Хроника безумств

— Знаешь, я ведь раньше жил во дворце, — задумчиво говорит чекист, раскладывая книги на зелёной обивке стола; близорукие глаза смотрят куда-то в никуда, но пальцы двигаются проворно и легко. Как змеи. — И богатство было, и слуги, и лошади, и все прочее. А я отказался. Данута невольно впивается ногтем в корешок. Закорючка в имени автора — Jean-François Champollion, — становится длиннее, и, кажется, эту царапину уже не удалить. — С чего бы сиятельному пану это делать? Она не уверена, блестит ли в светлых глазах отблеск лампы, или они золотятся в полумраке сами по себе. — Я мог выбрать тепло и уют для собственной шкурки, но это было как-то мелко. — Чекист уже несколько минут все никак не найдет свои очки. — Ну были бы у меня деньги для самоублажения, чтоб аж ананасы на рябчиков соком капали. Ну начищали бы безграмотные дети тех лошадей, не видели бы в жизни ничего больше, кроме кобыльих хвостов. Ну катался бы я по начищенному паркету аки по льду. Дворец пионеров там смотрится гораздо лучше замка моего тщеславия. Он наконец достает плотный темный футляр, извлекает оттуда очки. За слегка бликующими стеклами глаза кажутся просто бледно-серыми, никакой желтизны. Змея. Виноградов не зря говорит о нем только так. Змея пристроилась в мягкой травке, чешуя сливается с зеленью, ядовитых клыков не видать, но они есть, есть. Что он знает? Почему вдруг рассказывает все это? Правду ли говорит — или открыто брешет, пользуясь тем, что она его слова никак не проверит? Отказался он, благодетель униженных и обездоленных, тьфу, курва. Славные, честные и мудрые потомки Сокола не отказались, для родни не поступились и частью, а змеиный выблядок для чужих людей все отдал. Ага, конечно. Данута отстраненно смотрит на царапину на кожаном переплете и сжимает зубы, чтобы не завыть. Она неонатка, но не дура же. Что, цену Сородичам не знает? Цену Совету не знает? Да нет, мать их, прочувствовала всем нутром, когда туда затекала смешанная с витэ озёрная вода. Чутье, напитанное пророческой кровью Триглава, шевелится где-то глубоко, шепчет: у него другое имя, похожее на отцовское. Близко, очень близко... А тому, что на отца похоже, верить нельзя. Он уже один раз предал, не будучи ни пиявкой, ни змеей, и пора уже выучить свой урок. Данута шумно плюхает книгу на стол, разгоняя наваждение, но разглядеть в чужом лице ложь все ещё не может, и это ее пугает.