инглиш титчер

У Чонгука перед глазами вместо тетрадных листов вселенная, такая старательно и кропотливо выстроенная за эти два с половиной месяца. Вот только она не расширяется, а взрывается, обращаясь в щепки. Вместо нужных слов на его полях рождаются узоры и пятна, вместо знаний в голове — каша, а в уголках глаз настырно застыли капли слёз, которые ни за что не прольются перед Ким Намджуном, что уже продолжительное время смотрит в его сторону тяжёлым взглядом, задумчиво приложив руку к щеке. — Чонгук, занятие закончилось пятнадцать минут назад… у тебя есть вопрос ко мне? Младший не реагирует и, кажется, даже не дышит, захлебнувшись в волнах обжигающей боли, которая выходит наружу через его щёки и уши алым цветом. Чонгуку стыдно не перед Намджуном, ему стыдно перед самим собой за его детскую наивность и радость всяким пустякам типа дежурных сообщений и просьбы принести кофе. Ему стыдно за бессонные ночи в мечтах и карие глаза, иногда приходящие к нему в короткие часы сладкого сна. Ему стыдно за то, что его так легко провели и влюбили, в его уже не совсем детские семнадцать лет. И всё, что он может, это до боли закусить губу, уронить голову на парту, вплетая пальцы в смолистые волосы, и не заплакать. — Что-то произошло? — Намджун, по ощущениям, подходит к нему опасно близко и ставит свои широкие ладони на его стол, задевая пальцами канцелярию и отодвигая подальше. Он облизывает свои губы и, кажется, чуть ли не неловко шипит, нависая над младшим. — Ты снова заболел? — …это допрос? — огрызается школьник, подняв на него мутный взгляд. Ему даже не за что обвинить мужчину и нечего ему предъявить. Чонгук сам виноват: сам втрескался, сам напридумывал себе невесть что, сам повёл себя, как последний наивный дурачок. И это злит ещё сильнее. — Извините, сонсэнним. Мне нехорошо, — он виновато опускает взгляд и скрещивает руки, не зная, что ещё он может сказать, чтобы не испортить и не сломать всё до основания. А есть что ломать? Ким лишь тяжело вздыхает, присаживается рядом, вовремя подставляя свою ладонь под лоб Чонгука, который снова стремительно приблизился к дереву, и предотвращает удар. Чон едва тихо пищит, но не сопротивляется, чувствуя прохладные пальцы Намджуна на своём горячем лбу. Но они не дарят ему спасительный холод, а плакать хочется ещё сильнее. Младшему всё ещё плохо и неловко. Намджуну тоже. Не в первый раз он работает со школьниками и далеко не в первый раз сталкивается нос к носу с их проблемами, пытаясь понять и поддержать подрастающее поколение, уберегая от ошибок и необдуманных действий. Но семнадцатилетний парень, улегшийся лицом на его ладонь — это что-то новенькое. И мужчина решительно не понимает, что ему делать. И Чонгука он тоже не понимает. Младший — целая загадка, дверь к тому, от чего у Кима нет ключей. По крайней мере, так считал он сам. Чонгук же готов был жизнь отдать за знак внимания в свою сторону, лечь на пол и открыть живот, как самое слабое, уязвимое место. И пока Ким заботливо гладит его чёрные волосы, не придумав ничего получше, Чон перегорает изнутри: каждое слово старшего застревает комом в горле и новым ударом в солнечное сплетение от осознания того, что его любовь не имеет смысла и права на существование. — Это из-за твоего нового соседа по парте? — подаёт голос старший после затянувшегося молчания, шаркая носком ботинка по полу и не убирая ладони с головы Чонгука. — Я хотел предложить ему последние парты, но, как видишь… Я пересажу его, если он тебе мешает. — Нет-нет-нет, — Чон отрицательно мотает головой, выпуская из-под своего лба ладонь преподавателя и старается даже не дышать в его сторону, чтобы не получить новый укол совести и тупой боли. — Он тут ни при чём… А вообще, лучше бы Ким Тэхён провалился под землю к чёртовой