Воришка

— Да что за… Эльф расстроенно окинул взглядом свою заляпанную кровью одежду. Он явно не поспевал за развитием событий. Его собирались приносить в жертву — ладно, допустим. Эскиля убили, потому что он вмешался. Но этого-то зачем? Рубен так и зажимал руками горло, но глаза его покрылись белесой пленкой, как у дохлой птицы. Жабры на изуродованной шее перестали судорожно дергаться. Магнус брезгливо толкнул тело ногой и велел убрать его. Приказ тотчас был исполнен. — Понимаю твое недоумение, — сказал Магнус эльфу. — Но Рубен действительно больше не нужен. Он никогда не был одним из нас, но и он сослужил хорошую службу… К несчастью, Рубен был слишком старомоден в своей вере. Он считал, что магия — для народа, но ты же сам видел этот народ, правда? Представь, если бы у всех была магия… Эльф задумался. Действительно, Гнилой, Пузо, Зуб и прочие могли бы натворить дел. Они и без магии творили, конечно, но масштаб был бы совсем другой. А с другой стороны… Нет, не надо. Стоило только подумать о Галахаде и Эжени, как отчаянно захотелось домой. — А вы так не считаете? — спросил эльф, отмахиваясь от тоскливых мыслей. Магнус улыбнулся и положил руку ему на плечо. Эльф съежился, не желая, чтобы его касались тем самым когтем, вспоровшим горло Рубена, но Магнус явно не понял этой брезгливости. — Я считаю, что магия должна оставаться только среди избранных. — То есть среди жрецов? — Именно, друг мой, именно. — Тоже шатер будете ставить? — угрюмо спросил эльф. — Руфус тебя уже проинформировал, да? — улыбнулся старик. — Угу… Только вас в его планах не было. — И посмотри, к чему это привело, — с притворным сокрушением сказал Магнус, будто это он лично расправился с Руфусом. Эльфа затрясло от бессильного гнева. Жертва будет напрасной, Эжени не спасут. Если бы только можно было убить этого надменного старика и сбежать… — Не бойся, — сказал Магнус, — с тобой будут обращаться хорошо. Установка шатра займет какое-то время, мы еще не получили всё необходимое. Удобнее всего будет подождать здесь, так что заходи, располагайся. Внутри мельница была такой же ветхой, как и снаружи. На стенах висели заплесневелые мешки, расколотый замшелый жернов стоял у окна, а все углы были завалены прогнившими деревянными ящиками, заржавленными инструментами и еще чем-то непонятным, уже слишком истлевшим, чтобы быть узнаваемым. Окна были заколочены, но свет узкими полосками пробивался сквозь многочисленные щели. — И долго ждать? — спросил эльф. — Недели две-три. — Можно хотя бы смыть кровь? Магнус раздраженно посмотрел на него, но всё же крикнул: — Юлиус, принеси воды! Юлиус. Что-то знакомое… А, да, тот самый, который добыл Руфусу зеркальный медальон. Эльф вспомнил, как не мог спать из-за смерти Руфуса, и невесело улыбнулся. Что-то в нем самом умерло с тех пор, иначе почему он так спокоен? Он вспомнил, как бежал из замка. Вот что изменилось… Некуда стало бежать, нет больше места, где его утешат и поймут. Собственно, всё вернулось на круги своя. Некуда идти, не на что надеяться, а значит, не о чем и беспокоиться. Память услужливо подсказала, что и за Галахадом эльф когда-то последовал из безысходности, но что-то невелик шанс, что всё повторится, если остаться с Магнусом. Юлиус должен был оказаться скучным стариком вроде Магнуса, чтобы соответствовать своему имени. Так, по крайней мере, подумалось эльфу. Но Юлиус соответствовать не желал. У него был гладко выбритый череп, контрастирующий с густыми черными бровями. В ушах гремели многочисленные кольца. Обрамленные пушистыми темными ресницами голубые глаза казались совершенно невозмутимыми. Юлиус походил на жреца даже меньше, чем Рубен, но он носил расшитый серебром плащ и был до сих пор жив, значит, он с ними заодно. Пока эльф его разглядывал, Юлиус поставил ведро на пол. Эльф стянул с себя окровавленную рубашку и наклонился было, чтобы умыться, но голова вдруг закружилась прежде обычного. Очнулся эльф на куче тряпья. Волосы были влажными, корка засохшей крови, стягивавшая лицо, исчезла. Он все еще был голым по пояс, но рубашка с пола пропала. Жрецов тоже не было видно, и эльф вскочил на ноги. — Куда собрался? — донеслось откуда-то сверху. Эльф поднял