Странное понятие о доброте

Удовлетворение от собственной смелости продолжалось до самого завтрака. Желая избавить Дарси от унизительной необходимости появиться в зале для завтраков в вечернем наряде, Элизабет приказала принести еду в спальню. Во время ожидания, Дарси попросил лист бумаги, поскольку необходимо было отправить записку его камердинеру. Привыкшая использовать время перед завтраком для работы с корреспонденцией Элизабет с радостью принесла бумагу и чернила для обоих. Хотя она собиралась написать Джейн, мысли её всецело занимал Дарси. Она словно ступала по неизведанной новой территории — сидеть рядом с полуодетым мужчиной оказалось… странно. Да, она и раньше видела его раздетым, но всегда в разгар какого-либо действия, которое того требовало. В такие моменты один из них (или оба) становился неистовым, превыше всего остального ища удовольствие. Даже когда Дарси стремился не получить его, а доставить ей, возникало ощущение, что он терял связь с рациональной, житейской стороной самого себя. Возможность наблюдать, как Дарси сидит в её комнате и невозмутимо пишет, одетый в те самые бриджи и рубашку, которые она снимала с него вчера, открывала перед Элизабет какую-то совершенно новую близость. Никто не причёсывал ещё его волосы, лишь она собственными пальцами. Воротник рубашки мягко лежал на его плечах, а не вздымался высоко, облегая шею. Дарси нравилось касаться её шеи. Особенно целовать. Он целовал её так, словно нуждался в этом так же сильно, как и в потребности дышать. Он посасывал те места, где билась её кровь, достигнув пика наслаждения, утыкался в её шею лицом, словно хотел слиться с ней всем своим существом. В то же время, его шея всегда оставалась скрыта за накрахмаленными галстуками. Элизабет ценила то, как мужская мода подчёркивает формы, однако, раньше ей не выпадала возможность как следует разглядеть эту часть тела Дарси. Теперь же, сидя за столом напротив, она гораздо лучше понимала его восхищение, потому что сама любовалась крепкой, но изящной мужской шеей. Следила взглядом за её изгибами и движением мышц, пока Дарси наклонялся, чтобы что-то написать. «Если поцеловать его в шею, почувствует ли он такое же удовольствие, какое я испытываю всякий раз, когда он прижимается губами к моей?» Письмо, которое она намеревалась отправить Джейн, было весьма прагматичным и касалось хозяйственных перемен. Элизабет надеялась описать изменения, которые внесла в доме с тех пор, как Джейн посещала её, и поделиться наблюдениями о Лондоне. В предыдущих письмах семье в Кент, она осторожно упоминала о Дарси, хвалила его щедрую натуру, тщательно избегая любых прямых упоминаний о неблаговидных сторонах их связи. Джейн была слишком добра, чтобы высказывать осуждение, но её нельзя было назвать ни невежественной, ни глупой. Она понимала, в кого её сестра позволила себе превратиться. Хотя Элизабет не писала об этом открыто, понимание её места в жизни Дарси говорило само за себя. О собственных запутанных чувствах (любви к нему или каком-то неясном её оттенке, вожделении или каком-то его стыдливом подобии) она ничего рассказать не могла. Когда чернила закончились, Элизабет отложила перо. Вновь посмотрев на шею Дарси, перевела взгляд на его руки и заметила, как тщательно он подбирает слова. Из-за этого, даже отправляя на Гросвенор-сквер всего несколько строк, он писал довольно медленно. Необходимо было отвлечься от собственных мыслей и, всегда готовая поддразнить, Элизабет спросила его: — Ваш камердинер образованный человек, мистер Дарси? — Не более, чем любой другой, — ответил он в замешательстве. — Чем обусловлен подобный вопрос? — Вашими трудами над запиской, — сказала Элизабет и приподняла бровь. — Одной-двух строк достаточно. Надеюсь, ради вас же, что он — образованный человек и правильно определит значение столь длинных слов, которые, к тому же, вы с таким трудом подбираете. Дарси улыбнулся. — Полагаю, что слово «одежда» должно присутствовать в словаре любого камердинера. Закончив писать, он передал Элизабет записку, с которой пришлось послать её лакея в её карете, чтобы тот доставил и вернулся с камердинером и самым необходимым. Потому что собственного лакея Дарси отправил прошлым вечером домой на тот случай, если мисс Дарси понадобится от него что-либо утром. В ожидании завтрака, от нечего делать, он вновь взял книгу стихов, которую просматривал накануне вечером. Мистер Фрай оставил богатую библиотеку, которую Элизабет была бы не прочь разграбить. Когда какой-то отрывок заинтересовал его, Дарси зачитал вслух для Элизабет. Она отложила письмо. Было бессмысленно пытаться закончить его. Она попросила Дарси почитать, пока не принесут завтрак, призвав себя просто наслаждаться тембром его голоса и формой губ. Когда завтрак был подан, они удалились в будуар, чтобы поесть вместе. Это создавало идиллическую картину.

