первые несколько секунд он не двигается, не особо осознав, что ему сказал Роджерс, а потом он едва способен что-то сделать, потому что он наполовину умирает со стыда от того, что это Коммандер перед ним на коленях. Что если Джеймс сделает ему больно, спрашивает последняя способная на функционирование частичка его мозга, что если Джеймс заставит его подавиться, или слишком сильно потянет за волосы, или...       Рациональные вопросы Джеймса вроде как смывает тёплой волной наслаждения, которая вздымается у него в крови, когда Роджерс сосет сильнее, и он чувствует, как отвисает его челюсть, чувствует мягкие пряди под своими пальцами раньше, чем осознает, что он делает руками, а потом Роджерс обхватывает бёдра Джеймса ладонями, чтобы тот не двигался, и Джеймс больше не может даже слегка передохнуть.       Он хватает ртом воздух и стонет так, что это звучит почти жалобно, но Роджерс и не думает останавливаться, пока Джеймс сражается с собственным телом, которое пытается понять, что же, чёрт возьми, происходит.       У Роджерса так хорошо дома, и он такой знаменитый, и он такой горячий, а губы у него такие красные, и так приятно, так сладко ощущаются на члене Джеймса...       — Оооо, боже мой, — задыхается он.       Роджерс снова выпускает его изо рта, но продолжает сильно сжимать его одной огромной тёплой рукой с мощными пальцами, а другой тянется к журнальному столику, облизывает губы, когда он что-то оттуда берёт и роняет на живот Джеймсу, а потом садится на пятки, наблюдая за Джеймсом и продолжая двигать рукой.       — Аа? — умудряется выдавить Джеймс, всем телом вжимаясь в диванные подушки, и уголок губ Роджерса изгибается, когда он сжимает пальцы сильнее.       — Надевай, — говорит Роджерс не отводя взгляда, и Джеймс не совсем уверен, что его пальцы послушаются, но нельзя сказать нет, когда к тебе обращаются таким голосом.       — Дасэр, — отвечает он, осознав, что говорит, только когда Роджерс фыркает в ответ, но ему удаётся разорвать обёртку, а, ну да, презерватив, и Роджерс убирает руку ровно на такое количество времени, какое потребуется Джеймсу, чтобы натянуть презерватив.       А потом Роджерс снова наклоняется над ним, и Джеймс точно долго не продержится, не кончая.       — О, пожалуйста, — просит он, и Роджерс, наверное, издаёт какие-то звуки, Джеймс на это очень надеется, но звуки самого Джеймса куда громче, и его позвоночник пытается закопать его голову в диванные подушки, а Роджерс придерживает его своими огромными ручищами и не останавливается, не останавливается, и...       — Я кончаю, — говорит Джеймс, на одном выдохе.       — В этом типа весь смысл, — говорит Роджерс головке члена Джеймса и снова заглатывает его целиком, и сосёт с такой силой, но Джеймс совершенно точно не задыхается от сухих рыданий, а потом наступает доля секунды, когда он ощущает абсолютное умиротворение, словно в глазу урагана, или на краю вселенной, а после этого каждый его нерв загорается ярким белым светом, и у него перехватывает дух, когда его мышцы сокращаются, и скручиваются, и заставляют его корчиться.       Роджерс держит его рукой, не останавливается, не отпускает, и Джеймс тянет Роджерса за волосы, сжимает его голову бёдрами, его тело отталкивает его и притягивает обратно в равной степени.       Джеймс не может долго так продолжать, он способен поддерживать подобное напряжение только определённое количество времени — мышцы его живота сокращаются и сокращаются, его ноги напрягаются и напрягаются, его лицо перекашивается, и завтра у него будет болеть в стольких местах...       — Стоп, — выдыхает он, — стоп! — но Роджерс остановился уже после первого слова.       Он легко отпускает его, ослабляет хватку на теле Джеймса настолько, чтобы Джеймс смог ослабить собственную хватку на теле Роджерса, а потом он осознает, что сгибы его пальцев пощипывает, его ладони зудят, а задняя поверхность бёдер ноет. Всё его тело держалось так сильно...       — Извини, — говорит он, и Роджерс смотрит на него, приподнимает одну идеальную саркастичную бровь, и кажется, будто Джеймс смог бы пересчитать все волоски в ней, если бы захотел, смог бы дотянуться и провести ногтями по щетине Роджерса, если бы ему этого хотелось, смог бы указать на все седые волоски по отдельности на висках Роджерса и над его лбом, смог бы пригладить торчащие пучки волос размером с его кулаки, которые стоят дыбом на затылке Роджерса там, где Джеймс за него держался.       