матери и никогда больше не появлялся на горизонте Чонгука со своим хитрым прищуром глаз и хищным оскалом, иначе его ровная переносица рискует получить оглушающий удар кулаком. Чон трясёт правой рукой от нервов и впивается короткими ногтями в кожу, понимая, что Тэхён тоже ни в чём не виноват. Но от этого осознания Чонгуку не легче: кожа становится всё бледнее, а по спине бежит очередной табун мурашек, пробирающий изнутри. И это, конечно, не может скрыться от настороженного взгляда Намджуна, который поправляет свои очки, пока вовсе не снимает их, кладя на стол и поднимаясь с места, протянув руку к младшему. — Дай мне свой телефон, пожалуйста. Я не могу отпустить тебя домой в таком состоянии, мне нужно позвонить твоим родителям, — первое правило человека, работающего с детьми: что-то не так — звони родителям ребёнка, а уже после решай, что делать. Намджун так и поступает. — Да всё в порядке! — Чонгук даже привстаёт со своего места для наглядности, но онемевшие ноги не долго могут держать его потяжелевшее вмиг тело, поэтому он тут же присаживается обратно, доставая телефон из рюкзака и снимая блокировку, сдавшись. «Слава господи, не додумался его фото на обои поставить, идиот» Младший шмыгает носом и отдаёт телефон преподавателю, не желая думать над тем, какая паника охватит его маму, когда ей позвонит сын, но говорить с ней будет не он, а его учитель английского. — Здравствуйте, это Ким Намджун, я веду английский у вашего сына. Он не очень хорошо себя чувствует, и… — Намджун подходит к прохладному окну, опирается о подоконник одной рукой, второй держа телефон у уха, и рассматривает тёмную улицу в освещении ночных тусклых фонарей. — …нет возможности забрать? Парень стыдливо опускает взгляд на свои руки, покрытые гусиной кожей, и часто моргает, чувствуя, что к горлу подступает прежняя истерика. Он снова доставляет Намджуну одни проблемы. Как он вообще посмел влюбиться в такого, как он? — Уже слишком темно… давайте я сам его отвезу? — Намджун на ходу складывает свои последние вещи в портфель, а после собирает принадлежности Чонгука в его рюкзак, не обращая ни малейшего внимания на взгляд, полный несогласия и протеста. — Мне нетрудно… Всего доброго! — Ким совсем мимолётно улыбается, возвращает младшему телефон и буквально ставит на ноги, держа за плечи своими сильными руками. — Одевайся. Парень не успевает прийти в себя и натянуть шапку как следует, когда его уже выводят из аудитории и самостоятельно надевают шапочку до конца, по самые уши. Намджун закрывает кабинет и застёгивает своё зимнее пальто, отдавая ключи на вахту и выходя вместе с Чонгуком в вечерний холод, жмурясь от еще не дружелюбно настроенного ветра. — Я бы и сам спокойно добрался, — неловко бухтит младший, когда садится в припаркованную машину, и не знает на что устремить свой взгляд, чтобы отвлечься от смущения и осознания, что так быть не должно. Когда надо, преподаватель может быть очень даже упрямым и упёртым: пока они добирались до авто, он словно и не слышал недовольные возгласы Чонгука, не отпуская его локоть и не оставляя ни одного шанса на трусливое бегство. — It’s okay, — успокаивает Намджун, вбивая в навигатор адрес его дома и сосредоточенно выжимая газ, переключая автоматическую коробку передач. Чонгук не хочет всего этого. Он не хочет чувствовать затылком сиденье чужой машины, ощущать густой запах незнакомого ему ароматизатора и безотрывно смотреть на идеально сложенный профиль Намджуна, освещённый огнями встречных машин и вывесок магазинов. Он не хочет смотреть в окно с глазами, в которых стоят робкие слёзы и понимать, что чем больше он осознаёт свою любовь неправильной, тем больше она разгорается внутри него; чем чаще его посещают мысли о необходимости отпустить собранный из самых разных