Хроники Конца Света, который не случился.

“А он стоял и в сторону смотрел Уставший, но живой. Вернувшийся с войны. А за спиной, не зная что сказать, Пытаясь удержать, Извечная Ассоль...” Время – самый большой обман всей жизни. Короткой или не очень. Когда в груди сияет сквозная рана, и сознание разрывается на миллионы осколков от сжигающей боли, едва ли может появиться мысль, что пройдет время – совсем чуть-чуть или тысячи столетий – и от боли останется лишь смутное напоминание, а от раны – кривой шрам. Сложно поверить, что останутся только образы, немного фантомных спазмов и целый ворох мыслей. Но вот он ты – целый и здоровый – смотришь на солнце, дышишь теплым июньским ветром. Время лепит на открытые раны нашлепку из сделанных выводов, бессмысленных объяснений и тревожных редких снов. Она едва ли лучше подорожника, но постепенно каждый вздох перестает убивать, каждый шаг – разрушать. И вскоре оказывается, что рана была возможно не такой уж серьезной. И вполне можно жить. Если зашить оставшуюся некрасивую дыру на рубашке. Или лучше ее выбросить, потому что засохшую кровь с ткани отстирать довольно сложно. Можно заодно поменять стиль в одежде, решиться на что-то более смелое. Или послать к черту эти неудобные рубашки, кому они вообще нужны? Если не вонзать в свою грудь больше ничего настолько острого. И вообще, как-нибудь аккуратнее ходить по свету. Азирафаэль смотрит на пиалу с печеньем сложным взглядом. Он пытается найти в себе достаточно смелости и решительности, чтобы попробовать это угощение. Но почему-то ему кажется, что он видит налет демонической энергии прямо поверх сладкой обсыпки. – Попробуй, – кивает сидящий напротив, любовно поглаживая очередное печенье, перед тем как отправить его в рот. – Она очень долго училась их делать. Это ее самый удачный вариант. Азирафаэль выдавливает из себя вежливую улыбку и поправляет пальцем воротник застегнутой на все пуговицы рубашки. Он совсем не ожидал обнаружить на своем пороге с утра улыбающегося во все зубы Габриэля. В руках бывший начальник держал небольшую коробку, перевязанную цветастой лентой. “В гости нужно ходить с угощениями”, – сказал он и протиснулся мимо хозяина книжного магазина. Азирафаэль подавил в себе тревожную ностальгию, которая во все колокола била внутри тревогу, требуя вышвырнуть незваного гостя прочь. Можно было бы еще и забаррикадироваться для надежности. И колдануть. Азирафаэль сдержал этот порыв, успокоился с помощью дыхательного упражнения, о котором недавно вычитал в книге, и пошел послушно изображать из себя радушного хозяина. Габриэль примостился на любимый стул и трепетно развязал ленту, чтобы открыть миру самые страшные сладости, которые только приходилось видеть Азирафаэлю. Их хотелось отмолить в ближайшем храме и упокоить. И забыть, что это когда-то существовало. Но попробуй сказать это влюбленному бывшему Архангелу, который каждую секунду сияет словно начищенный медяк? Он гордится так сильно, что в скромной кухне, залитой летним солнцем, становится нечем дышать. Азирафаэль опасается, что ему вобьют эти печенья в рот двумя руками, если он посмеет не оценить их. Но он старается тянуть время, как только может придумать. Он приносит пузатый чайник, от которого приятно пахнет травами и цветами, и две чашки. У Габриэля тут же загораются глаза. Он уплетает кондитерское преступление, запивает его чаем и щурится, сытым и счастливым котом. Азирафаэль качает головой и чуть искреннее улыбается, двигая к себе чашку. – Я смотрю, ты стал реже бегать... – замечает ангел, и ответом ему становится раскатистый смех, от которого едва стекла в магазине не дрожат. – Вельзевул обнаружила человеческую кулинарию, – Габриэль гладит по животу большой ладонью и чуть поджимает губы, но тут же берет себя в руки и пожимает плечами. – Теперь я тоже немного... мягкий. Они секунду смотрят друг на друга, после чего отводят глаза и молча отпивают чая. Азирафаэль замечает у собеседника чуть более вздернутые вверх уголки губ, сияющий взгляд, не такую суетную речь. Даже сидит он так, словно на нем нет веса тысячи тонн ответственности. Напротив сидит просто очень глубоко влюбленный мужчина, который купается в заботе своей женщины. – Вы устроились? – беспокоится Азирафаэль и старается всеми силами не замечать