*****

После того, как мистер Дарси оделся и побрился, другие обязанности отвлекли его от Элизабет. Дом оказался слишком велик для неё одной. Хотя она должна была посетить миссис Аткинсон, короткий утренний визит мало помог облегчить одиночество и скуку. Элизабет всё чаще вращалась в обществе, заводила больше друзей, но пустоту дома не компенсировало даже это. После стольких лет жизни с истеричной матерью и вечно резвящимися младшими сестрами, а затем нескольких месяцев в Чипсайде с маленькими кузенами, любой дом в котором не было семьи, казался ей пугающе тихим. Дарси вернулся в «светский час», управляя фаэтоном, запряжённым гнедыми. Жизнь в городе не давала возможности подышать свежим воздухом, по которому Элизабет так скучала, и Дарси решил взять её на прогулку по Гайд-парку. Прогулка в открытом экипаже по парку — это звучало восхитительно. Элизабет почти не пришлось убеждать. Они проехали по Мейфэйру, вернулись на Гросвенор-сквер, чтобы попасть в парк через Гросвенор-Гейт. Дамы начинали заполнять парк в половине шестого и не расходились до семи. Их целью было показать себя и посмотреть на других, но Элизабет не терпелось увидеть природную красоту парка. Богатый ландшафт, в котором искусно смешали холмы и долины, леса и водоёмы, выглядел чрезвычайно красиво. Элизабет с нетерпением предвкушала возможность провести в парке час, возможно два, прежде чем переодеваться на ужин. Вид из изящной коляски мистера Дарси, разговор с ним и восхищение красотами парка — всё, на что она могла надеяться. Они неторопливо ехали по дорожке, любуясь пейзажами и приветствуя знакомых. Внезапно, без какого-либо повода, весь день бывший весьма открытым мистер Дарси вновь превратился в того человека, которого она не видела с зимы в Хартфордшире. Мрачный и угрюмый, он не удостаивал друзей, мимо которых они проезжали, даже легкого приветствия. Элизабет коснулась его руки. Он отвёл взгляд. Лошади рысили по дорожке, не нуждаясь в его понуканиях. — Мистер Дарси? — мягко позвала Элизабет. — В чём дело? Он пристально смотрел вперёд и не отвечал. Элизабет повторила вопрос. Дарси выдохнул: — Они не заметили нас. — Кто? — обеспокоенно спросила она. — Сестра и её спутницы, — резко ответил Дарси. — О, — у Элизабет внутри всё сжалось. Мисс Дарси была милой девушкой, ужасно стеснительной и отчаянно желавшей стать настоящей молодой леди. Дарси познакомил их в Пемберли, и Элизабет она очень понравилась. Последняя встреча с мисс Дарси в Лондоне лишь подтвердила, что Элизабет не была ей настоящей подругой. Поначалу отказавшись стать любовницей мистера Дарси, вскоре Элизабет передумала и воспользовалась дружбой с его сестрой, чтобы встретиться снова. Неудивительно, что мисс Дарси чувствовала себя столь неуверенно. Элизабет оказалась не первой, кто использовал её в собственных интересах. Мистер Уикхем воспользовался её доверчивостью, затем растоптав её. Мисс Бингли часто заявляла о привязанности к мисс Дарси, но, стоило им оказаться в одной компании, не уделяла ей внимания. Казалось, мисс Дарси была обречена на то, чтобы все знакомые считали её лишь подходящим способом обратить на себя внимание брата. — Она очень милая девушка, — неловко призналась Элизабет, глубоко сожалея о том, что вынудила мисс Дарси вмешаться, пусть и опосредованно, в их ситуацию. — Рад, что вы так думаете, — ответил Дарси. — Я очень надеялся, что вы подружитесь. — Мне жаль терять её расположение, — сказала Элизабет, — хотя понимаю, почему вы наверняка должны считать, что я больше не подхожу ей в качестве подруги. — Мисс Беннет, — вздохнул он, — я бы хотел, чтобы вы воздерживались высказывать моё мнение, не посоветовавшись со мной. — Вы не остановились, чтобы поговорить с ней, — указала на очевидное Элизабет. — Даже не поздоровались. Люди решат, что вы проигнорировали её. Не понимаю, как вы собираетесь исправить