Воришка

Утром эльф тщетно пытался определить, полегчало ли Эжени. Она больше не плакала и уже поэтому выглядела лучше. С Галахадом она почти не разговаривала, но постоянно держала его за руку, будто боялась, что он опять уйдет. Почувствовав себя лишним, эльф ускользнул к соседям, чтобы навестить Руперта и Клариссу. Во-первых, хотелось убедиться, что с Клариссой всё хорошо. Во-вторых, шар так и остался под черешней. В-третьих, нужно было узнать, рассказал ли Руперт кому-нибудь о сиянии. Руперт был мрачен и разговаривать о событиях позавчерашнего дня отказался. Некоторые части его тела всё еще ныли от близкого знакомства с вожжами, а в памяти свеж был приказ дурацкую историю об огнях никому не повторять. Руперт посчитал наказание крайне несправедливым, потому что дура Кларисса свалилась с дерева по собственной вине, а в истории с огнями не было ни слова выдумки, но спорить с отцом было бессмысленно. — Забирай свой дурацкий шар и уходи, я занят, — сердито сказал он эльфу. Про Клариссу эльф допытываться не стал. Как-нибудь в другой раз. Он вернулся к озеру и попытался было поупражняться с шаром, но не смог даже удержать его на голове достаточно долго, чтобы убрать руки. — Не торопись, силы нужно восстановить, — сказал Галахад, подходя к нему. — Куда ты пропал? Эльф пожал плечами. — Эжени тебя зовет. — Ругать будет? — Вряд ли. Момент упущен. Вся эта беседа была такой обычной, будто и не было вчерашнего дня. Захотелось продлить эту иллюзию, но эльф всё же спросил: — Как она? — Учитывая обстоятельства — хорошо. А ты? — Что? — Ты как? Эльф снова пожал плечами. — Выглядишь как-то не очень. — Извините, что оскорбляю ваш взор своим видом. Галахад вымученно улыбнулся, но глаза его остались серьезными. — Кровяной сбор принимать не забывай. — А вы не забывайте мне его давать. Пока Галахад раздумывал, почудился ли ему упрек в этих словах, эльф бережно опустил шар в мешок и отправился к дому. Эжени полусидела в кровати, теребя спутанный моток ниток. — Никогда не любила вязать, — пожаловалась она. Эльф уселся на кровать, забрал у нее моток и стал распутывать. Какое-то время они молчали. Потом эльф спросил: — Ты ведь больше не принимаешь яд? — Нет. Зря Галахад сказал тебе… — Не зря. Всё будет хорошо. Эжени с преувеличенным интересом стала разглядывать лампу, часто-часто моргая. — Ты за ним присмотришь, правда? — наконец сказала она. От этих слов в комнате явственно повеяло смертью. Эльфа пробрала дрожь. — Это не понадобится, — хрипло сказал он. — Тебе станет лучше. — Не станет, — покачала головой Эжени. — Я чувствую, как оно растет во мне. Скоро нечем станет дышать. Она потянулась за склянкой, стоявшей на комоде, и эльф тут же подозрительно спросил: — Что это? — Успокаивающий сироп, — ответила Эжени. И тут же добавила: — Не яд. Она сделала два глотка и поставила склянку на место. — Посидишь со мной, пока не усну? — Конечно. Когда она уснула, эльф снова положил руку на ее грудь. В этот раз сияния было чуть больше — но и кровь из носа пошла сильнее. Чуть позже, когда Галахад вручил ему чашку с кровяным сбором, эльф послушно выпил и спросил: — Может, еще? Галахад с самым серьезным видом пощупал ему лоб и нахмурился. — Что? — удивился эльф. — Бредишь, а лоб холодный. Странно. — Да ну вас… Может, я хочу поскорее выздороветь. — Похвально, но это не совсем так работает. — Жаль… Эльф хотел было спросить, нет ли какого-нибудь средства, предотвращающего внезапные кровотечения, но не решился. Это будет подозрительно, Галахад начнет расспрашивать, узнает и запретит. Так Эжени не помочь… В конце концов, можно и потерпеть. Оказалось, исцелять тайком не так уж и сложно. Эжени спала много (хотелось верить, что исключительно из-за сиропа), войти к ней в комнату, не разбудив, не составляло труда. Самым сложным было вовремя зажать нос, остановить и смыть кровь и не попасться при этом на глаза Галахаду. Голова, правда, кружилась всё чаще, но эльф уповал на кровяной сбор. Не может настолько отвратительное лекарство оказаться недейственным, это было бы верхом несправедливости. Шар так и не желал больше балансировать, и эльф ограничивался тем, что просто подолгу рассматривал и