тарелку с печеньем, которую ближе к нему двигает бывший босс. – Вполне, – Габриэль кивает и чуть хмурится, но очередной солнечный луч стирает это выражение. – Постепенно привыкаем. Каждый раз, когда что-то кажется невыносимым... Ну, у меня есть Вельз. Габриэль пожимает плечом и отводит взгляд. Он не из тех, кто будет ныть или жаловаться, после того, как сделал выбор. Это было его решение. И все последствия этих решений он будет принимать. И за нее тоже. Взгляд Габриэля скользит по книжным полкам, по разваленным коробкам и цепляется за диван, стоящий около большой витрины. С его места тяжело разобрать, кто там сидит, но мужчине прекрасно видны две длинные и очень худые ноги в черных джинсах. Носок одного ботинка покачивается в такт никому, кроме его хозяина, не слышной музыки. Азирафаэль перехватывает этот взгляд и чуть сутулится. Он машинально начинает дергать заусенец на большом пальце. – Как у вас? – игнорируя любые правила приличия спрашивает Габриэль и кивает на того, кто в кресле. Покачивающаяся нога тут же замирает. Азирафаэль подбирается и садится прямо, несколько раз передвигает чашку с места на место, не поднимая глаз. Но постепенно берет себя в руки и успокаивается. Получается поднять глаза на собеседника и ответить, не давясь собственными словами. – Сложно, – нет смысла таить это, вся галактика стала свидетелями их истории, что уж тут... – Строить заново там, где было разрушено тяжело. Но мы оба работаем изо всех сил. Азирафаэль смахивает оставшиеся от печенья крошки на свою ладонь и замирает, не зная куда их деть. Многозадачность, которая в этот момент терзает его светлый ум заставляет его озвучить свои мысли: – Некоторым ранам нужно больше времени, чтобы залечиться. Габриэль чуть щурится, стараясь разобраться в потоке противоречивых эмоций своего бывшего подопечного, но быстро сдается. – Ну, какие-то вполне себе вылечились, смотри, – он протягивает руку и едва ощутимо касается пальцами выступающего из-под воротника рубашки кривого шрама – цена, которую пришлось заплатить за мир на Небесах, за окончание той войны, за... Диван с неприятным скрипом отъезжает назад, когда с него резким движением встают. Модные и элегантные ботинки стучат по паркету, пока Кроули не оказывается рядом, утонув в ворсе мягкого ковра. Демон молча накидывает на плечи Азирафаэля его светлый шарф, закрывая шею. Габриэль осторожно отнимает руку, с улыбкой глядя на точно такой же шрам на шее Кроули, только с другой стороны. Демон не смотрит на него. Он проводит над столешницей ладонью, и перед Азирафаэлем оказывается тарелка с теплыми свежими вафлями. Сам Кроули запускает руку в тарелку с печеньем и загребает целую горсть, прежде чем вернуться на свое место. Он закидывает их одну за другой в рот, когда падает обратно и снова утыкается в мобильный телефон. – Мне жаль, – чуть улыбается Азирафаэль одними губами, но Габриэль качает головой и подмигивает своему бывшему подчиненному. – Есть то, что никогда не изменится. Как бы сильно ни пострадало... – Габриэль поднял чашку с чаем и дождался, пока Азирафаэль сделает то же самое. – За Истину, – предложил он и машинально коснулся кольца, висящего на цепочке на собственной шее. – За Истину, – согласился Азиарафаэль и любовно придвинул к себе тарелку с вафлями. Нельзя склеить полностью то, что было разбито... Но можно выучить эти уроки, сделать выводы и быть осторожнее, нежнее и трепетнее. В конце-концов, когда мы задаем какие-то вопросы о будущем выборе, на самом деле мы прекрасно знаем, какой ответ нам нужен. И как бы быстро мы не убегали от него, мы вернемся к тому месту, куда стремится душа. И это единственный смысл, который нужно понять. – Постарайтесь, – попросил Габриэль перед тем, как закрыть за собой дверь книжного магазина. Он на мгновение обернулся, стоя на ступенях, но его волнение тут же улеглось. Этим двоим не нужна никакая помощь. Они смогут исправить все то, что натворили Небеса. Они этим умеют заниматься. Он так много хотел бы сказать им, но все слова Мира не смогут передать того, что... Вы не имеете права сдаваться, не по отношению друг к другу. Вы – наш символ того, что изначальная Любовь существует. Вы есть Любовь. “А хочешь, я сниму с тебя грехи, Погоны, сапоги. Укрою потеплей. И придумаю для тебя Море.”