Воришка

Эльф подошел и сел рядом. Тронул Эжени за руку, понимая, что ничем хорошим это не кончится. Ну и пусть. Пусть кричит и бьет посуду, пусть ругается, пусть! Лишь бы не плакала. Но Эжени подняла голову, посмотрела на него красными глазами и сказала: — Не сейчас. Пожалуйста… И эльфу ничего другого не оставалось, кроме как встать и уйти, тихо прикрыв за собой дверь. Он вернулся в кабинет и добровольно выпил мерзкую настойку, которой Галахад снова наполнил чашку, пока он спал. Чашка стояла на стуле возле дивана, как будто лекарь собирался разбудить его, но почему-то не стал. Противный привкус наполнил рот и потихоньку стал исчезать, но больше ничего не исчезало: ни страх, ни тревога, ни чувство вины. К слабости добавилась ноющая боль в ушибленной скуле. Интересно, самого себя исцелить можно? Эльф прикоснулся к синяку, пытаясь вызвать сияние, но ничего не произошло. Может, его и не было больше? Эльф опустился на диван и неожиданно легко провалился в сон. Разбудило его утреннее солнце. Чашка снова была полна, а кабинет — пуст. Весь день прошел как-то несуразно. Эльф вставал и бродил по дому, не встречаясь ни с Галахадом, ни с Эжени. Спальня их была закрыта, и туда он даже не пытался войти. Он возвращался в кабинет и ложился на диван, надеясь проснуться уже в привычной обстановке. Ближе к полудню чашка снова оказалась наполнена кровяным сбором, и в этот раз эльф выпил его почти с удовольствием. Может, если вести себя хорошо, принимать лекарства, не шуметь, не создавать проблем, никуда не отлучаться, не колдовать (хорошо, не пытаться колдовать), не дерзить, не воровать, не рисковать жизнью, не делать лишних движений, то всё наладится? Он ведь умел быть послушным, только что-то разленился, потерял бдительность, решил, будто его стерпят и так. Эльф завернулся в плед и улегся, уткнувшись носом в спинку дивана и стараясь занимать как можно меньше места. Отвратительно тикали часы, отмеряя секунды неизвестности. Но и этот звук вскоре уплыл куда-то, слившись с равномерным звоном в ушах. Приснилось, будто маленькая рука гладит по макушке и поправляет плед. Приснилось, потому что проснулся эльф снова в одиночестве. На стуле, кроме чашки с кровяным сбором, обнаружился стакан молока и печенье. Аппетита совершенно не было, но эльф заставил себя хотя бы попробовать. Печенье было не вкуснее опилок. То ли от долгого сна, то ли еще почему, но туман, заволакивающий сознание, становился всё гуще. Казалось, из него уже не выбраться. Скоро только и останется, что спать, спать, не надеясь проснуться. Но в этот раз уснуть не получилось. Эльф встал и снова подошел к закрытой двери спальни. Тронул ее легонько. Дверь поддалась. В комнате витал какой-то сладковатый дурманящий запах. Эжени лежала на застеленной кровати, разметав рыжие косы и обнимая подушку. Выглядела она совсем маленькой, потерянной, и снилось ей явно что-то нехорошее. Она больше не плакала, но лицо ее так опухло от слёз, что, казалось, никогда уже не сможет стать прежним. Туман потихоньку сполз, и эльф понял, что Эжени плакала не из-за него. Ну, может, и из-за него тоже, но разве он мог расстроить ее так сильно? Да, он нарушил обещание, но по уважительной причине. Вся эта история с Клариссой, хоть и неприятная, закончилась хорошо. Все живы. Можно было поверить, что Эжени расстроило это, если бы она его ругала, если бы говорила с ним, да хоть бы даже ударила — хотя она не стала бы. Нет, должно быть что-то другое, из-за чего они с Галахадом спорили раньше и… Ох, а вдруг они расстались? Вдруг Галахад ушел навсегда, когда захлопнулась входная дверь? Эльф понимал, что так оно, скорее всего, и есть, но должен был убедиться. В очередной раз оставив заплаканную Эжени за закрытой дверью, он отправился на поиски. Открыл каждую дверь, даже в чулан заглянул. Никого. Покормил голодных кошек, вдруг задумавшись о том, позаботился ли кто-то об остальных животных. Поспешил во двор и заглянул в курятник. Птицы уже спали. Надо будет покормить их утром, если ничего не изменится. Разве так может продолжаться до утра? Конечно, может. Так может продолжаться всю жизнь. Жизнь — она такая… Глупо было об этом забывать. Эльф прошел мимо фонтана, убедился, что золотая рыбка жива, и свернул к конюшне. Зайти в нее не успел: увидел Галахада. Лекарь сидел на краю колодца, глядя на дом, как будто очень хотел туда вернуться, но почему-то не мог. Эльфу захотелось сказать ему, что Эжени его обязательно простит, что бы между ними ни произошло, что всё будет хорошо, но вместо этого он только подошел и неловко сказал, констатируя очевидное: — Вы здесь… Галахад ничего не ответил, просто притянул эльфа к себе и крепко обнял, не даря защиту, как обычно, а наоборот — нуждаясь в ней. Эльф не знал, откуда ему это известно, но разница была очевидна. И вообще — всё встало на свои места. Было только одно объяснение тому, что Галахад и Эжени ругались среди ночи. Что Эжени зачастила к Мадлен. Что плохо себя чувствовала. Что плакала так горько. И этот непонятный запах в спальне, эти свертки, которые она прятала от эльфа — и от Галахада тоже. Но самое главное — эта невыносимая уязвимость на лице Галахада, эта беспомощность… Этого не могло быть, но это было единственным объяснением. Понимая, что больше не может пребывать в неведении, эльф спросил: — Она умирает, да? — Да.