У него есть поры, и волоски, и маленькие морщинки вокруг глаз, Джеймс видит его ресницы, и веснушки, и блеск его зубов, когда он проводит по ним языком.       — Не извиняйся, — говорит Роджерс.       — Господи, ты такой красивый, — отвечает Джеймс, и тогда Роджерс делает нечто неожиданное — всё его лицо расслабляется в огромной широкой солнечной улыбке, настолько же мягкой, насколько она прекрасна, и качает головой, прикрывая глаза.       — Вау, господи, — Джеймс едва осознаёт, что говорит.       Его грудь вздымается так сильно, что это привлекает его внимание, и он начинает пытаться вернуть контроль над своим дыханием, облизывает губы, потому что он так глубоко дышал ртом, что они пересохли.       Роджерс перекладывает Джеймса, пока тот всем телом не оказывается на диване, снимает с него презерватив и вытирает салфеткой или чем-то таким, Джеймс этого даже не видит. Он, должно быть, также завязывает и выбрасывает презерватив, потому что Джеймс не достаточно в сознании, чтобы за этим проследить. А потом Роджерс снова опускается на колени, гладит кожу Джеймса, пока тот приходит в себя. Джеймс просто пытается заставить своё тело перестать делать вещи, которые он не контролирует, типа странного подёргивания в правом бедре.       Роджерс замечает это и вдавливает в эту точку свой большой палец, и это так приятно, что Джеймс наполовину сгорает со стыда — Роджерс всё ещё полностью одет, по сути максимально закрыт, не хватает только маски и перчаток, а вот Джеймс без единой нитки, и на него пристально смотрят.       Он думал, что робость перед знаменитостью пройдёт, но нет, вот она, родимая. Вау.       — Дай знать, когда почувствуешь, что можешь двигаться, — говорит Роджерс, массируя внутреннюю поверхность бедра Джеймса, словно он постоянно так делает, — и мы сможем начать.

***

      К половине десятого вдвоём они уже почти расправились с доставленной китайской едой, в холодильнике у Стива не было ничего, что можно было бы приготовить, когда появляется Эдди со стопкой пицц, которые Стив заказал в ресторанчике «У Ломбарди».       Он ставит их на журнальный столик, который пока что служит им обеденным, потому что они так и не добрались вместе до спальни. Джеймс долгое время провёл вообще без движения, и Стив дал ему водолазку, чтобы он не замерз, когда его тело остынет, и сейчас они едят, сидя на полу, журнальный столик между ними.       Это хорошая идея ещё и по причине необходимости — это позволяет Джеймсу сидеть так, как ему сейчас будет комфортно.       Когда пиццы оказываются на столике, Стив снова садится на пол со своей стороны и протягивает руку, кладёт её на ногу Джеймса и обхватывает лодыжку. Джеймс не вздрагивает — рука Стива лежала там и до того, как принесли пиццу, и они оба не возражают, чтобы она и дальше там лежала.       — Разве ты не шесть штук заказал? — спрашивает Джеймс, и Стив кивает, жуя яичную лапшу.       — Одна была для Эдди, — отвечает он, и Джеймс кивает, — Стив думает, что это очень мило, что он проверил.       — Эдди Ромейн? — говорит Джеймс, — я знаю этого парня, он работает в охране?       — Угу, — отвечает Стив, кладёт палочки, чтобы взять салфетку, вытирает рот прежде, чем затянуть туже пояс своего халата. — Он сегодня на ночной смене.       Что, учитывая, что зданием Джарвис управляет, весьма скучная работа. Но всё же, пицца улучшает дело, а ещё Эдди платят за то, что он играет в «косынку».       — Можно я начну пиццу? — спрашивает Джеймс, и Стив хмурится, одновременно кивая.       — Я купил её, чтобы её съесть, парень, — говорит он, проглотив еду. — Там две с ветчиной, две без томатного соуса и одна вегетарианская.       Джеймс заворачивает рукав водолазки Стива повыше, хватает коробку и открывает её. Водолазка ему велика, но это тоже часть того, что ему в этом нравится, — он хорошо в ней выглядит, особенно учитывая, что Стиву видны его ноги каждый раз, когда он двигается. У Джеймса красивые ноги, и Стив гладит его лодыжку подушечкой большого пальца.       