Хроника безумств

Айше взмахом руки развеивает призванные ее магией образы прошлого, и на пустынном берегу остаются лишь она сама, Одетт да скованные коркой чар Зимы тела. Одно из них каким-то образом приходит в себя — лед тут же раскалывается множеством мелких осколков, — и ползет к ним по серому влажному песку. Обгорелое создание с белыми глазами, все в потеках металла, в которых уже нельзя распознать доспех. — Воды... Айше молча смотрит на дело рук... дело дыхания своего. Битвы с драконами красивы только в сказаниях, но Греза, пусть и дышит ими, на самом деле очень жестока. Одетт рядом нервно держит руку на ноже. Она тревожится за потерянного ими в этом бою лорда, но сейчас в ее глазах видно и что-то похожее на жалость. Забавно — совсем недавно один из членов дома Балор был готов перерезать ей глотку, а она жалеет его собратьев... "Ну так и не она сожгла их," — напоминает тихий голосок почти на задворках разума. — Воды... Айше в несколько широких шагов добирается до прибоя и набирает в ладони стально-серой морской воды, что через мгновение начинает переливаться золотом и зеленью. Возвращается к обгорелому существу — то вцепляется в ноги и продолжает хрипеть в мольбе, — кивает Одетт, мол, придержи, и наклоняется сама. — Будет горько, но главное не выплюнуть. Станет легче. Существо жадно приоткрывает обгоревшие губы, хотя затем и издает стон не то от боли, не то от отвращения. Вкус мерзкий, меланхолично думает Айше, ну да и она сама не так давно ныряла в море, чтобы зачерпнуть огромной пастью воды и затем вырваться в небо, раскинув крылья, с исцеляющимися на глазах ранами. Драконы самоуверенны, так все сказания говорят. Существо у ее ног оказывается женщиной — за слегка поджившими ожогами проявляются наконец черты лица когда-то очень красивой ши. На лоб падают едва-едва отросшие белые волосы. Она смотрит на них снизу вверх, и глаза в этот раз, кажется, что-то различают, хотя, бесцветно думает Айше, вряд ли что-то кроме темных силуэтов. — Вы враги. — Балоритка не спрашивает, а утверждает. — Да. — Айше роняет слово как камень. — Вы нас сожгли. — Я — да. Та издает свистящий смешок: — Тогда убирайтесь. Дом Балор не прощает такого. — Да. — Айше плетет заклятие Метаморфоз мастерски быстро, обращаясь чайкой. Следом за ней в небо взмывает сова-Одетт. Им лететь в двух разных направлениях, но у них много работы. *** Меньше всего Айше ожидала, что будет нести на своей спине герцога, мать его, Таймона, Сиятельного, из-за которого Азарин когда-то ее убил, но чего не сделаешь ради этого самого Азарина. Это плохая идея, думает она, раскидывая руки, чтобы обратиться драконом, но насколько же эпичным будет их появление на сцене. Это того стоит. Когда на горизонте появляются скалы, а рядом — корабль под парусами Тара Нара, она издает протяженный крик. Пусть замечают, пусть готовятся защищаться, пусть делают, что хотят. Она здесь не за этим. На палубе, пусть издалека и с высоты — она величайший из небесных хищников, она должна все видеть, — удается подметить темную шевелюру Азарина. Он цел, и слава Туата. Предупредительно гремят пушки, и Таймон велит спускаться, на этот раз чуть меньше растягивая слова. Он нервничает, и Айше отстраненно думает, что, возможно, их единственная подмога первая бросит их на съедение волкам. Не то что незаслуженно, верно? Она ложится на песок, пристроив морду на лапах, в ноздрях трепещут язычки пламени. На корабле шум, и та ее часть, что принадлежит холодным ветрам Самайна и сходящему льду Имболга, испытывает темную злую радость — как заходил ходуном ваш порядок в присутствии зверя... Таймон слезает с ее спины, ему навстречу с неба спускается крылатый конь, на котором сидит другой ши. В его глазах боль и гнев. В Глубокой Грезе он был спокоен и надменен — так всегда происходит, когда истинная суть Сиятельного проступает сквозь осеннюю маску. Ее суть в Глубинной Грезе проявилась не менее ярко — не знающая устали странница переменчивых дорог, хранительница истории и историй... там сила пела и плелась в ее руках, принимая множество образов и играя со временем, как шаловливый котенок с ниткой. Там она была смела, могущественна и безрассудна. Безрассудство и без того в крови эшу, но там оно раскрылось в поистине новых гранях — и, возможно, осталось с ней даже после возвращения в мир Осени. — Из-за вас погиб мой друг. Ши на крылатом коне в ярости, пусть и умудряется сдерживать ее. Таймон все так же зол, но в кои-то веки натыкается на достойное себя упрямство. Айше едва заметно постукивает кончиком хвоста по песку, и сиятельные владыки вспоминают о ней. — Леди Айше, сдавайтесь и переходите на корабль, — говорит всадник с ледяным гневом. — Не пытайтесь бежать. В ее драконьей глотке клокочет что-то похожее на смех: — Если бы я хотела бежать, сир Марсель, то и не прилетела б сюда. Она изучает корабль ленивым взглядом, затем поднимается на лапы. Как удержаться от последнего выступления? Оно будет бессмысленно и беспощадно, но восхитительно. Покидать сцену надо с чувством стиля. Драконица отталкивается от песка и взмывает в воздух, извернувшись высоко над верхушками мачт. Снизу слышатся крики, скрежет меняющих ракурс пушек, затем грохот выстрелов... Айше отпускает свой восхитительный облик, принимая обратно обычный вид. Канониры на этом корабле служат преотменные, ядра задевают чешуйчатые бока буквально за мгновение до, и она рушится вниз, резко ощутив свою уязвимость и смертность. Сплетенное напоследок заклятие замедляет падение, так что она даже не ломает все кости, впечатавшись в палубу, разве что охает, когда руки заламывают за спину. — В трюм, в камеру! — командует кто-то. Айше сдавленно хихикает, пока ее волокут по доскам. Под палубой она буквально на несколько мгновений пересекается с Азарином. Тот цел, насколько позволяет разглядеть полумрак, и она криво улыбается: — Что ж, хорошо выступили напоследок, милорд. Азарин усмехается в ответ, и их разводят по камерам. Потом ее вытаскивают на допрос, где трое ши со скрытыми масками лицами в ярком свете каких-то чар начинают расспрашивать ее о случившемся — и снова, и снова, и снова, меняя слово или два, задавая схожие вопросы, будто пытаясь ее подловить на лжи, но ей все равно. Скрывать уже давно нечего, а эти дознаватели не пытаются отчекрыжить ей пальцы, как когда-то Дугалы, и на том спасибо. Наверно, на верхней палубе уже глубокий вечер, когда этот однообразный поток наконец прекращается, но убедиться не выйдет. Ее тащат обратно в камеру — кажется, уже каменную? перевели в замок? или в глазах уже путается? хотя не все ли равно... — и там Айше с облегчением засыпает, только коснувшись постели — о чем-то переживать давно уже поздно, она знала, чем все закончится. На собственную казнь ее всё-таки разбудят.