это. — Она живет в моем доме, — напомнил Дарси. — Не думаю, что сплетники, видевшие нас, будут чрезмерно обеспокоены. Элизабет и Дарси по-разному оценивали его значимость в свете. Он считал себя, наверняка, более влиятельным, чем был на самом деле. Она думала, что общество гораздо больше интересуют подробности его личной жизни. Но спорить было бесполезно. Всё, что понадобится для опровержения сплетен, он сделает на собственных условиях и тогда, когда сочтёт это необходимым. Дарси был из тех, кто не согласен на меньшее. А потому Элизабет сухо ответила: — Я оставлю это на ваше усмотрение. — Джорджиана очень привязана к вам, — внезапно признался он. Элизабет выгнула бровь. — Полагаю, что лишь благодаря вам. Мисс Дарси так высоко ценит вас, что, не сомневаюсь, без колебаний примет любое ваше мнение. Вы хотели, чтобы она одобрила меня, и она не могла не согласиться. Это не значит, — поспешила добавить Элизабет, — что я обвиняю её во лжи. Она была совершенно искренна во время наших бесед. Просто вы не можете отрицать, что ваши мнения влияют на её взгляды. — Нет, — возразил мистер Дарси. — Это правдивое наблюдение. Но как бы сильно ни было моё влияние, вы ей нравились, — он вздохнул. — Если вы решили, что мне не хочется, чтобы она виделась с вами сейчас, то вы правы. Но не по той причине, которую предполагаете. Я не стыжусь вас, мисс Беннет, и не считаю вас неподходящей компанией для молодой девицы. Я испытываю к вам глубочайшее уважение. «Очень любезно с его стороны сказать это мне», — подумала Элизабет, глядя на него. Выражение лица мистера Дарси казалось искренним, хотя она считала, что у него нет основания для уважения к ней. Он весьма хорошо содержал её, у неё теперь было больше развлечений и денег, чем когда-либо прежде, но она всё ещё оставалась дочерью джентльмена. Независимо от количества принадлежащих ей красивых вещей или денег, отправленных матери, выбор, который она сделала, был немыслим. Дарси продолжил: — Вы изменились. Я изменил вас. То, как вы одеваетесь, как ведёте себя в обществе — я вынудил вас изменить эти черты в себе. Вы не держитесь так, как раньше, — он в сердцах хлестнул гнедых поводьями по бокам. — Возможно, всё это поверхностные изменения. И всё же мне не хотелось бы, чтобы моя сестра при встрече поняла, какую цену вы заплатили по моей вине. — Мисс Дарси знает?.. — ослабевшим голосом спросила Элизабет. Дарси наконец взглянул на неё. — Конечно, знает. Попытка скрыть суть наших отношений, — произнёс он, неприятно скривив губы, — принесла бы больше горя, чем пользы. Я не стал бы мучить сестру ложью. — Но вас удивило то, что полковник Фицуильям знал, — напомнила ему Элизабет. — Потому что он не так часто бывает в городе, — объяснил Дарси, — а не потому, что я пытался это скрыть от кого-либо. Мисс Беннет, сокрытие подобных договорённостей влечёт только ненужное любопытство и вопросы, а в некоторых случаях и вымогательство. Вы слишком хорошо меня знаете, чтобы думать, что я нравлюсь всем моим знакомым. Если бы мы скрыли наши отношения, а потом кто-то обнаружил бы незамужнюю женщину, выдающую себя за целомудренную… — он осёкся. — Они имели бы власть над вами, мисс Беннет, — закончил он. — Страшно подумать, как бы они распорядились этой властью. Если раньше высшее общество казалось Элизабет лицемерным и глупым, то теперь она поняла, насколько оно опасно. Разговоры быстро забывались, но часто были злонамеренными. Люди стремились возвысить собственное положение тем, что унижали других. Даже Дарси хотя и не стремился унизить её, но невольно делал это. В глазах его кузена и сестры она уже не выглядела той благородной девушкой, какой была когда-то. Полковник воспитан слишком хорошо, чтобы говорить о ней плохо в её же присутствии, а мисс Дарси никогда ни словом не осудит брата. Тем не менее, отношения Элизабет с ними обоими изменились