кусочков образ Кима из своего сознания, тем теплее его взгляды и чувственнее мимолётные прикосновения. Тем больнее вспоминаются пухлые тёмные губы, приникшие к отверстию в стаканчике, и длинные пальцы в его собственных чёрных лохматых волосах. Дом встречает парня неожиданным теплом, а маму, с бесконечно взволнованным взглядом в глазах, хочется крепко обнять, уложить голову на её хрупкое плечо и рассказать всё-всё, что накопилось в нём за это время. Но вместо этого Чонгук лишь молчит, чувствуя руку на своих волосах совсем не так, как когда его точно так же гладил Намджун. Мама роднее и теплее, её пальцы успокаивают, а не доводят до слёз отчаяния и горечи, вызывая дрожь в коленях. Впервые Гук рад, что сонбэннима сейчас нет с ним рядом. Его заботливо укладывают в кровать, как последнее в мире сокровище, и накрывают одеялом, чтобы слаще и крепче спалось. Сейчас бы закрыть глаза и уснуть, оставив всё плохое в этом дне, и проснуться следующим утром уже совсем другим, здоровым и независимым от недуга под названием «Ким Намджун», но Чонгук только закусывает уголок одеяла и даёт волю чувствам, с силой сжимая ткань между коленями. И имеет на это полное право. Кого он только ни подвёл: себя, думавшего, что наконец-то повзрослел и дорос до того, чтобы называться зрелым человеком, Намджуна, который надеялся на порядочных учеников и спокойный рабочий день, и — самое главное — маму. Она хоть и была прекрасно осведомлена об ориентации своего сына, но уж точно и подозревать не могла, что своим партнёром он видит не симпатичного парня его возраста, а взрослого женатого мужчину. Чонгук, честно, даже не знает, насколько велика разница между ними: не было ни повода, чтобы спросить, сколько блондину лет, ни решительности. А теперь это уже и не важно. Намджун женат, а Чон может только пускать сопли и ежесекундно стирать влагу со своих щёк, как последний трус и слабак.

***

— Гук-и на твоём лице лица нет! — раздаётся ему в самое ухо уже не такой задорный бас, как прежде. Чимин оглядывает его с безграничным волнением, тряся густой тёмной чёлкой и держа крепко за плечи, и рассматривает опухшие красные глаза, нездоровую бледноту кожи, ловя на себе сонный, ничего не осознающий взгляд. — Что случилось? Ты спал вообще сегодня? Но Чонгук насколько заторможенный, погруженный в мешанину своих мыслей и чувств, что только успевает приоткрыть губы, чтобы произнести своё коронное «всё нормально», как нетерпеливый друг встряхивает его в попытке достучаться и так до почти пришедшего в сознание Чона. — Да не тормоши ты меня, и так блевануть охота! — прикрикнул на него парень и ударил по кистям рук, недовольно хмурясь и отворачивая голову, подставляя под щёку ладонь. — Нормально всё. Одноклассник строит неудовлетворённую мину и, возможно, кто-нибудь подумает, что сейчас он поднимет визг на весь класс, но тот только ставит свой стул рядом со стулом Чонгука и приобнимает его за плечо, готовый слушать, но не требующий скорого ответа. Чимин на то и лучший друг, что умеет различать самые разные оттенки его состояния: когда можно отшутиться и стукнуть по лбу, а когда лучше понимающе промолчать и просто побыть рядом. Чон не долго сопротивляется и почти кладёт такому тёплому и уютному Паку голову на плечо, сознаваясь во всех своих грехах одним предложением: — … а ты знал, что Намджун женат? — он поднимает на друга нерешительный болезненный взгляд и, больше не говоря ни слова, отстраняется, медленно опуская глаза в пол, ни разу не моргая и не шевеля ни единым пальцем, занятый борьбой с разгорающейся внутри бурей и снова надорвавшейся раной. Пак Чимин знает, что делать. Чон Чонгук слабо ему улыбается и, открывая жестяную банку пива, принимает одно единственное верное решение: бросить курсы к чёртовой матери.