голову и увидел Юлиуса, свесившегося через перила покосившейся лестницы. Вот бы он оттуда свалился и раскроил себе свой лысый череп… Неожиданно для себя эльф подбежал к двери. — Заперто, — успокоил его Юлиус. Эльф изо всей силы налег на дверь и убедился, что жрец не врет. Юлиус неторопливо спустился, неся в одной руке масляную лампу, и эльф прикинул, не толкнуть ли его, чтобы масло выплеснулось на лицо. Но толку-то? Его это только рассердит… К тому же слабость снова подступила. — Ты бы лучше сел, — посоветовал Юлиус. Эльф послушался. Снова опустившись на кучу тряпья, он мрачно посмотрел на Юлиуса и спросил: — Мы одни? — Пока да. Планируешь убить меня и сбежать? — Нет. — И правильно. Дверь заперта снаружи. — Почему? — На тот случай, если ты меня убьешь, — всё так же невозмутимо пояснил Юлиус. — Тебя-то убивать нельзя, ты ценный. — А зачем тогда… — Зачем я здесь? Затем, чтобы ты не натворил глупостей. Я же говорю, ты ценный. — А ты — нет? То есть вы… — Можно на «ты», — разрешил Юлиус. — Я наименее ценный из жрецов, хотя меня тоже будет жалко, если я умру. Ну, хотя бы лично мне. Эльф скептически посмотрел на него: — А мне не будет. Юлиус философски пожал плечами: — У нас разные интересы. Эльф молча улегся лицом к стене. Значит, его будут беречь, чтобы потом вскрыть у зеркальных камней и впитать в себя всю магию. Ни капли не достанется Эжени, а жрецы будут править миром. Убить себя не получится, Юлиус не позволит. Убить Юлиуса, честно говоря, тоже не получится, сил совсем нет. Да и ножа тоже. Не говоря уж о том, что больше никогда в жизни он не ударит ножом живую плоть. Может быть, как-то оглушить его, а потом попробовать выбить дверь? Ага, конечно. В какой-то момент эльф, должно быть, уснул. Совсем скоро Юлиус осторожно тряхнул его за плечо: — Просыпайся. Эльф открыл глаза, с удивлением обнаружив, что стало намного темнее. Только мерцание масляной лампы выхватывало из мрака причудливо искаженные фрагменты интерьера. — Ужин, — объявил Юлиус, протягивая эльфу кусок хлеба и медный ковшик, наполненный отвратительно теплой водой. — И что, отсюда совсем никак не выйти? — спросил эльф, с трудом дожевав черствый хлеб. — Никак. — Даже если очень надо? — Если очень надо, под лестницей есть ведро. — Чудесно… Вообще-то эльф не очень рассчитывал на такую удачу, но попытка ведь не пытка… Значит, и этот путь к отступлению закрыт. — Мы тут так и будем сидеть все две недели? — спросил он на всякий случай. — Нет, завтра утром кто-нибудь придет. Принесут свежей воды и вообще. — А потом опять запрут дверь. — Да. Юлиус достал откуда-то из хлама дорожный мешок и стал в нем рыться. Из мешка выпал тонкий длинный предмет. — Это что, свирель? — спросил эльф. — Флейта. Юлиус поднес ее ко рту и легонько подул, не играя, а скорее показывая, что это действительно флейта. — Есть еще вот такая, многоствольная. Эльф озадаченно рассматривал инструмент, похожий на плот странной треугольной формы. — На этом можно играть? — недоверчиво спросил он. — Еще как. Юлиус продемонстрировал. — А можно попробовать? Эльф пожалел о своей просьбе в ту же секунду. Конечно, Юлиус откажет. И вообще, разве Галахад не просил его никогда не играть, если есть риск быть услышанным? Вот только это не имеет значения, Юлиус и так знает. Кроме того… Ох, это же выход из положения! Если растратить всю магию, это может его убить. Или пусть даже не убьет, пусть просто вытечет полностью. Тогда у камней нечему будет перелиться в этих поганых жрецов, так что они останутся с носом. Юлиус молча протянул ему обе флейты. Выбрав после небольшой заминки обычную, эльф пробормотал: — Спасибо. Закрыл глаза, расслабился. Нашел пальцами отверстия, подул для пробы. Заиграл впервые с той ночи у реки. — Ничего себе, — сказал Юлиус. Эльф не обратил на него внимания. Он играл, чувствуя, как сияние наполняет его. Почему-то оно не выливалось, кровь из носа не капала, слабости не было, и это оказалось так здорово и неожиданно, что эльф продолжал. Юлиус резко выдернул у него флейту. Мелодия оборвалась. Эльф открыл глаза, успев заметить, как гаснет сияние. Кто-то поднимал тяжелый засов. — Что здесь происходит? — грозно спросил Магнус, открывая дверь. — Развлекаю