инглиш титчер

— Почему мы остановились? — Потому что приехали. Чонгук слегка повернул голову к окну и застыл. Ну да, они остановились недалеко от его дома. Сейчас он попрощается с Намджуном, отстегнёт ремень безопасности, откроет дверь, выйдет из машины, закроет дверь и пойдёт домой. И на этом всё закончится. Ким сделает вид, что не услышал его и не замечал не очень тщательно-то и скрываемых чувств, Чон проплачется, успокоится, забудет. И они оба сделают вид, что ничего никогда не было. На самом деле, ничего и не было. Кроме такого нелепого и наивного признания Чона, которое лучше бы никогда не срывалось с его уст. В глазах стояли слёзы. Намджун молча ждал, когда Чонгук выйдет из машины. Парень скривился и захотел дёрнуть ремень со всей силы, закричать, пнуть багажник над собой, схватить Намджуна за свитер, прижать к себе, горячо поцеловать его пухлые красные губы, обогнуть большими пальцами острые уши, посмотреть в карие глаза и отыскать в них хоть что-нибудь, похожее на взаимность, а затем ударить за то, что старший так долго над ним издевался и молчал; после долго целовать его покрасневшую от удара щёку и извиняться за то, что не сдержал чувств. Вместо этого брюнет робко и почти неслышно отстегнул ремень, подтянул тёмный рюкзак к груди и открыл дверь машины, ставя одну ногу на холодный асфальт. — Чонгук. Нужно убираться как можно быстрее. Он тут же поставил вторую ногу и немного высунулся из машины. Холодный ветер агрессивно забил по его щекам, слёзы, потёкшие по ним, словно начали примерзать к обожённой коже. — Чонгук, — Намджун повторился, а затем повернул к нему голову и медленно перевёл взгляд на его лицо, поджимая собственные губы и слабо прикрывая глаза. Пальцы крепко вцепились в руль, а грудь замерла на месте. Он выжидал, смотря на Чона, который тоже смотрел на него в смятении, чувствуя, как слеза стекла с его подбородка и капнула на штаны.— Мне кажется, что я влюбляюсь в тебя. И я понятия не имею, что мне делать с этим. Что он сказал?.. Голова Чонгука закружилась, с губ рвался кашель, а нос забило так, что он мог дышать только ртом, пропуская в лёгкие ледяной воздух. Намджун продолжал смотреть на него, кажется, ничего не выражающим взглядом. Это шутка такая, да? Чон потупил взгляд в колени, не зная, что ему делать и говорить. Осознание слишком медленно приходило в его больную голову, он пытался совладать с ворохом мыслей, которые никак не укладывались и до этого. Сейчас же всё стояло на ушах и медленно воспламенялось, сердце агрессивно било в рёбра, но парень не мог понять, что оно хотело ему этим сказать, поэтому лишь сильно сжал ручку двери в своей руке. Ким шумно выдохнул и отвернулся от него, потупив теперь уже свой взгляд в руки. Костяшки от хватки побелели так же, как и костяшки Чонгука. На секунду повисло всеобщее молчание. — Мне нужно время, Чонгук. Мне не просто принять свои чувства. И твои тоже. Чон только кивнул ему в беспамятстве, медленно встал полностью, а после выпрямил спину и толкнул от себя дверцу авто, закрывая её с хлопком. Ещё секунда, и оно подалось вперёд, вскоре заворачивая в левую сторону, куда уходил маленький сквер. Чонгук поднял взгляд на небо, на котором уже вовсю царили чёрные тучи. В воздухе запахло дождём. Хоть бы он заболел ещё сильнее и откинулся к чёртовой матери. К горлу подкатил комок, мысли и ощущения окончательно завязались в морской узел, а Чон не умел распутывать такие. Он опустил голову, закрыл лицо руками и присел на корточки. Он не был один, в нём нуждались, его берегли и хотели пригреть, но оставили одного разбираться со всем этим. Он шмыгнул носом. Хлынул дождь. Через несколько часов Чон словил приступ эйфории. Лежа в своей кровати и кутаясь в одеяло, он скользил по нему ногами и не знал: плакать ему от счастья или от горечи, что разлилась на его языке. Накатившие чувства разрывали изнутри, мешали сделать вздох, не давали и шанса выдохнуть, голова гудела, а кончики пальцев горели, как и все тело Чонгука. Он только и мог перекладываться с одной части постели на другую и покусывать свои ноющие пальцы, каждой клеткой тела испытывая всепоглощающую радость вместе с убивающей тоской. Ощущения поделились надвое, а затем смешались. Он не был одиноким в своих чувствах, его, наверное, тоже хотели касаться, обнимать за плечи, целовать в макушку. Его хотели видеть, смотреть глаза в глаза, дышать одним воздухом, слушать его. Наверное… Чонгук знал, что Намджун должен испытывать, но он не знал, действительно ли старший испытывал это. Всё снова путалось, как и его ноги, что уже успели зацепить простыню. Ким ничего ему не обещал, но и не забирал у него ничего. — О господи, — Чонгук накрыл своей разгорячённой ладонью не менее накалённый лоб, слабо трясясь от озноба. Парень хмурился от того, как больно на него упала его же любовь. Мама хмурилась от того, как лихорадило её сына. — Нужно успокоиться.