***

Намджун рассеянно выпускает из своих рук очередную папку тетрадей с проверочными будущих студентов и краем своего острого уха ловит раздражённое цоканье сбоку, поднимая на обладателя этого цока вопросительный взгляд. Его коллега, не менее очаровательный мужчина, складывает руки на груди больше взволновано, чем недовольно, и причмокивает пухлыми губами, подозрительно сужая глаза. — Намджун, что с тобой сегодня? Ведёшь себя так, как в свой первый рабочий день. — Сокджин, да, я разбил тогда твою любимую кружку, смирись уже с этой потерей, — Намджун закатывает глаза, собирая все тетради в одну кучу и роняя её на стол, создав оглушительный мимолётный хлопок, — …не знаю, что со мной. Я в последнее время сам не свой. Сокджин встряхивает тёмной челкой и прикусывает ручку, обводя коллегу долгим изучающим взглядом, а после натыкается на глаза блондина, явно выражающие полное и тотальное нежелание продолжать этот разговор, и фыркает, не сдавая позиции: — Я слушаю. Ким сужает губы и стискивает зубы, выпуская изо рта хрип, похожий на рык, а после присаживается на угол стола, пиля взглядом то место, за которым обычно восседал его нерадивый черноволосый ученик. — Недавно мальчишке из первой группы поплохело, и я отвёз его домой, — Ким устало потирает пальцами свою переносицу, всё ещё обдумывая, стоит ли с кем-то делиться такими пустяками, — и его нет уже второе занятие. Я даже звонить ему пробовал, — он переводит взгляд на брюнета, ожидая получить в ответ его привычный высокомерный смешок, но тот только пожимает плечами. — Ну и что? Трубку не берёт? Намджун кивнул на его слова и снова вздохнул тяжело, едва не прикусывая губу. Не то чтобы его сильно беспокоило отсутствие Чонгука на занятиях: мало ли, что могло произойти. Но красные щёки младшего, его нерешительный, ещё не до конца огрубевший голос и дисциплинарность стали настолько привычной вещью для Намджуна, что он уже просто физически не может не кидать взгляды на его парту, распознавая по лицу Чонгука, нормально ли он подаёт материал. Может, тому бы и стало обидно, но если понятно Чонгуку, значит, понятно и всем остальным. Хотя Чон в последнее время неплохо подтянул английский, чем приятно удивил мужчину. И поэтому ещё более странно, что тот вдруг пропал ни с того ни с сего. Ким, сидя в своём доме за грудой книг, уже привык к тому, что как только его взгляд касался книжных строчек — мысли отправлялись совершенно не в то русло. Не в мир, созданный великими писателями и поэтами, а в рассуждения о том, почему мог сбежать Чонгук. Версии были у него самые разные: от того, что Чону просто уже поперёк горла этот английский, до того, что его кто-то похитил, злорадно закинув к себе на плечо эту мелкую (по сравнению с Намджуном, конечно) тушку, и смылся из страны. Но ни одну из этих версий преподаватель так и не принял в обиход, продолжая подпирать щёку ладонью и рассматривать напечатанные на бумаге буквы, пока жена не звала его пить чай или не напоминала, что время позднее и пора в постель. — Мало ли что у него там произошло. Ты же сам сказал, что он заболел, — Сокджин выдирает его из размышлений своим мелодичным голосом, и тогда второй Ким мотает головой, хмурясь. — Ну, может, дома что-то произошло. Может, пацан просто влюбился и забил на твой английский, а ты тут руки ломаешь, не находя себе места. Весна, в конце концов, ты знаешь, что она с малышнёй делает? — Сокджин-перфекционист подходит к столу Намджуна и принимается своими тонкими и немного уходящими в разные стороны пальцами собирать тетради в одну стопку, выравнивая её. В то время как Намджун хмурится ещё сильнее и, рассматривая просыпающуюся природу за окном и только пробивающиеся почки на голых серых деревьях, начинает обдумывать версию своего коллеги. Чонгук ведь и правда мог найти себе занятие поинтереснее, чем уроки английского, вполне мог запечатлеть молочные ножки какой-нибудь милой девушки и потерять голову. От этой мысли у Намджуна вдруг стукнули зубы, и он поднялся со своего места, убеждая себя в том, что Чон не настолько безответственный и непостоянный парень. Но от отсутствия младшего всё равно не по себе. Всё продолжает падать из рук. Сокджин продолжает материться. — Ну, родителям его позвони. Если он третий раз не появится без причины — он вылетит отсюда, ты знаешь, — Ким по-дружески хлопает его по плечу и, подмигивая одной девчонке, зашедшей в аудиторию, покидает помещение, вскользь желая Намджуну спокойных детей и пары без происшествий. — Да, наверное, так и сделаю, — мужчина вздыхает, раскрывая свои глаза от прежней растерянности, и хлопает по карману брюк, всё ещё крайне недовольный положением дел. И чего он вообще переживает, такой спокойный и взрослый, за какого-то школьника, забившего на его уроки?