узника музыкой, — невозмутимо ответил Юлиус. Магнус нахмурился, а Юлиус поднес ко рту флейту и сыграл обрывок веселой мелодии. — Хочешь, чтобы сюда сбежалась вся округа? — Не подумал. Магнус мотнул головой в сторону одного из столбов, на которых когда-то держался механизм мельницы. Юлиус встал, снял плащ и рубаху и обхватил столб руками. Магнус вынул из недр своего плаща свернувшийся змеей кнут и размахнулся. Кнут со свистом рассек воздух и впился в беззащитную спину. Юлиус стиснул зубы и покрепче ухватился за столб. Магнус ударил еще раз, весь подавшись вперед, как будто стараясь полностью обвить жалящий хвост вокруг Юлиуса. Даже в тусклом свете масляной лампы видно было, как вспухают на белой спине темные полосы. — Не надо! — крикнул эльф, пытаясь удержать руку Магнуса, но тот только сердито стряхнул его, как надоедливое насекомое, и размахнулся еще раз. Эльф снова попытался помешать, на этот раз заслонив Юлиуса собой, и кнут мазнул его по щеке. — Сядь! — сквозь зубы велел Магнус. Эльф только смотрел на него, тяжело дыша и держась за обожженную щеку. Даже Руфус не вызывал в нем такого отвращения, как этот мерзкий надутый старик, считающий себя достойным магии. — Сядь, — попросил Юлиус, не поворачивая головы. Эльф не шелохнулся. Магнус шагнул вперед и отшвырнул его в сторону. Что-то твердое ткнулось в лоб, из рассеченной брови потекла кровь. Эльф так и остался сидеть на полу, прислонившись лицом к расколотому жернову и слушая свистящие удары. Наконец порка прекратилась. Юлиус медленно отпустил столб и подобрал с пола рубаху и плащ, но одеваться не стал, просто свернул их и отложил в сторону. Еще двое в черных плащах принесли два ведра свежей воды и несколько кусков хлеба. Эльфу небрежно швырнули его рубаху, отстиранную от крови, но еще влажную. — Чтобы больше ни звука, — велел Магнус. Он подошел к эльфу, потянул его за волосы, приподнимая голову и заглядывая в лицо, и брезгливо поморщился. — Умоешь его, — бросил он Юлиусу. Снова закрылся засов. Юлиус оторвал полосу от подола своей рубахи, окунул ее в воду. Он казался спокойным, как будто ничего особенного не произошло. — Зря ты, — сказал он, вытирая лицо эльфа. — Но это же я играл… — А я тебе разрешил, — пожал плечами Юлиус. — Всё справедливо. Эльф вдруг подумал, что Юлиус, должно быть, ненамного старше его. — Ты говорил, что они придут утром… — Наверное, услышали музыку. Юлиус отвернулся, чтобы сполоснуть тряпку, и эльф поморщился, глядя на его спину. Немного поколебавшись, он протянул руку. Мягкое сияние не заставило себя ждать. Эльф осторожно коснулся одного из рубцов, и Юлиус тут же отшатнулся, чуть не перевернув ведро. — Я же помочь хочу, — попытался было оправдаться эльф. — Я только… — Я понял. Спасибо, но не надо. — Почему? — Походить пару дней с рубцами намного проще, чем объяснять их отсутствие. Посчитав разговор оконченным, Юлиус шлепнул мокрую тряпку на ссадину, поднял руку эльфа, заставив удерживать ткань прижатой к ране, и уселся на нижнюю ступеньку лестницы, безмятежно разглядывая заплесневелую стену. Посидев еще немного и убедившись, что кровь больше не течет, эльф переместился на свою подстилку и закрыл глаза. Выходило, что сияние от музыки даже прибавляется. Знать бы это раньше… Чем дольше он думал, тем грустнее становилось. Ведь теперь можно было бы попробовать спасти Эжени, не быть обузой, сделать что-то, чтобы всё было по-прежнему, но вот он сидит взаперти — и уж с этим-то ничего не может поделать. — Плачешь? — спросил Юлиус. Эльф понял, что действительно плачет. Собирался было промолчать, но потом всё же сказал: — Домой хочу… Юлиус вздохнул и ничего на это не ответил. Эльф так и не смог уснуть. Он слышал, как Юлиус устраивается на полу, как выравнивается его дыхание, но сам так и лежал, позволив мыслям течь свободно. Начала противно пульсировать бровь, и эльф попытался прижать рану пальцами. Не помогло. Вторая рука привычно метнулась к медальону, но его, разумеется, не было. Подчиняясь какому-то импульсу, эльф представил, что медальон всё же есть, ощутил его пальцами, ухватился и дернул, как утром, обрывая нитку. Опустил руку с зажатой в ней медяшкой на пол и стал вычерчивать линии.