***

— Тебе нужно успокоиться, Намджун, — как данное сказал Сокджин и, искоса наблюдая за тем, как блондин пытался вжать свою ладонь в лоб, сделал глоток бирюзового сгущённого ликера, процедив тот сквозь зубы с характерным звуком. Ким к своему вину так и не притронулся, наблюдая за тем, как неоновая подсветка на барной стойке плавно перетекла из голубого цвета в фиолетовый. Его кожа тут же начала отливать этим оттенком, но Намджун только слабо нахмурился, очевидно, нырнув в омут мыслей, вовсе не замечая, как ресницы начали дрожать, а глаза слезиться из-за того, что он долго не моргал. Вообще-то Сокджин привык к тому, что Намджун может быть странным и что у него бывает такое время, когда он просто смотрит в одну точку и не двигается, пока его не позовёшь или не толкнёшь в плечо со всей дури. Но сейчас поведение Кима не на шутку перепугало бедного Сокджина, а ещё одной своей любимой разбитой кружки он бы пережить не смог. Намджун продолжал ронять всё, к чему прикасался и к чему не прикасался, но если раньше это было что-то типа «господи, почему я такой неосторожный, извините…», то теперь блондин молча разбирал беспорядок, им устроенный, а в совсем плохой день просто выходил из кафедры и оставлял всё как есть, из-за чего раздражённому Сокджину приходилось расставлять всё по местам даже на рабочем столе Джуна, чего он прежде никогда не делал. — Ты боишься его чувств или своих? — Всего сразу. Господи. Сокджин закатил глаза аж до потолка с зеркальными плитками. Рассматривая в них себя, он заправил прядку за ухо и снова опустил глаза на мужчину, который медленно отпивал алкоголь из своего бокала, не обращая внимания на гул, что начинал нарастать за их спинами. Время переваливало за восемь, в бар начали заваливаться люди: некоторые только в предвкушении хорошего вечера, некоторые уже угашенные до отвратительного состояния. Наверное, Джину нужно было выбрать место потише и поспокойнее, но он окончательно вышел из себя, когда его друг в третий раз проигнорировал просьбу перестать наливать в кружку воду, которая уже потекла из-за краев на пол. Тогда шатен встряхнул того и насильно затолкал в первое попавшееся заведение. Намджун тяжело выдохнул носом. По его сведённым на переносице бровям, нервно опущенным плечам и взбитым волосам было видно, что он не настроен на разговоры, но Сокджин не мог оставить всё так, как есть, хотя бы потому, что блондин был ему дорог. — Я ничего не понимаю, — Джун устало прикрыл глаза и затем накрыл их своей ладонью, упираясь локтем в стойку и шумно выдыхая снова. — Чем больше я стараюсь разобраться, тем больше путаюсь. — Ты просто влюбился. Господи, смирись уже с этим и живи спокойно со своим Чонгуком под одной крышей. Дом постройте, вырастите дерево, ребёнка усыновите… не знаю. Зачем ты всё усложняешь? — Джин набросился на него сразу же, как только тот открыл рот. Намджун выдохнул ещё более устало, чем до этого. Будто он сам не задавался этим вопросом… В последний раз он видел Чонгука, наверное, с неделю назад. В ту самую ночь он так и не смог заснуть, несколько часов проглядев в окно, а на раннее утро схватил первую попавшуюся книгу, но оказался не в состоянии вычитать и десяти страниц, поэтому лишь раздражённо бросил её на диван и поставил на плитку кофейную турку. Следующей ночью лучше ему не стало. Он провалился в беспокойный сон, от которого просыпался каждые пару часов с чётким осознанием, что ему не снится абсолютно ничего. Мужчина понятия не имел, что сейчас чувствует Чон, как его здоровье, чем он занимается, хорошо ли он лечится и ест, но написать младшему не мог не только из-за того, что не знал, как избежать неловких до красноты разговоров, но и из-за того, что сам попросил дать ему время. А теперь и