***

— Эй, парень, ты не налегай, — Чимин обеспокоенно отдирает банку с алкоголем от раскрасневшихся губ Чонгука, которые начали сливаться с цветом его лица. Они не алкоголики, но Пак, сам того не подозревая, навязал Чону привычку поднимать свой бокал по поводу и без, желая здоровья погибшим. А точнее, безответно влюблённым мальчикам с разбитым сердцем. — Тебе ещё домой идти. Чимину-то нормально: он у себя дома, в своей крепости — запертой комнате, чтобы, не дай бог, не наведались родители и не застали его, потягивающего пиво через трубочку, и красного от того же пива Чонгука, просящего в который раз включить ему что-нибудь от Marvel, дабы залечить своё сердечко, хрустя чипсами. Чонгуку правда сейчас нелегко, Чимин понимает. Вернее, не понимает, но усиленно пытается понять, снова запуская Чона к себе в дом и позволяя ему провести время здесь, которое он должен был вообще-то просиживать на курсах, пропущенных уже второй раз подряд. Брюнет, кажется, даже спать перестал. Он не страшно похудел, не утратил блеск глаз и способность радоваться жизни, но всё чаще его начали посещать мысли, в которые он уходил с головой на длительное время, едва дыша и не замечая никого и ничего вокруг. Пожалуй, это то, что можно назвать апатией: Чонгук и сам это понял. Оставшись наедине с собой, он не отдавался в лапы слёзных истерик, хотя слёзы иногда и подступали к его глазам, когда он усилием огромной воли отдирал палец от ярлычка сообщений, чтобы не открыть диалог с Намджуном, в котором светилось два непрочитанных, и не взять трубку. Он устало смотрел в стену и просто ждал, когда отпустит и когда снова можно будет спокойно вздохнуть. Но в полной тишине в его голове настырно застревал приятный твёрдый баритон преподавателя, его дежурные и недежурные улыбки с прикусыванием языка, его широкая шея и крепкое тело, обтянутое, по обыкновению, рубашкой и прямыми брюками. Чонгук правда старался не думать о его тёмно-карих глазах и не вспоминать взгляды, потому что вместе с ними вспоминались чёрные часы и обручальное кольцо. Обручальное кольцо, боже, во что ты вляпался, Чон Чонгук? — Как же это всё глупо, — Чонгук раздосадовано цокает языком и полностью укладывается на пол, вытягивая руки и прикрывая глаза под завывания Чимина, врубившего очередную песню из их общего плейлиста. — Why am I so in love? — пищит Пак, пытаясь в английский и прижимая руки к груди, вообразив себя чуть ли не эстрадным певцом. — Oh why am I so in love? — старательно вытягивает он, а после забавно хрюкает, когда натыкается на злобный взгляд Чонгука в свою сторону, и переключает песню. Чимин правда заботится о нём и переживает. Но и упустить возможность подстебать этого горе-романтика он не в силах. Телефон в руках Чонгука начинает вибрировать, и тот неохотно разлепляет глаза, смотря на светящийся от входящего вызова экран. — Stop the music! Мама звонит! — он привстаёт со своего места от неожиданности и машет Чимину рукой с остервенением, чтобы тот закруглялся, а после напряжённо хмурится и отвечает на вызов, молясь всем известным и неизвестным тоже богам. Мама звонит ему «во время курсов» — не к добру это, определённо. — «Мне позвонил твой учитель английского из универа». Чонгук сглотнул слюну от волнения и чуть не подавился ею же, на секунд забыв, как дышать, и тряхнув пальцами. — «Ты почему на курсы не ходишь? Где ты?» — …я у Чимина… — нерешительно отвечает он, испуганный серьёзным тоном своей матери и ещё больше тем, что Намджун вдруг решил позвонить его родителям. Что ему нужно? Разве есть ему разница, кто ходит на его занятия, а кто нет. Платят-то ему столько же. — «Марш домой», — и кладут трубку. Чонгук переводит растерянный взгляд на не менее растерянного