Воришка

— Что с ней? — спросил наконец эльф. — Грибная чахотка. Знаешь, что это? Эльф помотал головой, и Галахад объяснил: — Грибная — потому что как-то связана с песьим ухом. Это такие древесные грибы, они редко встречаются. Считается, что песье ухо выпускает невидимые пары, которые проникают в тело и там остаются. Грибная чахотка может годами никак не проявляться. Может проявляться слабо: головная боль, усталость, мушки перед глазами. У Эжени так было, ей помогал обычный успокаивающий сироп. Я вообще надеялся, что это не грибная чахотка, хотя со временем стало ясно, что она. Есть еще признаки: мерещится запах леса, от дождя кажется, будто в груди что-то набухает. Говорят, это песье ухо растет внутри и понемногу захватывает тело. Не знаю, так ли это. Но вылечить грибную чахотку, увы, нельзя. Ее можно подавить ядами, если повезет. Мы никогда этого не делали, не было нужды. Да и опасно… Галахад замолчал. — С ней можно жить довольно долго, — продолжил он наконец, — если боли не станут сильнее. Но иногда они становятся… И добавляется боль в груди, спазмы в горле, судороги. Лекарства тут не помогут, а вот яды… У Мадлен их полно. Она убедила Эжени, будто бы ее тело сильнее песьего уха. Если пить яды по чуть-чуть, то болезнь умрет или хотя бы усохнет настолько, чтобы больше никогда не проявиться. Но это только в том случае, если тело сильнее. — Вы не знали, — сказал эльф, и это был не вопрос. — Не знал. Я бы не позволил. Я думаю только о себе, понимаешь? Слишком велик риск. Я мог бы немного приглушить ее боль, но она бы все равно страдала. Просто с этой болью можно жить еще долго, от трав эффект маленький, но стабильный. А Эжени решила рискнуть. Наверное, потому что осталась одна так надолго. Она испугалась, когда боли усилились, и пошла к Мадлен, а та ей наплела, что эту проблему можно решить. Тело молодое, справится… Только оно не справилось. Яды убивали Эжени, а болезнь в это время только росла и крепчала. Если бы я знал, если бы сам рассчитал дозировку и следил, чтобы она не принимала слишком много… Сейчас уже ничего нельзя поделать. — Когда?.. Четче вопрос не формулировался, но Галахад понял. — Я не знаю. Может, осталась пара недель. В лучшем случае — несколько месяцев. А может, уже. — Что, прямо сейчас? И вы… — Голос эльфа сорвался. Он сглотнул и продолжил: — …вы ее бросили одну? — Она не хочет меня видеть. — Хочет. Она действительно умрет, если вы не вернетесь, как вы не понимаете? — Она попросила меня уйти. — Да кто ее спрашивает! Вы лекарь или кто? Я тоже просил, чтобы вы оставили меня в покое, но вы почему-то не послушались. — Тебе я мог помочь, а ей — нет. Думаешь, это легко? — Вы можете ее хотя бы не бросать, — упрямо сказал эльф. Лекарь раздраженно посмотрел на него, собираясь сказать, что это не имеет значения. Его присутствие не спасет Эжени, она в любом случае не выживет. Вот так паршиво устроен мир: можно сколько угодно любить и бороться, смерть всё равно сильнее. Только он же прав… Умереть и умереть одной — разные вещи. — Ладно, черт с тобой. Пойдем. Лекарь слез с колодца, отряхнулся и расправил плечи. — И не смейте ее ругать, — сказал эльф. — Она и так уже из-за вас плакала. — Не буду. Перед дверью спальни Галахад замер, чувствуя, как решительность покидает его. А вдруг Эжени умерла? Умерла из-за него. Эльф посмотрел на него и молча распахнул дверь. На секунду показалось, что Эжени действительно умерла. Она лежала на спине, бледное лицо в сумерках казалось вылепленным из воска. Но вот грудь ее почти незаметно опала на выдохе и снова приподнялась на вдохе. На полу белела сброшенная во сне подушка. Галахад подошел к кровати и лег рядом с Эжени, не решаясь к ней прикоснуться. Эльф закрыл было за собой дверь, но Галахад шепотом попросил: — Не уходи. Эльф нерешительно вошел и сел на самый краешек кровати, глядя на спящую Эжени. Теперь, когда всё раскрылось, он удивился, как раньше не замечал ее бледности и болезненной худобы. Как же быть, когда она умрет? Что станет с Галахадом? Что станет с их жизнью? Невозможно представить, что солнце так и будет светить, куры — нестись, розы — цвести, но уже без нее. Невозможно, но так ведь уже было, когда умерла Лира. Эльф точно знал, что жизнь будет идти своим чередом. Правда, сначала будет как-то никак. Не будет горя, печали, тоски или еще чего-то такого, будет пустота. Снова эта пустота, когда всё проходит мимо, не цепляя, не оставляя следов. Эльфу пришел в голову один очень важный вопрос, но задать его прямо сейчас было некому: Галахад явно уснул, потому что рука его наконец осмелела, обвилась вокруг Эжени, не боясь быть отвергнутой. Что же, может, лучше не спрашивать. Ответом будет поспешный запрет, это же очевидно. Эльф не отрывал взгляда от Галахада, пытаясь понять, крепко ли он спит, не проснется ли. Пожалуй, можно попробовать. Осторожно, стараясь почти не прикасаться, эльф положил руку на грудь Эжени, чувствуя, как бьется жилка в ямке между ключицами. Ощутил затаившуюся внутри боль и попытался вытянуть ее. Рука задрожала от напряжения, но поначалу ничего не произошло. Потом слабо замерцали самые кончики пальцев, по ним пробежала слабая волна тепла, тут же замершая и оборвавшаяся. Эльф поспешно сложил ладонь лодочкой и зажал нос, едва успев поймать первые капли крови. Стараясь двигаться бесшумно, он выскользнул из спальни и прокрался к входной двери. Кровотечение остановилось довольно быстро, стоило только умыться холодной озерной водой. Эльф лег на мостик, глядя в звездное небо, и подвел итоги. Во-первых, магия еще при нем. Во-вторых, после Клариссы ее осталось очень мало. Возможно, восстановится со временем, но есть ли оно, это время? И помогло ли то ничтожное количество сияния, вылившееся на Эжени, хоть немного? Эти вопросы оставались пока без ответа.