дня без младшего прожить не может, всё хватаясь взглядом за каждую чёрную макушку и тут же вертя головой, понимая, что ни одна из них не могла быть вечно сбитым гнездом Чонгука. Дайте кто-нибудь Намджуну расчёску и постоянный доступ к Чону, он будет вычёсывать его слегка волнистые волосы 24/7, он клянётся. — Шиён. Куда я её дену, по-твоему? — Намджун знал, что Сокджин говорил не серьезно, но, в отличие от него, блондину было совсем не до смеха. Он действительно чувствовал, что его начинает стремительно затягивать в омут, из которого он не знал, как выбираться, раньше никогда не сталкиваясь с подобным. Ким-младший сделал глоток. Красное сухое влилось в его глотку, и он поморщился. Он и вино-то не любит. — Ей всё равно на тебя, Намджун. А тебе на неё. Поставь её перед фактом, и пусть идёт, куда хочет, — блондин поднял на него тяжёлый взгляд, — и что ты смотришь на меня так? Она карьеристка, Намджун, её большую часть времени вообще дома не бывает. Разве она не уезжает куда-то снова в этом месяце?.. Я тебя уверяю, ей плевать, где спать… — Намджун так и не свёл с него глаз, — да вы даже не спали ни разу, какого хера ты о ней так печёшься? — Я не пекусь о ней, — блондин мотнул головой, тело от алкоголя постепенно нагревалось. Вокруг стало громче, душнее и темнее, потому что основное освещение выключили. Он расстегнул три пуговицы на рубашке и сделал ещё глоток. Голова гудела. — Но и просто так её выставить я не могу. — Она твоей семье ничего не расскажет, — шатен не унимался. — Дело не только в этом, — Намджун продолжал сопротивляться, а после чуть ли не плюнул от досады, — я тебе про одно, ты мне про совершенно другое. Не Шиён являлась главной проблемой их с Чонгуком взаимоотношений, а он сам. Он сам себе мешал, ставил палки в колёса, подкладывал камни и делал всё, что угодно, лишь бы остановить себя, при этом же потаённо желая не останавливаться вовсе. Он пытался всё прекратить. Оттолкнуть такого сроднившегося ему Чонгука, отпихнуть себя от его неширокой груди, привычки кусать колпачки от ручек и морщить нос. Он старался возвести между ними стену, но она была настолько искусственной, что начала трещать по швам от одного только обиженного взгляда Чона и его робких, неловких междометий, а затем с оглушающим дребезгом рухнула вовсе, когда Чонгук чуть ли не упал на него всем своим телом, словив лихорадку. — А в чём тогда дело? — Я так давно не любил. Я и забыть успел, что это такое. Как мне управляться с тем, что мне досталось, я не имею ни малейшего, чёрт возьми, понятия, — он устало положил ладонь на свою горячую шею. Брак с Шиён, которому пошёл второй год, до этого усердная учёба, когда он получал научную степень и руки дрожали от обилия несистематизированного знания лишь для того, чтобы получить должность; всему этому предшествовали его обучение в университете, бесконечные сессии и защиты, короткие интрижки в перерывах между учебой и подработкой. Прошло настолько много времени, что мужчина успел позабыть, какого это: ждать встречи с кем-то определённым, не хотеть отпускать, прикусывать губу от жжения в пальцах и спёртого дыхания из-за мысли о том, что на тебя посмотрели как-то по-особенному. Он успел позабыть, какого это: не спать ночами, мечтая прикоснуться к чужому телу, попробовать на вкус, сжать ароматную кожу, которая пахнет как-то по-другому, потянуть за волосы, чтобы затем ласково их пригладить. Будь то юношеская влюблённость или осмысленная, взрослая, — она всё ещё застаёт в расплох, выбивает из колеи, уничтожает и возрождает день за днём, ты всецело становишься зависимым от другого человека, и если он улыбнётся, то ты, как ни крути, будешь улыбаться тоже весь оставшийся день. — Просто поговори с ним, Намджун. Не заставляй его