Джеймс приближается к своему пределу, уже достаточно наевшись китайской едой. Стиву приходится есть за троих, чтобы получить достаточно калорий для поддержания формы, но Джеймс выглядит почти сытым. Что означает, он пробует пиццу только ради вкуса, за что Стив никак не стал бы его упрекать.       Джеймс тянется за куском, берёт один и обжигает себе пальцы, и Стив прячет улыбку, когда это ничуть его не останавливает. Он обжигает себе ещё и рот.       — Как вкусно, — говорит он с полным ртом слишком горячей итальянской ветчины и сыра, когда наконец перестаёт обмахивать себе рот, — жалко, что ананаса на ней нет.       Стив улыбается, встаёт и наклоняется поцеловать Джеймса, проходя рядом с ним. С этим, по крайней мере, он может помочь.       — У меня есть банка, — говорит он в качестве объяснения, и Джеймс поворачивает голову и следит за ним глазами.       Когда Стив бросает взгляд обратно, стоя на кухне, Джеймс кажется очень маленьким, свернувшись у огромного журнального стола Стива, в огромной квартире Стива, в огромной водолазке Стива, но он улыбается так, словно Стив только что предложил ему луну.       Стив улыбается в ответ, находит и открывает банку с ананасами, перекладывает их в миску и несёт на стол. Джеймс широко улыбается, вылавливая пару кусочков, чтобы положить себе на пиццу, пока Стив садится обратно.       — Сейчас это идеально, — говорит Джеймс, и Стив приподнимает бровь, проводя пальцем по бледно-голубой вене на лодыжке Джеймса перед тем, как пододвинуть коробку к себе и взять кусок.       — Не говори так только при Джоне, — говорит он.       — О господи, — отвечает Джеймс, роняя свой кусок обратно в коробку универсальным жестом «я всё». — Я так понимаю, это владелец? Ты серьёзно хвастаешься знакомствами на свидании с пиццей после секса?       Стив улыбается в свою пиццу. — Ну, когда у тебя что-то есть...       — Ну вот ты точно знаешь, что у тебя это есть, — отвечает Джеймс, но всё равно опять подбирает свой кусок. — Мы оба это знаем — ты провёл добрый час или два, выдавая это мне. — Стив смеётся, а Джеймс указывает на коробку. — Это твой любимый ресторан?       Стив кивает, уворачиваясь от горячего сыра, нитями свисающего с куска в его руке.       — «У Ломбарди»? На Манхэттене, да, — говорит он. — Но ничто не сравнится с пиццей от Тотоно в Бруклине. Может, я тебя когда-нибудь туда отведу.       Джеймс внимательно изучает свой кусок следующие несколько секунд, явно избегая скрытого значения слов Стива. Тот прикусывает губу — ладно. Паренёк не хочет встречаться вне башни, нельзя сказать, что такие условия недостаточно разумны.       — Мне никогда не хватает времени, чтобы бродить и искать, где же я хочу поесть, — говорит Джеймс, и Стив просто смотрит на него секунду или две. — Я нахожу одно место, которое мне нравится, и потом всегда туда хожу.       — Я тоже так делал, — говорит он. — Только не в последнее время. Ты ешь Нью-Йоркскую пиццу, которая старше меня.       Брови Джеймса немедленно взмывают вверх, и Стив тут же понимает, что он хочет сказать.       — Не смей, — говорит он, но Джеймс всё равно это делает.       — Неплохо выглядит для пиццы, которой сто лет.       — Молодежь пошла, — говорит Стив, и Джеймс смеётся — тепло и открыто, — никакого уважения.       Оказывается, Стив прав в своём первоначальном предположении, — Джеймс бросает пиццу после первого же куска. Стив доедает начатую, а потом съедает целую вегетарианскую, и только тогда он достаточно сыт, чтобы дотянуть до следующего приема пищи, а потом он встаёт, чтобы убрать коробки.       Джеймс говорит «уфф» и плюхается на пол, смотрит в потолок. — В меня больше не влезет.       Стив относит коробки на кухню, запихивает в духовку, чтобы не путались под руками.       Наверняка можно было бы пошутить над ним, но Стив слишком выдержанный, чтобы это сделать. Вместо этого, он смотрит на лежащего Джеймса секунду или пять, включает кофеварку, и, когда он идёт обратно, Джеймс не поднимает головы и не двигает ничем, кроме глаз, наблюдая за ним.       