гладил его, сидя на берегу озера. Иногда он терял счет времени и вроде как засыпал, сам того не замечая. Не будь шара, эльф чувствовал бы себя совсем одиноко. Галахад постоянно пребывал в задумчивости и не обращал на него внимания, Руперт и Кларисса не приходили, подолгу находиться с обессиленной Эжени было грустно. Даже покинутые хозяйкой животные не дарили больше гармонии. Кошки, обычно искавшие общества, предпочитали теперь спать в кустах, куры и утки бестолково хлопали крыльями и спешили спрятаться, стоило к ним приблизиться, лошади и козы тоже казались нервными и ото всех шарахались. Все как будто ждали, когда уже наконец произойдет неминуемое. Эльф водил бледной рукой по прозрачной поверхности шара, тщетно пытаясь хотя бы мысленно вернуться в недавнее прошлое, где всё было хорошо. — Зайди ко мне. Галахад, неизвестно откуда возникший перед ним, чтобы бросить этот короткий приказ, тут же развернулся и зашагал к дому. Эльф поспешно поднялся, понимая, что ничего хорошего произойти не могло, и пошатнулся. С трудом удержав равновесие, он побрел следом за Галахадом, чувствуя, как вокруг всё плывет. В последнее время это было обычным явлением. — По-твоему, я слепой? — спросил Галахад, когда эльф сел на диван. Эльф растерянно посмотрел на него: — Вы о чем? — Ты знаешь. Не дождавшись ответа, Галахад спросил: — Ну, что молчишь? Рассказывай. — Не буду, — сказал эльф, опустив голову. — Почему это? — Потому что вы мне всё равно сами расскажете. И потому что это вообще очень неразумно. Мало ли что вы там знаете, вдруг совсем не то, о чем я думаю? Выхватить за два разных проступка сразу не очень-то хочется. Галахад недоверчиво уставился на него: — То есть было еще что-то? — Не знаю. Скажите, о чем вы, а я скажу, да или нет. — Бессовестный. Ладно, хорошо. Я о том, что Эжени выглядит немного лучше, а ты — намного хуже. Ох, он всё же об этом. Если бы это было возможно, эльф побледнел бы, но он и так всё время был белее полотна. Сделав над собой усилие, он криво улыбнулся: — Вот спасибо… Я хоть не седой, как некоторые. — Не сбивай меня с толку. Так что, да или нет? — А? — Ты об этом думал? — Возможно. — Ты ее исцеляешь? Эльф вздохнул. Не говорить о чем-то — это одно, а вот прямо врать в ответ на четко поставленный вопрос — другое. Он опустил голову еще ниже: — Да. И да, я думал именно об этом. — Разве тебе не было сказано, что ты не должен никого исцелять? — Но Клариссу же можно! — возмутился эльф. — И Клариссу нельзя было. — Вы хотите, чтобы Эжени умерла, да? — Я хочу, чтобы ты жил. Ты посмотри на себя и на нее. Неужели не видишь, что всё просто не складывается? Ты расходуешь слишком много сил, а улучшение в ее состоянии слишком небольшое. Вы оба умрете, если так будет продолжаться. — Я хотя бы что-то делаю. — Что ты пытаешься сказать? — Ничего. Давайте уже к делу. — К делу? — Угу. Бейте уже, для этого же позвали… Галахад подошел к столу и рывком выдвинул ящик, но достал оттуда вовсе не щетку, как ожидал эльф, а маленькое зеркало. — Как бы мне этого ни хотелось, я всё же воздержусь, — сказал он, сунув зеркало эльфу. — Посмотри на себя, пожалуйста. Эльф посмотрел. Худое лицо, обрамленные темными кругами глаза, бледная кожа, бескровные губы, пожелтевший синяк на скуле… — Стоит на тебя дунуть — ты пополам переломишься, — сердито сказал Галахад. Эльф промолчал. — Насмотрелся? Давай сюда. Галахад зашвырнул зеркало в ящик и опустился на корточки перед эльфом. — С этого момента ты больше не колдуешь. Совсем. Ни при каких обстоятельствах. Даже если Кларисса опять свернет свою дурацкую шею. Даже если Эжени умрет. Даже если я при тебе истеку кровью. Понятно? — Вы не можете мне запретить. — Могу и запрещаю. Но раз мои запреты тебя не волнуют, я буду за тобой следить. — Что, круглосуточно? — Разумеется. А потом, когда окрепнешь, у нас с тобой, так уж и быть, состоится долгий разговор о послушании, уважении и последствиях нарушения обещаний. Пока что буду тебе должен. Эльф поджал губы. Что тут скажешь… Кажется, Галахад тоже считал, что разговор окончен, и эльф спросил: — Я могу идти? — Нет, ты остаешься. С этого момента ты находишься исключительно в поле моего зрения.