страдать ещё больше, он и так от тебя натерпелся, — изящные брови Сокджина немного выгнулись, он обхватил длинными пальцами новый коктейль, в то время как Намджун только-только прикончил бокал. — Я его даже не знаю, но на его месте я бы уже давно хорошенько врезал тебе, — мужчина закачал головой. Намджун немного улыбнулся и опустил взгляд на свои руки, вдруг звучно усмехаясь. Мда, никогда бы он не подумал, что будет себя вести как маленький ребенок, устраивая скандалы из-за буквально всего… от прошлого расслабления, которое он только-только ощутил, не осталось ни следа. Он тут же тихо взвыл и напугал этим Сокджина, который чуть не подавился какой-то своей бурдой. — Ему семнадцать, Джин. Мне двадцать семь. Меня посадят и уволят, — он замер на секунду и скривился, надавив на свои глазные яблоки и исправившись, — нет, сначала уволят, а уже потом посадят. Кажется, шатен прошипел себе под нос мат. — Во-первых, — он показал один палец прямо перед глазами Намджуна, — он уже достиг возраста согласия и чисто физически не может заиметь от тебя детей, а значит всем плевать. Во-вторых, — аналогично, — он уже не твой ученик, а ты не его учитель. Никто не может уволить тебя за то, что тебе больше нравится спать с мальчиками помоложе. От подобной формулировки блондин пронзительно цокнул языком, но Ким-старший не обратил на это никакого внимания, жестом подозвав к себе бармена. — Ребёнок тут ты, а не он. Чонгук знает, чего хочет. В отличие от тебя. А вот тут Джин был совершенно прав, и Намджуну не оставалось ничего, как лишь кивнуть ему в ответ. Он и правда вёл себя хуже капризного ребёнка, который не мог выбрать себе сладкое и тянул руки ко всему сразу. Ким хотел быть рядом с Чонгуком, но не хотел нести ответственность за то, что чувствовал. Он хотел быть причиной его улыбки, но боялся стать и причиной его постоянных слёз. Хотя, наверное, он уже ею стал. От этого ему стало ещё противнее от самого себя и своих идиотских поступков… Как же всё это злит и расстраивает сразу. — А если он и сам запутался? — тогда Ким-младший решил перейти в наступление. А что если не он один здесь запутался? Что если это он сейчас размышляет более здраво, чем Чонгук когда-либо. Он хотел уберечь от никому не нужных страданий и самого себя, и младшего, не ломать до конца логические связи и не перебивать здравый рассудок, который буквально кричал о том, что мальчишке, только-только окончившему школу, и мужчине, который пытался построить свою жизнь, нечего делать рядом друг с другом. — Если его чувства ошибочны, и он перепутал их с восхищением или примером для подражания? — блондин продолжал. — Херовый из тебя какой-то пример для подражания, друг мой любезный, — Сокджин начинал или уставать, или пьянеть, по нему никогда не было понятно, — не смотрят на людей так, когда просто хотят быть на них похожими… а если бы он хотел просто с тобой перепихнуться, то нашёл бы уже кого… понормальнее, — шатен фыркнул и закинул ногу на ногу довольно манерно. Всё же он был пьян. — Ты сейчас тупо обесцениваешь его любовь. Он разве когда-нибудь заставлял тебя усомниться в своих чувствах? Намджун только медленно замотал головой, сжимая пальцами край стойки, окончательно теряя всё, за что он мог бы зацепиться, чтобы окончательно не упасть в любовь. — Просто признай, что ты боишься жопу оторвать с нагретого места. Что-то пошло не по плану, а у тебя уже паника и глаза на пол еба… — он запнулся, — живёшь с женщиной, которую не любишь, работаешь там, где не хочешь. Ты вообще преподом быть не хотел, какого хера ты здесь забыл… — Джин немного повысил голос и, кажется, совсем потерял голову, начиная отчитывать Намджуна, как малое дитя, — засунь язык своего папаши в его же жопу и живи, как хочешь. Дебил.