Стив особо не пытается притворяться или кокетничать. Он стоит у ступней Джеймса, пока тот не начинает облизывать губы, и тогда опускается на колени, скользит ладонями по ногам Джеймса, по его бёдрам, к краю его боксеров. Он подцепляет пальцами ткань и тянет вниз, и Джеймс позволяет ему это сделать, и в итоге оказывается в одной только водолазке Стива и заливается краской, хотя одновременно и ухмыляется, и раздвигает ноги, чтобы впустить Стива.       — Нравится, что видишь? — спрашивает Джеймс, и Стив негромко смеётся, восхищённый дерзостью Джеймса, и тянет пояс своего халата, развязывая его, а жетоны блестят у него на коже.       — Не думаю, что тебе это идёт, — отвечает он, наклоняясь ниже, когда ноги Джеймса обхватывают его бёдра, — снимай.

***

      Кое-что в Джеймса всё же влезло, никаких сомнений. Хорошо, что Стив был с ним нежен на полу — жёсткого секса он бы сейчас не осилил. Его наверняка бы стошнило, и он морщится, хотя от этой мысли ему и смешно. Плюс всегда хорошо, когда не остаётся натёртостей от ковра.       На этот раз Джеймс завёрнут в халат, потому что это было проще, чем впихивать его непослушные конечности в водолазку. Взамен, Стив пошёл за штанами или чем-то там.       Стив, Стив, Стив — всё ещё странно, так странно называть его Стивом. Джеймс теребит махровую ткань халата Роджерса, лежа на полу, — халат отличный. Джеймс утопает в нём, но он пахнет как Роджерс, и может на нём больше ничего нет, но Роджерс попросил Джарвиса поднять температуру в комнате, чтобы они не замёрзли. Джеймс думает, обращается ли он так со всеми своими...       Что тут на самом деле представляет собой Джеймс? Очередную победу?       Секс-на-две-ночи?       Он чуть было не подумал, обращается ли Роджерс так со всеми своими мужчинами, и эта мысль куда страннее, чем хотелось бы думать Джеймсу. Конечно, очевидно, что подобная возможность существует. И Джеймс совершенно необязательно бы об этом услышал, потому что Роджерс не всегда в центре внимания публики. Никто из Мстителей, на самом деле, сейчас не привлекает внимания, во всяком случае не каким-то существенным образом.       Когда Джеймс был моложе — то есть, ребёнком, — Капитан Америка был на обложках всех таблоидов. Его любили обсуждать в газетах, про него вели блоги, снимали фильмы и писали, про него и про остальных Мстителей.       Джеймс счастлив, что сейчас всё так, как есть — счастлив, что газеты не гоняются за Коммандером Роджерсом или Мстителями с таким упорством, и что — а это верно в отношении множества людей, не только Мстителей, — сейчас приходится дважды задуматься, прежде чем публиковать какую-то историю, снять какое-то видео с новостями.       Но это также означает, что он понятия не имеет, сколько победных зарубок на столбике кровати Роджерса, кровати Стива.       И Джеймс один раз уже размышлял в подобном ключе. Если это всё, чего Роджерс хочет от их встреч, — это не конец света, нет, сэр. Роджерс очень, очень привлекательный. Он потрясающе выглядит, он смешно шутит, он хорошо пахнет и чистоплотен. Он платит за кофе, китайскую еду, пиццу и...       Мысли Джеймса со скрежетом замирают — так, ладно, чёрт, погодите, блин.       Неужели...       Черт, неужели поэтому Роджерс купил ему кофе? Поэтому Роджерс кормил его китайской едой и пиццей, типа, неужели Джеймс получает... еду взамен на секс? Это абсурдно. Не может быть.       Потому что... он стоит куда большего? Но ещё и потому, что он этого не делает. Ни за что он не стал бы этого делать...       Неужели он именно это и делает?       Он плотнее запахивает халат и садится, жуя губу. Он смотрит в том направлении, куда ушёл Роджерс.       Джеймс встаёт. Кофе в кофеварке должен быть независимым-от-намерений, верно? Он может притвориться, что да. Он наливает себе кружку — чувствует себя полным идиотом, когда ему приходится рыться в шкафчиках, чтобы найти две кружки, потому что ему нужны две кружки, но это кухня Стива Роджерса, и Джеймс по ней лазает, — берёт одну кружку и наливает в неё кофе так, как ему нравится, а вторую кружку оставляет рядом, потому что он не знает, как Роджерс любит пить кофе. Он никуда не отходит — упаси боже его запнуться о собственные ноги и разлить кофе на красивый кремовый ковёр Роджерса — но он поворачивается и опирается о кухонную рабочую поверхность и подносит кружку к губам.       