из-за связи с мистером Дарси. Сам способ её взаимодействия с обществом неумолимо изменился. Элизабет принадлежала Дарси. Она зависела от него во всём. Заключая соглашение, она считала, что в качестве его любовницы сохранит большую свободу, чем будучи чьей-либо женой. Она тратила деньги по своему усмотрению. Ей не нужно было спрашивать чьего-либо совета, прежде чем принимать финансовые решения. Но мужчина ей был необходим по-прежнему. Без покровителя Элизабет погрузилась бы в нищету и позор. В высшем обществе, где было много лицемерия и ещё больше глупости, почти не оказалось сострадания. Увидев её в подобных условиях, они бы ухмыльнулись и бросили на произвол судьбы. — Я хочу вернуться домой, — произнесла Элизабет. Дарси повиновался, направив гнедых в сторону выезда из парка. — Я надеялся, вам понравится эта прогулка. — Возможно, в другой раз, — по возможности легкомысленно ответила Элизабет. — Гайд-парк прекрасен. Но, думаю, каким бы «светским» ни был этот час, я предпочла бы любоваться парком утром. — В другой раз, — повторил он. Когда они подъехали к дому, Дарси объявил, что не может остаться, сославшись на то, что у него назначена встреча. — Не думаю, что смогу сбежать оттуда до ужина, — признался он. — Не согласитесь ли принять меня после? Столь поздний час, проведённый по делам в городе, означал, что он просит о визите глубокой ночью. Приподняв бровь, Элизабет лукаво спросила: — И с чем же будет связано это посещение? — Просто я предпочитаю вашу компанию любой другой, — признался Дарси. — Я помешал вам насладиться прогулкой в парке, и очень сожалею об этом. Вы должны позволить мне загладить вину. Элизабет была потрясена их беседой в фаэтоне. И, видимо, оказалась в этом не одинока. Если Дарси требовались гарантии, то она мало что могла дать. Однако для себя у неё их было в избытке. — Если вы решили прийти, — сказала она, — приходите. Я сообщу экономке, чтобы вас впустили, потому что слуги уже будут спать. — Вы в городе, мисс Беннет, — подчеркнул он, беря её руку и поднося к губам. — Никто здесь не ложится спать так рано без веской причины.

*****

Дарси овладел ею с отчаянной яростью, а когда всё закончилось, положил голову ей на грудь, обхватив одной рукой за талию. Но это ничего не значило. С этого ракурса Элизабет не могла понять, заснул он или всего лишь спокойно отдыхает. Она не видела лица Дарси, только макушку, но обвила рукой его плечи, а другой стала гладить влажные волосы. Он ничего не сказал. Элизабет не удивилась бы, если бы он на самом деле уснул. Этот акт, казалось, утомил его как никогда раньше, сегодня вечером он был особенно энергичен. Ирония состояла в том, что, несмотря на очевидное чувство вины за содеянное, отпущения грехов Дарси искал в её теле. Элизабет также чувствовала, что, хотя удовольствие, которое Дарси доставлял ей, иногда было тихим и тёплым, а иногда невероятным и сильным, его собственное возбуждение почти никогда не ослабевало. У него была склонность терять самообладание и рассудок. Двигаясь, он прижимался к ней всем телом, тяжело дыша ей в шею и произнося слова, которые иногда она могла разобрать, а иногда — нет. В этот вечер, когда он вытянулся над Элизабет, прижимая их сцепленные ладони над её головой так, что костяшки её пальцев вжимались в шёлковую ткань изголовья, всего за несколько секунд до того, как рухнуть, Дарси вскрикнул хриплым от напряжения и взволнованным голосом: — Я люблю тебя! Волнующий момент подошёл к концу. Их окутала тревожная тишина. Элизабет никогда не могла судить о том, осознавал ли он себя в самый пик наслаждения. Она, определённо, говорила и делала в такие моменты что-то, не отдавая себе отчёта. Элизабет покраснела, вспомнив, как часто теряла над собой контроль. Дарси как раз отодвинулся, касаясь её тела только головой, и лежал тихий и неподвижный. Элизабет оставалось только