***

Чимин слегка вжал в плечо Чонгука прохладную банку с сидром, но парень скривился и только отмахнулся от неё, устало потирая глаза и поудобнее устраиваясь на чиминовом диване. — Да на, — он сильнее начал впихивать алкоголь Чонгуку в руки, и тот, сдаваясь, взялся за холодную банку, нажимая на язычок и с тихим шипением открывая. — Улыбаешься только когда пьяный, бесит меня твоя мина кислая. Чон слегка оскалился в благодарном жесте, а затем дёрнул головой и, уставившись взглядом в ковёр горчичного цвета, немного отхлебнул, стараясь унять дрожь в пальцах. Нервное. Экзамены приходилось сдавать один за другим почти без передышки, время быстро неслось мимо, но некоторые моменты тянулись настолько долго, что Чон был готов залезть на стенку, нырнуть в водоворот, прыгнуть с обрыва, заблудиться в лесу… что угодно, лишь бы всё это быстрее закончилось. Голова кипела, рука уже по привычке выводила на бланке ответов имя, код, номера документов, роспись, полки по мере сдачи экзаменов освобождались от никому не нужной макулатуры. За спиной куча сданных предметов. Остался последний. — Английский, — процедил Чон сквозь зубы и поставил банку на столик, за неё тут же схватился Чимин и отлил себе какую-то часть, увлечённо перемешивая с высунутым наружу языком, — не блевани потом. — Переживаешь? — Да не особо, твой же ковёр. Тебе его и стирать потом, — черноволосый безучастно подпёр щёку рукой и положил лодыжку на коленку второй ноги, стараясь забыться в тёплом летнем вечере и отдохнуть ещё немного перед тем, как придётся сделать последний рывок. Дальше будет легче. Он не был в этом уверен, но верить ему очень хотелось. — Я про английский. — Да… очень даже, — на это Пак только покачал головой. Чон переживал до беспокойных снов, посреди которых он вдруг вздрагивал, просыпался и минут пять смотрел перед собой и ещё столько же в потолок, после отключаясь. И переживал он не только из-за того, что все ещё не был уверен в своём английском, хоть и старался учить тот со всем усердием, что в нём имелось. Он не видел, не слышал, не говорил и не списывался с Намджуном уже недели полторы… если не больше. Старший молчал, Чонгук тоже не решался что-то ему писать и докучать своими тревогами или желанием поговорить. Пальцы предательски вздрагивали всякий раз, когда он открывал их диалог. Они признались друг другу в чувствах, и… ничего не изменилось. Хотя нет, изменилось. Стало только хуже. Если раньше Намджун одаривал его хотя бы холодными взглядами или ёмкими сообщениями, то сейчас не было ничего. Чон знал, что старшему нужно время, чтобы всё обдумать, ему и самому потребовалось не мало для того, чтобы понять, чего он сам, мать твою, хочет. Но вот так просто взять и исчезнуть… — От него так ничего и не слышно? — словно мимоходом спросил его Пак, копаясь в телевизоре и ища фильм на этот вечер. Он даже не обернулся, потому что знал, что Чонгук покачал головой отрицательно. За время сдачи экзаменов они с Чимином, кажется, попали на одну частоту и начали понимать друг друга с полуслова и с полувзгляда. Чонгук по одному только выражению лица Чимина мог определить, как тот себя сегодня чувствует, хочет ли он поесть или сейчас ему нужен отдых наедине с самим собой. Пак же даже перестал подкалывать его насчёт непонятных и, кажется, неудачных взаимоотношений с Намджуном, остроты закончились и началось лишь дружеское сопереживание и попытки сделать лучше. Поэтому сейчас они сидели плечом к плечу, пили, обсуждали какую-то ерунду, отвлекаясь от насущного. Его чувства не желали затухать, в сердце продолжало что-то теплиться и трепетать даже после недели ожидания, когда Чонгук уже оставил в покое телефон и перестал проверять его каждый час, думая о том, написал ему старший или нет. Может, он передумал. Может, он признался, а после пожалел о сказанном. Может, он понял, что ему всё это не нужно. А может, он вообще неосознанно грубо подшутил над Чоном, а тот теперь мучается и не знает, чего ожидать. Брюнет не просто запутался. Он уже просто устал думать, чувствовать, ждать чего-то. Ему никто ничего не должен. — Как же я устал… — едва слышно прохрипел Чон и упал головой на плечо Пака, который лишь понимающе накрыл его макушку своей маленькой теплой ладошкой. Подбородок немного дрогнул, а губы сжались, и он лишь сильнее начал поглаживать Чона, вкладывая в это прикосновения гораздо больший смысл, который бы не смог уместить и в тысячу слов. Да он и не умел. Чонгук лишь благодарно ему улыбнулся одним уголком губ и слабо потёр глаза, которые заслезились из-за слишком яркого экрана. Честно.