Это хороший кофе, но кроме того, тот факт, что кружка находится у его лица, позволяет скрыть его выражение, пока он не разберётся, что происходит.       Роджерс возвращается в одних спортивных штанах и армейских жетонах, что нечестно, и вообще читерство, и он хмурится, поворачиваясь посмотреть на кухню. Прямо приятно видеть, как проясняется его лицо, когда он замечает Джеймса.       — Вот ты где, — говорит он.       — Я перешёл сюда, — говорит Джеймс своей кофейной кружке, и Роджерс кивает, подходя к нему.       — Я вижу, — говорит он.       Безо всяких вступлений — и Джеймс находит это волнующим, что он знает, насколько Стив Роджерс...       Как культурно сказать озабоченный?       И Джеймс один из немногих людей на планете, кто знает!       — Иди сюда, — говорит Роджерс, хотя Джеймс не двигается вообще, это Роджерс буквально идёт к нему, говоря это.       Но потом он берёт кружку из рук Джеймса и вытягивает одну длинную руку, чтобы поставить её вне зоны, где они могли бы её опрокинуть.       В конце концов он оказывается прямо перед Джеймсом, но не прижимая его к столешнице, потому что, да, Роджерс крайне сексуален, но когда тебе в спину врезается твёрдый край кухонной столешницы — это типа вообще не сексуально.       Роджерс кладёт ладони на бёдра Джеймса, поверх единственного слоя махровой ткани, так что жар от его рук сильно ощущается, но контакта с кожей нет. Джеймс знает, что он точно делает это нарочно. Роджерс сжимает пальцы сильнее, и Джеймсу удаётся не взвизгнуть, когда Роджерс поднимает его на край столешницы, словно он весит примерно столько же, сколько, может быть, одна пицца, но он весьма к этому близок.       Но потом Роджерс целует его и раздвигает полы халата в стороны, его тёплые ладони скользят вверх по бёдрам Джеймса, и Джеймсу...       Джеймсу действительно это нравится.       Роджерс уже между его ног, потому что они так стояли, но одна из его массивных ручищ скользит вверх, по плечу Джеймса и в его волосы, обхватывая его затылок, словно он драгоценный, чтобы их тела состыковались ещё лучше, а другая его рука блуждает повсюду, и Джеймс тянется к нему, ласкает тёплую гладкую кожу поверх твёрдых мускулов, исследует грудь и плечи Роджерса кончиками пальцев. Его мышцы груди широкие, между ними покоятся его жетоны, соски твёрдые, его живот жёсткий и бугристый, а ширина его плеч просто несправедливая, и Джеймс сдаётся и прикасается к нему только потому, что это так приятно.       — Я всё ещё могу что-нибудь заказать на десерт, — говорит он, но Джеймс знает, почему он это говорит, — это просто повод использовать так его голос.       Губы Роджерса скользят по щеке Джеймса, к его мочке уха, а потом к мягкой коже за ним, ниже, вдоль его ярёмной вены, и Джеймс притягивает его ещё ближе руками и ногами. Роджерс легко повинуется, вжимаясь в тело Джеймса. Тому нужно лишь откинуть голову назад, чтобы Роджерс отодвинул воротник халата, когда Роджерс говорит:       — Уверен, что ты больше ничего не хочешь? — и в его голосе слышна улыбка, его зубы скользят по коже Джеймса.       И понятно, что он просто ведёт себя сексуально и говорит двусмысленностями, и всё такое, и Джеймсу это очень нравится, но он нервничает и волнуется, и поэтому вместо того, чтобы засмеяться или сказать что-то умное, он говорит:       — Ты что, пытаешься меня купить? — и тут же страстно желает, чтобы он буквально никогда не появлялся на свет.       Роджерс замер, доходит до него, и он не убирает руки из волос Джеймса, но он отодвигается назад, чтобы посмотреть на него. Расстояние между ними не больше пятнадцати сантиметров, но это позволяет Джеймсу видеть недоумение на лице Роджерса.       — Это... — говорит он, и наступает очень долгая пауза, — ...поэтому ты не позвонил?       И, нет, ладно, Джеймс ошибался.       Сейчас он страстно желает, чтобы он буквально никогда не появлялся на свет, не только потому, что это было одно из самых позорных предложений, что он когда-либо необдуманно озвучивал, но ещё и потому, что он не представлял, что Капитан Америка способен звучать так, словно он уже смирился, и что его улыбка при этом будет настолько душераздирающе выглядеть.

