Хроника безумств

Ольга легко и небрежно — хотя, казалось бы, костюм брючный, а не спортивный, — вскочила на помост к Серову и пристроилась рядом, сначала просто мурлыкая себе под нос, пока тот доигрывал песню до конца. Потом, правда, она тут же нагло и бесцеремонно реквизировала гитару себе: — Тоска, милый, барышня музицировать изволит! В конце концов она устроилась на стуле, закинув ногу за ногу, и с задумчивым видом принялась перебирать струны — текст-то знает хорошо, а вот музыку для него не сочиняли никогда, и очень не хотелось бы облажаться... ведь черт побери, первый за столько десятилетий гвалт в родном городе, пусть и начался сразу с вороха проблем! — Мне не забыть первороссийской ночи, — голос у Ольги стал непривычно мягким, полным задумчивости. В конце концов, когда-то строки другой женщины, ее землячки и тёзки, описали поразительно точно тот утопический город, которым она грезила двести лет, — в крови затрепетавшего огня, когда я вдруг увидела воочью то, что легендой было для меня... Мерцала ночь, и воздух был смолистым, и легче пуха — горные хребты. Мы шли поселком, трое коммунистов, землей неотцветающей мечты... И тихо было. Но она жила, перед зарей притихшая долина, и думала о чем-то важном, строгом, и важно думу слушала свою... Последовал медленный и несколько неловкий проигрыш, пока она пыталась выкрутиться и подчинить непокорную ноту. — Мерцала ночь, уже клонясь к утру, таинственно с востока розовело, и всю-то ночь поблизости в бору прекрасная ночная птица пела... Я вздрогнула, узнав напев ее — простой, отрадный и всегда желанный, и вот, услышав, как она поет, мы вспомнили о первороссиянах. Карфаген, Константинополь, Первороссийск — не все ли равно, как называть, когда за все эти века сквозь шелуху имён и языков сводится все к одной ясной, кристально-чистой сути? Той, что рождается, крепнет, затем умирает, часто мучительно и жестоко, но затем возрождается вновь, как слишком упрямый феникс. — Любовь и песня в силах превозмочь рубеж времен и немоту могилы; они частицей нашей жизни были, — они вошли живыми в эту ночь... Ольга снова рассеянно позвенела струнами. В голове невнятно кишели, перемешиваясь, образы Сенатской площади — виденной не ею, но навек запечатленной в сердце, — башенок в забытой ингушской долине, брата, хмурого и раскрасневшегося на холоде, оскалившего клыки старика и праха на каменном полу небольшого убежища где-то посреди просторов Сибири. Ничто не забыто, как написала когда-то тезка. Просто всякая дрянь помнится гораздо, гораздо лучше. Интересно, это из-за Проклятия? Тезка ведь прошла через ад, а гореть душой продолжала до самого конца. Она бы стала отличной Бруха... но как же хорошо, что ее не тронули. Истинный человеческий пыл при всей своей краткосрочности драгоценен. Бесценен. В конце концов, всаживать нож в сердце и прокручивать его всего лишь словами, безо всякого Присутствия, причиняя одновременно и боль, и радость — это дар, что нельзя отнимать. Ольга приподняла взгляд — большинство присутствующих были заняты своими делами: говорили, пили, некоторые лениво покачивались в такт ее не слишком ровной мелодии, но особого запала она не видела. Ай, плевать. Не для других, так для себя надобно доиграть. Одного куплета достаточно, она и так уже весьма фривольно покромсала текст. Да и замена одного слова хуже не сделает. "Устав" и анархи — всё ж вещи несовместимые. — И сквозь закон столь выстраданно-ясный, по праву первородной красоты, проступят зримо, радостно и властно Первороссийска юные черты, его едва поднявшиеся срубы, его посевы в гибельном огне, и женщины закушенные губы, тащившей плуг по жесткой целине... и та, что всех заметней и чернее — проложенная ею борозда, и ржавый Марс, пылающий над нею, звезда войны, неженская звезда... Ольга прикрыла глаза, откинувшись на спинку стула, и сунула гитару обратно Серову: — Черт, развезло как соплю. Это все пиво Рейми, зуб даю! Тот усмехнулся, ласково шепнул на ухо, что горд. Ольга лишь неопределенно качнула головой и отвела взгляд. Боже, почему даже повторить этот пыл так сложно, даже если умеешь повергать на колени одним взглядом?