***

— Нахер школу! — раздалось сквозь толщу воды, и Чонгук приоткрыл свои уставшие, воспалённые от недостатка сна глаза, едва не закрыв их снова. Весь мир погрузился в сине-фиолетовый, чужая кожа блестела в свете разноцветных лампочек, алкоголь медленно разливался по кружкам, где-то уже по стаканчикам, использованным несколько раз подряд для разных напитков. Он словно угодил в «Эйфорию», всё двигалось так медленно и плавно. Чимин сидел неподалеку, его рот неспешно приоткрывался в лучезарной улыбке, а пьяные глаза смотрели куда-то сквозь собеседника. Он сжал стаканчик в пальцах, и немного жидкости вылилось прямо на штаны, но Пак не заметил этого, неловко слезая с перил деревянной лестницы, что вела на второй этаж. Чей это вообще дом? Чонгук не помнил. Он вообще сейчас мало что понимал. Лишь закрывал и открывал глаза, пока мир вокруг него продолжал кружиться, а звук был таким приглушённым, словно парень наблюдал над происходящим со дна Марианской впадины. Он не помнил, когда так сильно напивался в последний раз. Сегодня был довольно-таки веский повод, так что всё нормально. Конец экзаменов, значит конец школы. Свобода. Свобода?.. Черноволосый немного нахмурился. Его тело било холодом, хотя вокруг было полно людей, которые ударялись друг об друга бёдрами, пальцами, губами, прикасались голой кожей к коже. К его плечу тоже кто-то прижимался, но Чонгук понимал это только на подсознательном уровне, потому что опьянённый мозг, как ни старался, едва ли принимал сигналы от тела, которого кто-то касался. Чону было всё равно кто. Он упёрся влажным затылком в спинку дивана и облизал свои губы. Горько. Что он пил? Впрочем, это тоже все сейчас не имело никакого значения, как и его собственная жизнь. Он сдал все экзамены, почти что окончил школу и перестал надеяться на то, что увидит Намджуна снова. Он ждал, но в такой износившей себя надежде, что ни сил, ни желания почти не осталось. Вот почему сейчас собственная жизнь казалась ему не столько бессмысленной, сколько бесцельной. Нужно двигаться дальше, наверное… да только куда? Чонгук сделал над собой усилие и приподнялся на недержащих ногах, отмахиваясь от рук, которые всё пытались задрать его толстовку и прикоснуться к талии, надавить под рёбрами, затащить куда-нибудь. Стало мерзко, к горлу подступил совсем не ментальный комок, и Чон сделал глоток, чтобы хотя бы вздохнуть. Противно всё, зачем он здесь находился? Чимину было бы и без него очень хорошо, не было никакого смысла тащить сюда Чона и заставлять его был весёлым, когда он этого не хотел и у него не было на этого абсолютно никаких сил. Это хороший повод ударить Пака? — Нет-нет-нет, — Чонгук закрутил головой и сказал сам себе, а после сделал пару шагов, чуть не врезавшись в кого-то, и привалился спиной к стене, медленно скатываясь по ней. В уши продолжала долбить музыка, но она становилась всё громче, от чего Чон взвыл тихо и прикрыл одной рукой ухо, медленно поднимая и вторую, чтобы сделать то же самое, но телефон в кармане завибрировал. Он смог достать его только когда полностью сел на затоптанный горячий пол, а затем прищурился от яркого свечения прямо в лицо и кое-как разблокировал устройство, пытаясь разобрать, что ему написали и что от него хотят. «Ты вчера сдал последний экзамен, да? Мы сможем встретиться? Я пойму, если ты не хочешь, но нам нужно поговорить. Я думаю…» Сердце то ли остановилось, то ли застучало так быстро, что Чонгук перестал слышать его стук. Он открыл глаза пошире и наскоро перечитал написанное, а после заблокировал телефон и прижал его груди, смотря уже немного более осознанно на несколько пар заплетающихся перед ним ног, не понимая: находится он в отрубе или это действительно Ким, наконец, решил объявиться. Облизал свои губы. Всё ещё до ужаса горькие. К горлу снова подступил комок, но уже и от волнения, но Чонгук также его проигнорировал, а