гадать: «Понял ли он, что сказал? Собирался ли сказать это? Вспомнит ли потом, что именно говорил?» Она допускала, что Дарси питает к ней нежные чувства. Почти год назад он признавался в любви и предлагал брак. Тогда она презирала его и отказалась. Швырнула ему в лицо ужасные обвинения и оскорбила. А он, по доброте душевной, простил и по-прежнему хотел её, когда они вновь встретились летом. Бегство Лидии изменило всё. У Дарси и без того хватало сомнений относительно партии с Элизабет, благодаря её семье. В подобных отношениях было совершенно невозможно удержать власть над этим мужчиной. То, что он вновь появился в её жизни, объяснялось не каким-то там необыкновенным влечением к ней, а тем, что он поддерживал дружбу с её дядей. Так что Элизабет могла только предположить: вырвавшиеся слова о том, что он любит её, на самом деле ничего не значили. Сила чувств, которые Дарси испытывал в постели, всегда переполняла его, заставляя терять рассудок и хладнокровие. Она не могла считать его ответственным за то, что он произносил в подобные моменты. Это было бы нечестно. Размышляя дальше, Элизабет с горечью признала, что было бы даже правильно, если бы эти слова ничего не значили. Учитывая недостатки членов её семьи, было бы неразумно надеяться, что Дарси всё ещё питает к ней какие-то серьёзные чувства. Он мог решить, что лёгкое поведение одной сестры характерно для них всех. Эта догадка показалась Элизабет безусловно верной: хотя она и колебалась, принять ли его предложение, но в конечном итоге, всё же отдала свое целомудрие. Как человек сильных моральных качеств, Дарси не мог полюбить женщину со столь слабой добродетелью. Мучительная реальность её положения буквально придавила Элизабет. Пятинедельное просвещение в столичном полусвете стоило ей части наивности и почти всей невинности. Она узнала, что любовницы и покровители зачастую имеют длительные отношения. Мужчина может содержать женщину годами, а порой и десятилетиями. Было бы глупо предполагать, что стабильные отношения не затрагивают эмоции. Закон и Бог не связывали подобные пары, значит, единственное, что удерживало их рядом — это желание быть вместе. Элизабет не была настолько глупа, чтобы не верить в возможность любви между мужчиной и женщиной в подобных обстоятельствах. Её собственные чувства к Дарси возникли задолго до того, как он взял её в любовницы, а близость только усилила их. Теперь она никогда не смогла бы отрицать связь с Дарси. «И все же, — подумала она, закрыв глаза, чтобы не видеть его, — он мужчина, а значит, должен был преодолеть любое неодобрение и сделать заявление. Если бы Дарси испытывал ко мне какие-то чувства, настоящие и сильные, он предложил бы брак. Если бы любил так же, как в апреле прошлого года, бегство Лидии не имело бы значения». Но теперь это ничего не значило. Их положение было неустойчивым, недолговечным. Элизабет оказывала ему благосклонность в обмен на доход. Многие из подобных отношений длились годами, но ещё больше — нет. Когда сезон заканчивался, Дарси покидал Лондон, чтобы провести лето в деревне. У него имелось поместье и обязанности. Судьбы бесчисленных людей лежали на его плечах. Пока что он был доволен тем, что прикасается к Элизабет и раскрывает секреты её тела, но, что бы он ни говорил, в какой-то момент он захочет большего. На самом деле она не верила, что Дарси с удовольствием будет смотреть, как сестра выходит замуж, или рассказывать её сыновьям о Пемберли, зная, что мог бы говорить об этом со своими. Когда-нибудь он захочет жениться. Захочет, чтобы по его стопам пошли его дети. Если мистер Дарси и любил её, это только ухудшало ситуацию. Но, по-прежнему, ничего не значило. Дарси пошевелился, рука с её талии двинулась вверх, обхватила грудь. Он приподнялся на локте, поцеловал упругий холмик и проурчал: — Тебе хорошо? Элизабет изобразила улыбку. — Да.