Осколки далёкой темной весны (VDA, фем!Салюбри)
2 июля 2025 г., 19:34
Примечания:
Нарезка воспоминаний для долгостроя, которым я все никак не могу заняться.
...ощущение тревоги витает в воздухе неделями, а то и месяцами: люди не глупы и прекрасно осознают опасность, но, как всякая добыча, не в силах скрыть свой страх полностью.
На каменных лицах каинитов что-то прочесть уже сложнее, но их ауры трепещут бледными язычками пламени неуверенности. По то сторону стен их ждут другие хищники, чьи лица черны как ночь, а клинки стремительны, словно ветер, и их клыки жадны до крови своих "собратьев".
Старый императорский дворец на берегу Мраморного моря давно заброшен, и даже свинец ободран с крыш — последний венценосный обитатель покинул его десятки лет назад. Сейчас же его облюбовала другая властительница — княгиня, которой город подчиняется по ночам.
— Господин Адонис, я рассчитываю на ваших сербов как никогда. — Наталья крови Бруха смотрит уже ей в глаза поверх его плеча, затем снова переводит взгляд на светловолосого Вентру. — И в целом надеюсь на ваши полководческие таланты. Каинитам тоже нужна крепкая рука. Осада начнется со дня на день, и мы должны быть к этому готовы.
...и правда, когда она просыпается, голова немедленно начинает раскалываться от глухого грохота: пушки османов поистине хороши.
— Говорят, сегодня чуть не разбили одни из ворот, — хмуро говорит Никодим, наливая себе в кружку темное вино. Закат давно миновал, и его кабак закрыт — не то из-за соблюдения старых правил, не то из-за того, что завсегдатаи все попрятались по домам. Она смотрит на шрам на его ладони, из-за которого парня год назад пришлось вытаскивать чуть ли не из могилы, и не может найти слов. Никодим же просто молча глотает вино.
— Скажи своим сестрам, чтобы носа наружу не казали, — отрезает он в конце концов угрюмо, вставая из-за стола.
...проклятый грохот преследует ее ночью и днём, даже сквозь дурманящее забвение мертвецкого сна, но проснуться пораньше все равно не выходит никак; Зверь равнодушен ко всему, что происходит снаружи, пока может оставаться в темной подземной келье. Я хочу проснуться, рычит она мысленно, но тягучий дурман не сбросить, и она снова тонет во снах из грома, мечущихся теней и сладкой крови на губах...
...она с воплем вскакивает, и кровь плещет через края мраморной ванны, заливая пол. Она валится через бортик, больно ударяясь боком о пол, и ледяные каменные плиты обжигают даже ее холодную кожу.
— Очнулась, — удовлетворенно резюмирует кто-то, и на мокрую спину падает широкий плат ткани. — Прикройся.
Перестать смотреть на кровавые разводы всеми тремя широко распахнутыми глазами невозможно.
Ее колотит от страха и ярости. Узурпатор все видел, враг все знает! Но тогда почему она все ещё жива?..
...Исер — таково его имя, — выводит ее на стену. Старый дворец непригоден к обороне, так что его укрепления скорее символические, но вид на воду отсюда открывается превосходный.
— Эти корабли волнуют меня намного, намного больше, — лениво улыбается он, показывая рукой на темные силуэты в тусклом звёздном свете. Безлунная ночь темна для людей, а не для тех, у кого есть дар Прорицания. — Каждый боец теперь на счету. Горатрикс уже уехал, а мне на наши распри как-то наплевать, когда под стенами завывают от жажды крови ассамиты. Ты из воителей, а все остальное может гореть огнем.
Засмеяться бы от того, как уверенно он делает предположения, но ей уже три с лишним века как не до смеха.
...она несётся по кривым улочкам следом за юркой черной тенью. Дальше район кончается, там пустошь — древний город в последний век пустеет на глазах, и немудрено наткнуться даже на рощу, где поют соловьи. Там они будут на равных.
Ассамит и правда не особо вырывается вперёд, пока они несутся по пустоши, но затем перед носом вновь вырастают дома, и тогда он начинает бешено петлять между ними. Не обманет. Она знает, что рядом выход на стену — а как иначе ему попытаться покинуть город? Но все ее попытки пресечь игру в прятки оказываются тщетны — Стремительность возносит его по ступеням на вершину куда быстрее, и ей в итоге остаётся лишь бессильно скалиться в темноту, разгоняемую лишь отдаленными огнями лагеря армии османов.
— Уходи, — шепчет рядом кто-то, и она, обернувшись, видит рядом же на стене парящий в воздухе полусмазанный силуэт. — Я могу позволить подобное милосердие. Уходи, дитя Саулота.
— А какое милосердие они окажут жителям города? — бросает она отрывисто, взмахнув рукой, чтобы указать на лагерные огни. Зверь в ослабевших цепях рычит и мечется, и ей все труднее сдерживать гнев — да и есть ли смысл? — Нет, Бехрем. Моя шкура ничего не стоит, если за нее должны умирать другие.
Призрачный облик развеивается на ветру, а затем под ногами словно дрожит весь мир: чудовищная пушка, что стреляет лишь раз в сутки, все же нанесла наконец свой удар, и древние стены стонут от боли по всей своей длине, не только у Харисийских ворот...
