Воришка

Галахад отвязал лошадь и повел ее под уздцы. Эльф брел следом. Теперь, когда казавшийся таким ужасным Руфус ему больше не угрожал, стало действительно страшно. Галахад ни разу не оглянулся, ничего не сказал, но эльф видел его белое от ярости лицо еще тогда, наверху, и чувствовал напряжение, от которого подрагивал и искрился воздух. Глупо было бы надеяться, что это — представление, разыгранное для Руфуса. На этот раз всё по-настоящему. Спокойствие и умиротворение, царившие в душе эльфа совсем недавно, казались далекими, нереальными. Разве могло всё это быть его жизнью? Почему-то именно сейчас он четко осознал, как ему было хорошо. Эжени с ее золотистыми веснушками и беззаботным смехом, пушистые утята, озеро с кувшинками, соседские дети, сад — как же он теперь будет без всего этого? Но главное, главное… Эльф прерывисто вздохнул. Он бы всё отдал за то, чтобы это как-то исправить. Набравшись смелости, он догнал Галахада и начал было: — Я… — Помолчи, — оборвал его лекарь. — Но я же… Дайте сказать! Галахад остановился и в упор глянул на эльфа: — Это тебя как-то оправдает? — Нет, — с несчастным видом ответил эльф. — Тогда помолчи. Галахад зашагал дальше, снова глядя прямо перед собой. Значит, всё. Нет пути назад. Одна за другой скатились по щекам крупные слёзы и упали, оставляя темные кляксы в дорожной пыли. Эльф вытер глаза рукавом, уже не чувствуя напряжения. Осталась только пустота, звенящая пустота. Пришла запоздалая тревога за Руперта и Клариссу. Руфус сказал, это они позвали Галахада. Значит, жрец видел их и не тронул. Хотелось спросить о них, но эльф не посмел. Как глупо было втягивать в это малышню… Эжени никогда не простит. От этого сердце сжималось, но, пожалуй, всё же не так сильно, как при мысли о Галахаде. С Эжени эльфу было намного легче, а при общении с лекарем он постоянно спотыкался о неловкость, неумение правильно выразиться, боязнь сказать что-то не так — или вообще не суметь сказать. Почему-то казалось, что один неверный шаг — и он всё сломает. Наверное, потому что до Эжени была Лира, хотя сравнивать их невозможно, а до Галахада — никого. И именно его больше всего не хотелось терять. Но уже всё, потерял. Пришли. Галахад наскоро привязал лошадь к забору и повернулся к эльфу. Тот вжал голову в плечи, зажмурился, и Галахад с отвращением понял, чего он ждет. Ярость отступила. — Пойдем, — устало сказал он, открывая дверь. Эльф покорно следовал за ним. Галахад отпер чулан и жестом пригласил эльфа войти. — Посиди пока здесь. Эльф молча вошел и сел на потрепанный сундук. Положил руки на колени, опустил голову и застыл. Галахад поскорее закрыл дверь, будучи не в силах видеть эту отрешенность. Почему его так легко сломать? Потом, всё потом. Сначала нужно успокоиться. Ключ щелкнул в замке, оставляя эльфа наедине с невеселыми мыслями. Галахад снова вышел во двор, неспешно расседлал лошадь, вывел ее на пастбище. Спустился к озеру, задумчиво посмотрел на иву, полоскавшую в воде свои унылые ветки, сразу же отверг эту мысль. Конечно, от обещанного не отвертеться (чертов ребенок, неужели обязательно было так влипнуть), но можно ведь использовать что-нибудь менее устрашающее… Выбирая орудие наказания, Галахад отметил про себя, что почти спокоен. Правда, до полного равновесия далеко, оно сможет вернуться только после того, как конфликт будет исчерпан, но того страха, охватившего его, когда Руперт и Кларисса ворвались в дом с криками, той ярости, пришедшей после, уже не было. Пожалуй, сейчас Галахад уже готов был говорить, не рискуя сказать что-то, о чем пожалеет. Вернувшись в дом и всё подготовив, Галахад наконец подошел к чулану. Отпертая дверь скрипнула, роняя полосу света на бледное, заплаканное лицо эльфа, и Галахаду немедленно захотелось всё забыть и просто обнять его, пожалеть, помириться. Вместо этого он сделал глубокий вдох и уже в третий раз за это короткое время сказал: — Пойдем… Они вошли в кабинет Галахада, и эльфу в глаза бросились оставленные на столе лекарственные травы, часть из которых была связана в аккуратные пучки, а часть валялась как попало. Там же лежали нож и моток ниток. Почему-то эльф ощутил укол совести именно из-за этой прерванной по его милости работы. Вечно от него одни неприятности. — Садись. Галахад пододвинул к нему стул, и эльф сел. Он не смотрел на Галахада, потому что знал, что наткнется на стену холодного безразличия. Это слишком больно. И, что еще обиднее, справедливо. — Итак, — начал Галахад, — ты дважды нарушил прямой запрет, собирался совершить преступление и подверг опасности не только себя, но и Руперта с Клариссой. Я верно излагаю? — Верно, — еле слышно ответил эльф. — Я понимаю, что тебя к этому побудило, но это не оправдание. — Я знаю… А как… — Голос эльфа дрогнул, но он всё же решился: — Как Руперт и Кларисса? — То есть тебя это все-таки волнует, — резко заметил Галахад, но тут же одернул себя и сказал уже мягче: — Они в порядке. Софи забрала их к себе. Софи — это, кажется, травница? Эльф