затем снова открыл диалог и болезненно скривился, начиная стучать по клавиатуре и стараясь попасть по кнопкам, которые плыли перед глазами. «я хочу» Телефон тут же щёлкнул. «Тогда скажи, когда будешь свободен. Я могу заехать за тобой» Ждать он точно не собирался. Во-первых, если он пробудет здесь ещё немного и возьмёт в рот хоть каплю — закончится это все очень плачевно для его состояния, это он понимал даже своим помутнённым алкоголем и стрессом рассудком. Во-вторых, упускать из рук то, к чему так тянулся… сколько там прошло? Чонгук сбился, считая дни. «прмо сейчас прямо» «Уже довольно поздно, ты уверен?» Он шумно выдохнул носом и громко топнул ногой по полу. «дп» Намджун что-то печатал, но вдруг перестал. Чонгук уже поднялся со своего места и немного покачался, но всё же встал прямо и слабо ударил себя по щеке, чтобы немного прийти в себя и увидеть происходящее перед своим носом, которое всё ещё казалось ему лишь душным месивом из тел и каких-то бутылок. «Чонгук. Где ты? Давай я заберу тебя» «я сам» Он тут же кинул телефон в карман и запетлял, словно играл в классики, между толпой, стараясь пробраться к Чимину, который уже довольно развалился на столе. Футболка на его плоском подтянутом животе задралась, а сам он пьяно смеялся с какой-то, по-любому, тупой шутки, закрывая кистью рот. Потом он перевалился на живот и выхватил у кого-то стаканчик, выпивая его содержимое двумя-тремя огромными глотками под аккомпанемент одобрительного мата и хлопков ладошек. От увиденного Чона снова замутило, и он забыл, что хотел сказать, вместо этого хватая друга за плечо и лепеча губами. Чёртов английский язык… — Чимин… Вот ты знал… что в английском есть слова из греческого… или латыни… я хер знает… языка, — тот сначала потаращился на него, а затем громко засмеялся, словно захотел чихнуть, и погладил Чонгука по его животу, — а я всё думал, чё я этот язык не понимаю. Я чё, Сократ? Я Сократ, Чимин? — Чон тоже начал хихикать и почти выпорхнул из чужой хватки, как только Чимин его отпустил и похлопал по затылку, явно намереваясь похлопать по плечу, но промазав. Чонгук так и топал по душному тёмному коридору с тупой улыбкой, думая, что Чимин понял, что он хотел сказать. Ну, может, и не понял, а хотя… да ладно, понял. — Да неважно… — он покрутил головой и толкнул плечом дверь, вываливаясь на холодную улицу и на ощупь ища свои ботинки, слабо вздрогнув от вечернего ветра. Солнце медленно заваливалось за горизонт. Птицы тихо покрикивали в небе, а потемневшая из-за заката листва мягко шелестела над его головой. На улице ему стало лучше: голову перестало тянуть вниз, а взгляд немного прояснился. Чонгук ступил ногами на асфальт увереннее, уже точно зная, что не свалится на него плашмя, а затем так быстро, как мог, пошёл в парк, куда отправил Намджуна. Он понимал, что тот, вероятно, не уйдёт, но всё равно очень боялся, кусал свои губы всю дорогу и почти плакал, уже запутавшись, от чего именно. Чем больше он трезвел, тем сильнее накалялась в нём злость и обида, и пока он отстукивал подошвами ботинок по дороге, его пальцы сжались в кулаки. Опять это противное желание поцеловать и ударить сразу. Чонгук вскинул руками и попытался таким образом снять возникшее напряжение, но не смог, с каждым шагом вздрагивая сильнее. Парень старался вслушиваться в уличную жизнь, фокусировать на чём-то одном свой взгляд, но огромное количество выпитого всё же не могло бесследно покинуть его организм в одно мгновение, а волнение лишь усугубляло и так плачевную ситуацию. Когда он дошёл до нужного места, успело стемнеть. Живот дико крутило, а коленки то немели, то дрожали, и черноволосый мог чувствовать только их, когда всё остальное тело отвечало выжидающим молчанием. Что ему говорить? Что ждал, что не ждал, что любит или что ненавидит? Что он хочет начать всё заново и по-другому или что больше ничего