***

      Это бы всё объясняло. И это очень добрая неправда, если таким образом Джеймс пытается пощадить его самолюбие.       Это не кажется правдой — это точно — но, возможно, он ошибается. В конце концов, это не самая идеальная ситуация, в отношении которой Стив мог бы оставаться в неведении. Стив никогда в жизни не платил за секс, а также, насколько ему известно, он не нанимал никого с подобными намерениями, но если подумать, то в этой ситуации это вроде как всё объясняет?       Купи мне кофе, и я последую за тобой, куда угодно.       Мой бывший... ээ, купил мне это...       Ты хочешь, чтобы я купил тебе ещё один кофе.       Это приглашение?       Джеймс не кажется одним из тех, кому необходимо подрабатывать подобным образом, но Стив не неандерталец, несмотря на неизменное мнение некоторых представителей прессы и публики. Он знает, что такое секс, и что такое наркотики, и как работает Интернет.       И он не имеет в виду, что знает в каком-то стариковском смысле. Обычно люди считают, когда он про это говорит, что он имеет в виду, что просто слышал об этом, примерно представляет, что эти вещи существуют. Но всё не так — Стив знает, как трахаться, скучает по расслабону от хорошего косяка, и у него есть конкретный набор категорий, которые доставляют ему особенное удовольствие на конкретных порносайтах.       Он знает о работниках секс-индустрии — когда-то он жил в районе, где таких было полно, и они все к нему вполне хорошо относились, и...       И сейчас, в это время, он в основном слышит упоминания о работниках секс-индустрии в связи с тем, что с ними по-прежнему обращаются не по-человечески. Он помнит Тутси, и Шарм, и Детку Руфь, и те жизни, что они вели на углу его улицы много лет тому назад, и опасности, с которыми они сталкивались. Он знает о стриптизершах, и порноактрисах, и всём таком, и он знает о тех, кто занимается сексом в обмен на подарки.       Но когда ему в голову приходят эти мысли, Стив осознает... что он мог бы с этим жить, если дело действительно в этом. Он платил бы, сколько должен, если он должен, потому что если Джеймсу нужны деньги, значит, Джеймсу нужны деньги. И если Джеймсу нужен богатый папик, Стив с этим тоже сможет жить. Прежде всего потому, что это не первый раз, когда он обдумывал отношения на подобной основе, — конечно, какое-то время он об этом не думал, и он был весьма юн в последний раз, когда всерьёз задумывался об обеих сторонах подобной договоренности.       Для кого-то, у кого к тому времени в запасе было почти тридцать лет одиночества, сама идея быть на содержании являлась по большому счету фантазией, но тем не менее весьма притягательной.       Стиву куда больше нравится идея быть богатым папиком, чем он мог бы подумать, вообще-то, он легко может представить, как осыпает подарками Джеймса, водит его в безумно дорогие заведения и проводит всё время, что он должен был бы высиживать на важных, скучных мероприятиях, вместо этого в постели с Джеймсом.       И он собирается это озвучить. Он успевает произнести:       — Потому что, если ты хочешь, чтобы это работало так, то...       — Я не позвонил, потому что ты — это ты, — говорит Джеймс, и Стив чувствует, как остатки надежды, за которые он цеплялся, уходят на дно, словно воздушный шарик из свинца.       Ну конечно.       — Понятно, — говорит он.       — Я подумал, ну знаешь, это же Коммандер Роджерс, он наверное занят, может, это вообще не его номер... я отговорил себя звонить, — говорит Джеймс, выдавливая слова очень тихим голосом, — думал, ты будешь занят.       — Ага, — говорит Стив.       Несколько секунд он обдумывает это, рассматривает это заявление. Верит ли он на самом деле, что кто-то, настолько привлекательный и умный, как Джеймс, станет отговаривать себя от того, чтобы позвонить мужчине, который специально оставил ему свой номер?       Джеймс привлекателен и умён, но ему ещё и всего двадцать один год. Стив отговаривал себя от множества идиотских вещей, когда был в этом возрасте — уговаривал уклониться от драки, о которой было понятно, что все кончится плохо, ещё до её начала, например, или проигнорировать притяжение, которое, возможно, оказалось бы взаимным, если бы он только убедил себя задать вопрос вместо того, чтобы убеждать себя этого не делать.       Джеймс умён, но он ещё толком не пожил. Поверить ему выгодно для них обоих.       — Я не буду занят следующие две недели, — тихо и мягко говорит Стив, — у тебя есть домашние животные, Джеймс?       Джеймс отодвигается назад, хмурится, смотрит на него и выглядит ровно настолько юным, как и положено в его возрасте, уголки его роскошного рта опущены вниз, брови сведены вместе, и, несмотря на это, на лбу у него ни морщинки.       — Нет? — отвечает он.       — Тогда почему бы тебе не остаться на ночь? — предлагает Стив.       Джеймс закусывает нижнюю губу, оглядывает Стива сверху-вниз. Стив даёт ему подумать, ждёт, пока Джеймс бросает взгляд на дверь апартаментов, и диван, и пол, а потом в направлении спальни — все те места, где они побывали.       Потом он кивает один раз.       — Ладно, — выдыхает он.       Стив целует его, говорит «держись крепче», прижимаясь губами к губам Джеймса, и тот либо знает, либо догадывается, что собирается сделать Стив, и обвивает его бёдра ногами, когда Стив поднимает его со столешницы       Это не заставляет его напрягаться. Стив раньше поднимал бетонные балки и автобусы — Джеймс лёгкий, как пёрышко, такой худенький, хоть его тело и говорит о том, что он качается. И Стиву не нужно видеть, куда именно он идёт, чтобы туда дойти, когда он шагает в свою спальню с Джеймсом в обнимку.

***

      Джеймс и не знал, что его тело на такое способно. Он многое читал в Интернете, и в бульварных романах, и на форумах, и в чатах, и он всегда думал, что та фишка про ощущение, словно паришь в воздухе, — это просто метафора, но вот только он на самом деле не уверен, является ли всё ещё его сознание частью его тела.       Он лежит на спине посреди славной, упругой постели Роджерса, свет выключен, и его глаза почти закрыты, а тело Роджерса целиком залито оранжево-золотистым ночным свечением Манхэттена. Он словно сон, словно мечта, обнажённый, как и Джеймс, но на коленях между его ног, нависая над ним на матрасе. Джеймс утопает в подушках, абсолютно расслабленный, когда Роджерс входит в него, снова и снова, медленно и плавно, так, словно наслаждение — это высота, на которой Джеймс может парить, он чувствует себя так, словно он в воде, или в невесомости, или типа того — он почти уверен, что наполовину спит.       Но Роджерс постоянно проверяет, достаточно ли он осознает происходящее, а Джеймс просто смотрит на него, на это физически идеальное воплощение истины, справедливости и т.д., и т.п., и не понимает, как, чёрт побери, он показался привлекательным подобному человеку.       — Скажи мне, — голос Роджерса тихий, мягкий и настойчивый, как всё, что он делает, — скажи мне, когда почти будешь кончать.       Джеймс так и делает, он не смог бы иначе, и Роджерс только улыбается и подбадривает его, и продлевает удовольствие им обоим ещё немножко.