точно не помнил, но спрашивать не стал. Они в порядке, это главное. — Тебя ведь никто не заставлял за ними приглядывать, — напомнил Галахад. — Ты мог отказаться. Но если уж согласился… — Я не подумал, — беспомощно сказал эльф. — Всё так хорошо сложилось… — Всё просто замечательно сложилось, — кивнул Галахад. — Ты хоть представляешь, насколько тебе повезло, что Руфус не тронул детей, что они позвали меня, что я успел вовремя, что у меня был этот амулет? Эльф молча теребил руки. Галахад тяжело вздохнул, не представляя, как перейти к следующему шагу. Наконец он просто вынул из ящика стола щетку для волос и сел на диван. — Иди сюда. Эльф, ничуть не удивившись такому повороту событий, подошел, и Галахад аккуратно уложил его к себе на колени. — Я так надеялся, что до этого не дойдет, — заметил он. «Я тоже», — подумал эльф, но вслух ничего не сказал. Тяжелая деревянная щетка, выглядевшая вполне безобидно, на деле кусалась похуже орковой плетки, хотя Галахад даже не стащил с эльфа штаны. Но терпеть боль было не так уж и сложно, наоборот, она хотя бы отвлекала от мыслей о том, что будет дальше. Где-то между ударами эльф отрешенно подумал, что так и не сказал Галахаду то, что собирался. Ладно, потом… А может, взять и умереть прямо сейчас? Хорошо бы… Удары сыпались чаще, кожу жгло огнем. Эльф сдавленно застонал, впиваясь зубами в ладонь. Если бы только он мог заслужить прощение, выдержав это наказание… Не надо об этом думать. Больно. Пусть больно. Сам виноват. Только не дергаться, лежать ровно. Но как же больно! Галахад стиснул зубы. Всё оказалось намного сложнее, чем он надеялся. Каждый удар давался с трудом, всё в нем протестовало против такого обращения с бедным маленьким эльфом… которому из-за его глупости едва не оттяпали руку — в лучшем случае. Следующий удар вышел намного сильнее. Эльф откликнулся на него невнятным мычанием, и Галахад обеспокоенно посмотрел на него. Увидел прикушенную ладонь, устыдился, но вслух сердито сказал: — До крови не кусай. — Больно, — виновато всхлипнул эльф. — Не больнее отрубленной руки, — ответил Галахад, но всё же сунул ему маленькую диванную подушку: — Ее можешь хоть насквозь прогрызть. На самом деле пора заканчивать, ему уже хватит. Или нужно сильнее, чтобы надолго запомнилось? Галахад совершенно точно не собирался делать это снова, значит, нужно, чтобы с первого раза дошло. Щетка снова впечаталась в левую ягодицу, секундой позже — в правую, потом опять в левую. Мыслей уже не оставалось, эльф весь сосредоточился на том, чтобы это пережить. Галахад остановился. Он понимал, что нужно посмотреть на плоды своих стараний, но не решался. Было глупо и трусливо с его стороны оставить штаны эльфа на месте. Он ведь и сделал это не для смягчения наказания и не с целью пощадить чувства ребенка, а просто потому, что не хотел видеть. Нет, нужно идти до конца. Галахад взялся за верхний край штанов и потянул. Эльф обеспокоенно заерзал. — Да тише ты, — отмахнулся Галахад, желая поскорее закончить с этим. Штаны скользнули вниз, обнажая пунцовые, на глазах темнеющие от наливающихся синяков ягодицы. Левую перечеркивал извилистый белый шрам. Галахад осторожно вернул штаны на место и отложил щетку. «Я ничем не лучше Гнилого», — подумал он. А вслух сказал: — Всё. Вставай. Эльф медленно поднялся, вытер слёзы и пробормотал: — Кажется, подушку я действительно прогрыз насквозь. — Если тебе от этого будет легче, Эжени меня убьет. — За подушку? — Нет. За всё остальное. — Вы что, ей расскажете? — испуганно спросил эльф. — Я? Нет. Ты сам расскажешь. Эльф задумался. Да, действительно, он должен это сделать. И ещё… — Я верну ваш амулет, — тихо сказал он. Галахад уставился на него, не веря своим ушам. — Что, прости? — Я… понимаю, что вы меня не простите, но я всё равно… должен это сделать, — пролепетал эльф, запинаясь. — Так, — безжизненно ровным голосом сказал Галахад. — А потом? — Потом уйду, — еще тише сказал эльф. — Пожалуйста, скажи мне, что ты это не всерьез. Эльф вскинул на него глаза: — Но ведь вы сами… — Что я? — Вы же хотите, чтобы я ушел. Потому что влез в замок и бросил Клариссу и Руперта… и… потому что ваш амулет… — Да с чего ты взял? — простонал Галахад. — С того, как вы там, когда мы домой… — Эльф всхлипнул и отвернулся. Ох, как же всё неправильно. И как теперь это исправить? Рассудив, что словами объясняться слишком долго, Галахад притянул эльфа к себе и только потом сказал: — Да, я был на тебя зол. Но не из-за амулета, дурья ты башка. На амулет мне плевать, честное слово. — Вы меня не прогоните? — недоверчиво спросил эльф. — Ну, это уже просто некрасиво с твоей стороны. Я хоть раз давал тебе повод сомневаться в моих словах? — возмутился Галахад. — Нет… На эльфа нахлынуло облегчение вперемешку со стыдом. Теперь все его домыслы казались нелепыми, и из-за этого вдруг очень захотелось плакать, но слёз больше не было. — А Эжени всё равно придется рассказать? — спросил эльф. — Увы. — Она рассердится? — Наверняка. Это ведь ее щетка…