не хочет? Разум и инстинкт, словно сговорившись, не отвечали. Парень потерялся ещё больше, когда наткнулся взглядом на такие тёплые глаза старшего, такие же драконьи, как и раньше. Он стоял в лёгком сером пиджаке и безотрывно смотрел прямо на Чонгука, который на негнущихся ногах приближался к нему и смотрел куда угодно, но не в лицо. На побрякушку на груди, на светлые джинсы, на длинные пальцы, которые сжимали телефон. Не ему должно быть стыдно, но он чувствовал себя раздетым: с выставленными напоказ чувствами и обнажённым сердцем. Одного взгляда на него будет достаточно, чтобы всё понять, от чего его коробило лишь сильнее. Черноволосый думал об этом до тех самых пор, пока не угодил носом в плечо Намджуна, который тут же прижал его к себе как родное дитя. В нос ударил запах зелёного чая с горечью парфюма Кима. Чон шумно втянул аромат носом, не заботясь о том, что его могли услышать. Ноги подкашивались. Господи, пусть это всё закончится. Хоть чем-нибудь. Даже если от него откажутся прямо здесь и сейчас. Намджун мягко положил прохладную ладонь на щёку младшего и немного отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. Чонгуку пришлось оторваться от чужой груди и немного поднять голову. Обычно светлые глаза Кима казались чернее ночи из-за плохого освещения, но Чон все равно любил те больше жизни, готовый утонуть в них и больше никогда не всплывать. Отдать всё, ни о чём не жалея и ничего не прося взамен. Взгляд сам собой упал на пухлые губы и бледную родинку под ними. Младший немного прикрыл глаза. — Ты пьян? — Ушёл с вечеринки, — пролепетал Чонгук кое-как, ворочая непослушным языком во рту и крепко держась за сильные руки Намджуна: от его хватки захотелось взвыть и попросить прикоснуться ещё где-нибудь. Ким тяжело выдохнул, губы немного приоткрылись. — Макияж поплыл. — Ну так подотрите… — Чонгук даже не поднял на него взгляд, продолжая полуприкрытыми глазами рассматривать губы напротив и неосознанно поглаживать руку Намджуна так слабо, что тот, вероятно, даже не почувствовал этого. Ему хватало ума держать себя в руках, но нетрезвая голова плохо соображала и формулировала мысли, одно лишь сердце громко стучало. На скамейку младшего едва ли не усадили. Он облегчённо опёрся ноющей спиной на холодную деревянную панель, слабо жмурясь скорее от того, что дыхание старшего щекотало его щёки, а не от того, что тот водил влажной салфеткой под его глазами и над ними, убирая частички осыпавшихся серых теней. Чонгук чувствовал себя глупо, но ему было так тепло и псевдоспокойно, что он нашёл в себе силы только упасть снова потяжелевшей головой на широкое плечо старшего, что тут же прижал его немного ближе к себе. Если бы Чон опустил голову немного, то смог бы услышать сердцебиение Кима. Интересно, билось ли когда-нибудь сердце Намджуна так же сильно, как и его собственное, при их общих встречах. Кусты мягко зашуршали под порывом ветра, зажжужали насекомые в тёмной траве. — Позволь мне отвезти тебя домой, — тихо начал он, кажется, боясь того, что Чонгук уснул на нём. — … мне нельзя домой. — Почему? — Я сказал маме, что пошёл к Чимину. Но я не помню, к кому мы пошли… это не дом Чимина… а я много выпил. Мне нельзя, — он пытался как можно точнее сформулировать мысль и вспомнить, в чьём же доме они все собрались праздновать, но, кажется, он даже не был знаком с этим человеком лично. — Тогда я отвезу тебя обратн… — Не хочу туда. Там душно и все пьяные. Хуже меня. Чонгук тяжко выдохнул, открывая глаза и стараясь сфокусироваться, но грудь Намджуна была такой согревающей и мерно вздымающейся, что его против воли клонило в сон. Он на ощупь, уже проваливаясь в дремоту, нашёл руку мужчины и сжал в своей горячей ладони его указательный палец. Ким понимающе обхватил чужую ладошку. — … я обещаю не домогаться, сонсэнним. — Думаю, теперь можно менее формально. — … хённим? — Точно.