Чимина, который даже банку в руке сжал до хруста, и произнес одними губами: «мне пиз…». Пак, конечно, сразу его понял и яростно замотал головой: да, чувак, так и есть. Довыпендривался. На курсы Чонгук, к слову, так и не вернулся. Мама с удивлённым и недоверчивым лицом выслушала его импульсивные россказни о том, какой там отстойный коллектив, в самом университете все злые и недружелюбные (особенно охранники!) и, вообще, он туда никогда больше возвращаться не хочет. Но поверила, когда Чон взял её за руку крепко и, смотря точно в глаза, пообещал, ни разу не моргнув, что знает, что ему нужно делать и что он без труда теперь подготовится к английскому сам. Всё, что угодно, лишь бы больше не встречаться с Намджуном, не слышать его и не вспоминать о нём. Последнее выходит у Чонгука очень плохо. Не только потому, что у него весь английский тесно вяжется с крепкой фигурой Кима и его акцентом, но и потому, что тот продолжает скидывать ему материал на почту, видимо, по доброте душевной. Чонгук краснеет и шипит от смущения и тупости всей происходящей ситуации, но материал качает и печатает, с нахмуренными бровями читая приписки старшего и его советы для успешной сдачи экзамена, адресованные конкретно Чонгуку. Чон вовсе не ненавидит Намджуна и не обижается за то, что тот вот так в лёгкую смог раскусить его (так это видел сам парень со стороны), обнажить его душу и завоевать сердце. И Чонгук сто процентов соврёт, что ему всё равно, что всё прошло и что мужчины — это совсем не его. Намджун тоже соврёт, если скажет, что не переживает. Но сообщения так и не прочитаны, и ему так никто и не перезвонил, но материалы скачал, не сказав «спасибо». Повод для обиды, но мужчина только потирает переносицу устало, не понимая, чем он мог так насолить своему ученику, что тот теперь и видеть его не желает. Времени до экзаменов остаётся всё меньше. Чонгук загружен по полной: в голове английский уже мешается с корейским, математика с историей, а на физкультуру он вообще больше не ходит, хотя всегда любил безнаказанно попинать мяч в лица одноклассников; теперь он отсиживается в классе и корябает заметки дрожащей от нервов рукой во всевозможных цветастых справочников. Чон устал, очень устал. Устал просыпаться с бесконечным волнением, писать в душе на стекле формулы, боясь забыть то, что насильно впихнул в свою голову вчера вечером, устал потирать болящие, тяжёлые виски и клевать носом, прорешав один вариант по какому-либо предмету, который всегда оказывался в состоянии полностью выбить его из сил. Ему уже даже гонять по венам некрепкий алкоголь неинтересно, просто оставьте его в покое и дайте потупить в стену без зазрения совести. Намджун тоже очень занят: тетрадей на проверку с каждым днём становится всё больше, как и учеников, которые ожили перед самым экзаменом и вспомнили, что они записались на какие-то там курсы и на них можно прийти; вопросов от них тоже с каждым днём становится всё больше и больше, причём самых тупых и очевидных. Ким накрывает глаза рукой, чувствуя себя не менее задолбанным, чем выпускники школ, и ощущает себя так, словно ему самому вот-вот придётся сдавать какой-нибудь экзамен или сессию. Студенты тоже решили прилипнуть к нему как всегда некстати, и Сокджин вместе с остальными преподавателями, не занятыми участием в этой карусели ада, с сочувствием похлопывали его по плечу и иногда угощали кофе, если мужчине становилось уж совсем невмоготу. Столько дел, столько дел, совсем нет времени на размышление о ком-то отдалённом, не появляющемся в поле зрения уже длительное время. Один не может себе позволить прийти, а второй не имеет ни права, ни повода напрашиваться. Вот так и расходятся люди. Такова жизнь, и ничего с ней не сделаешь.