Игра в обратном отсчете

      Алья ворвалась в «Ла Вье» с энергией урагана. В одной руке она сжимала планшет, в другой — огромную папку с образцами тканей, а под мышкой зажала коробку с какими-то декоративными штуками.              — Так, друзья мои, приступаем! — ее голос огласил пустой зал, в котором уже толпилось человек десять — флористы, декораторы, два парня с стремянками.              Маринетт сидела за столиком у окна, пила кофе и смотрела на это столпотворение. Казалось, еще вчера здесь пахло кофе и свежей выпечкой, а теперь воздух был наполнен запахом упаковочной пленки и свежесрезанных цветов.              — Мари, иди сюда! — Алья помахала ей рукой. — Нужно выбрать ткань для драпировки столов. Вот три варианта — шифон, органза и атлас.              Маринетт медленно подошла. Она посмотрела на образцы, потрогала их пальцами.              — И в чем разница?              — Ну как же! — Алья уставилась на нее. — Шифон — воздушный, органза — более жесткая, держит форму, атлас — блестит. Что тебе больше нравится?              — Не знаю, — Маринетт пожала плечами. — Бери ту, что подешевле.              Алья вздохнула.              — Мари, это твоя свадьба. Ты должна выбрать то, что нравится именно тебе.              — Мне нравится, когда все это заканчивается, — тихо ответила Маринетт.              Декораторы переглянулись. Алья натянуто улыбнулась.              — Ладно, тогда будет атлас. Он элегантный и не слишком вычурный, я себе на свадьбу хотела.              Она сделала пометку в планшете, затем взяла Маринетт за руку и отвела в сторону.              — Послушай, я понимаю, что это не самый радостный повод в твоей жизни. Но мы можем хотя бы попытаться сделать все красиво? Для фотографий, если не для себя.              — Для фотографий, — безразлично повторила Маринетт. — Да, конечно. Делай как считаешь нужным.              В это время один из флористов поднес ей для одобрения цветочную композицию — белые розы и эвкалипт.              — Как вам, мадемуазель?              Маринетт мельком взглянула на цветы.              — Нормально.              — Но вам нравится? — настаивал флорист. — Может, добавить пионов? Или, может, вам не нравится сочетание?              — Мне все нравится, — сказала Маринетт и отошла обратно к своему столику. — Только не пионы. — она не хотела, чтобы ее любимые цветы были на ее свадьбе.              Алья извиняюще посмотрела на флориста.              — Оставьте как есть. Все прекрасно.              Она подошла к Маринетт, села рядом.              — Я знаю, что тебе тяжело. Но эти люди здесь, чтобы помочь. Они не виноваты в твоей ситуации.              — Я не говорю, что они виноваты, — Маринетт отпила кофе. — Просто... Мне все равно. Понимаешь? Совершенно все равно, какие там цветы или ткани. Это какая-то чужая свадьба, к которой я не имею отношения.              — Но это твоя свадьба! — Алья понизила голос. — Ты будешь вспоминать этот день всю жизнь.              — Вот именно поэтому я и не хочу в нем участвовать, — горько усмехнулась Маринетт. — Чем меньше я буду обо всем этом думать, тем лучше. И я надеюсь, что забуду об этом кошмаре как только разведусь.              Она встала и подошла к одному из декораторов, который как раз вешал гирлянды из зелени.              — Можно вас на минуту?              — Конечно, мадемуазель Дюпен-Чен.              — Уберите это все, пожалуйста.              Декоратор опешил.              — Но... мадемуазель, это же основной декор...              — Я сказала, уберите, — ее голос прозвучал резко. — Это похоже на похороны. Я не хочу, чтобы на моей свадьбе было что-то похожее на похороны.              Алья подбежала к ним.              — Мари, что случилось?              — Скажи им убрать эту зелень. Выглядит мрачно.              — Но это же плющ... он символизирует верность...              — Я не хочу никакой верности! — выкрикнула Маринетт, и в зале на мгновение воцарилась тишина. Все замерли, смотря на нее.              Она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться.              — Просто... уберите, хорошо? Сделайте что-то светлое. Только цветы. Белые. Без всей этой зелени.              Декоратор кивнул и поспешно начал снимать гирлянды.              Алья отвела Маринетт обратно к столику.              — Тебе нужно домой. Отдохнуть. Здесь я справлюсь.              — Нет, — Маринетт покачала головой. — Я должна быть здесь. Это мой ресторан. Мое...— Она произнесла последние слова с такой горечью, что Алья вздрогнула.              — Хорошо, — мягко сказала Алья. — Тогда давай так — ты сидишь здесь, пьешь кофе, а я буду подходить к тебе только по самым важным вопросам. Обещаю, только по самым важным. Ладно?              Маринетт кивнула, снова уставившись в окно.              Алья вернулась к работе, но теперь поглядывала на подругу каждые пять минут. Та сидела неподвижно, словно кукла, которую посадили за столик для антуража.              Через полчаса Маринетт встала и молча направилась к выходу.              — Ты куда? — окликнула ее Алья.              — Мне нужно проверить заказ вина, — ответила Маринетт, не оборачиваясь. — И потом заеду в ателье.              — Но мы же не закончили...              — Я доверяю твоему вкусу, — сказала Маринетт уже из дверного проема. — Делай как знаешь. Все равно уже ничего не изменить.              Дверь закрылась за ней. В зале повисла неловкая пауза.              — Продолжаем, — сказала Алья, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — У нас еще много работы.              Но в воздухе витало невысказанное понимание — самое сложное в подготовке к этой свадьбе было не выбрать цветы или ткань, а заставить невесту захотеть на ней присутствовать.              Уже вечером Маринетт задержалась в «Ла Вье» после ухода всех декораторов. Тишина была гулкой после дневной суеты. Она медленно прошлась между столами, поправляя стулья, которые стояли неидеально ровно. Это было что-то вроде медитации — механические движения, не требующие мыслей. Зал был украшен роскошно.              На полке за стойкой бармена лежала старая фотография в простой деревянной рамке. Она стояла там годами, и Маринетт уже давно не обращала на нее внимания. Но сегодня что-то заставило ее взять рамку в руки.              На снимке было трое: она, лет десяти, с размазанной по щеке шоколадной глазурью; Том в своем вечном запыленном мукой фартуке, смеющийся до слез; и Сабина, обнимающая их обоих, ее темные волосы выбивались из пучка, а глаза сияли счастьем.              Этот снимок сделали в день, когда они впервые испекли фирменный торт «Ла Вье» — тот самый, что потом десять лет был хитом в меню. Маринетт помнила каждый момент того дня. Пахло ванилью и горячим шоколадом. Они с мамой весь вечер спорили о пропорциях, а папа все портил, подсыпая то слишком много сахара, то слишком много муки, пока они не начали кидаться в него тестом. В конце концов, весь пол на кухне был в муке, а торт получился кривым, но самым вкусным в мире.               — Главное — не идеальный рецепт, а душа, которую ты в него вкладываешь. Бизнес без души — просто цифры на бумаге. — произнесла Сабина, вытирая мокрым полотенцем щеку дочери.              Маринетт провела пальцем по стеклу, по смеющемуся лицу матери. Тогда все было таким простым. Счастье измерялось количеством муки на полу и громкостью смеха.              Она поставила фотографию на место и случайно взглянула в зеркало за стойкой. Из отражения на нее смотрела совсем другая женщина. Хорошо одетая, с идеальной прической, но с пустыми глазами и плотно сжатыми губами. На ней не было и следа той девочки с шоколадной щекой.              Она примерила улыбку — такую, какую требовалось демонстрировать на публике. Вышло неестественно и жутковато. Уголки губ подрагивали.              Внезапно она заметила на столешнице старую царапину — длинную и глубокую. Она помнила, как она появилась.              Ей было четырнадцать, и она с энтузиазмом помогала маме перетаскивать тяжелый ящик с посудой. Ящик выскользнул из рук, оставив на только что отполированном столе этот уродливый шрам. Сабина тогда не ругалась, лишь сказала: «Ничего, это теперь наша семейная метка. Каждая царапина в этом месте — это история».              Маринетт коснулась шрама на дереве. А что останется от ее свадьбы? Идеальные фотографии в глянцевых журналах? Сделка, оформленная как любовь?              Она снова посмотрела на фотографию. Том и Сабина смотрели на нее с беззаботной радостью, которую уже невозможно было подделать.              «Что бы ты сделала на моем месте, мама?» — мысленно спросила она.              Но ответа не последовало. Были только тишина пустого ресторана и далекое воспоминание о запахе свежеиспеченного торта.              Она медленно подняла глаза и снова посмотрела в зеркало. Теперь она видела не просто женщину, а актрису, готовящуюся к самой трудной роли в своей жизни. Роли счастливой невесты. Роли, которая требовала спрятать под маской все то, что делало ее самой собой — боль, сомнения, да и просто способность нормально чувствовать.              «Два года», — прошептала она своему отражению. — «Всего два года».              Но почему-то эти два года казались ей целой жизнью. Жизнью, которую придется прожить в чужой шкуре.              Она резко развернулась, больше не в силах смотреть на свое отражение. Фотография семьи снова привлекла ее внимание. Счастливые лица, настоящие эмоции, жизнь, которая была когда-то ее жизнью.              А теперь — сделка. Цифры в контракте. Публичные объятия и поцелуи по расписанию.              Она взяла сумку и направилась к выходу, но на полпути остановилась, вернулась к стойке и перевернула фотографию лицом вниз. Сегодня она не могла больше видеть это счастье. Оно жгло ей душу.              Ателье мадам Элен пахло тканью, старым деревом и кофе. Маринетт стояла на небольшом возвышении перед трельяжем зеркал, пока мадам возилась с подолом платья.              — Не шевелись, дорогая, — пробормотала мадам Элен, держа во рту несколько булавок. — Еще чуть-чуть и будет идеально.              Платье было простым и элегантным — без лишних рюшей и украшений, из плотного шелкового атласа, который мягко струился по фигуре. Именно такое Маринетт и хотела — ничего похожего на пышные свадебные наряды из глянцевых журналов.              — Ну вот, — мадам Элен отступила на шаг, изучая свою работу. — Посмотри.              Маринетт медленно повернулась к зеркалу. Отражение показывало невесту — красивую, ухоженную, в идеально сидящем платье. Но что-то было не так.              — Косточки врезаются в ребра, — заметила она.              — Это потому что ты вся зажата, — мадам Элен подошла ближе. — Расслабь плечи. Дыши.              Маринетт попыталась последовать совету, но платье действительно было немного тесновато в районе груди. Оно словно напоминало: твоя новая роль будет неудобной.              — Ничего, к свадьбе подгоним, — успокоила ее портниха. — Ты же у меня еще похудеешь от всех этих хлопот.              — Я не собираюсь худеть, — возразила Маринетт. — Просто сделайте так, чтобы можно было дышать, пожалуйста.              Мадам Элен внимательно посмотрела на нее через очки, съехавшие на кончик носа.              — Хорошо, дорогая. Сделаем так, чтобы ты могла дышать. — Она снова принялась за работу, поправляя складки на талии. — Знаешь, а ты выбрала прекрасную ткань. Атлас — он благородный. Не кричит, а говорит вполголоса.              Маринетт молчала, глядя на свое отражение. В этом платье она выглядела как актриса, готовящаяся к роли. Чужой невестой для чужой свадьбы.              — Повернись немного, — попросила мадам Элен.              Когда Маринетт повернулась, их взгляды встретились в зеркале. Портниха улыбнулась, но в ее глазах не было веселья.              — А я ведь говорила, что он смотрит на тебя как на единственную женщину в мире, — тихо сказала она. — Еще тогда, когда вы заказывали у меня платье для бала.              Маринетт почувствовала, как по щекам разливается краска.              — Это было давно. С тех пор многое изменилось.              — Это было недавно. Взгляды меняются редко, — мадам Элен сняла очки, протерла их уголком фартука. — Он смотрит на тебя так же. Только теперь пытается это скрыть. А ты... ты вообще перестала смотреть.              Она подошла ближе, поправляя складку на плече.              — Не прячься теперь, дорогая. Не отворачивайся от того, что видно невооруженным глазом.              — Вы ошибаетесь, — прошептала Маринетт.              — Возможно, — сказала мадам Элен с легкой усмешкой. — В мои годы уже понимаешь — под какими бы масками люди ни прятались, настоящие чувства всегда выходят боком. Особенно когда пытаешься их спрятать.              Она отошла к своему рабочему столу, взяла блокнот.              — Приходи послезавтра на последнюю примерку. Подгоним, чтобы дышать могла. — Она посмотрела на Маринетт поверх очков. — И... постарайся не терять себя в этом спектакле. Платье я тебе красивое сшила. Хочется верить, что не для чужих глаз.              Маринетт медленно сошла с возвышения и пошла в примерочную. Платье действительно было красивым. И неудобным. Как и все в ее жизни сейчас.              Когда она переодевалась в свою обычную одежду — простые джинсы и свитер — почувствовала облегчение. Свитер был старым, немного растянутым, но своим.              Выйдя из примерочной, она увидела, что мадам Элен завернула свадебное платье в защитную ткань.              — Не переживай, все будет хорошо, — сказала портниха, как бы отвечая на ее невысказанные мысли. — Свадьбы всегда волнуют.              Маринетт кивнула, не находя слов. Она расплатилась и вышла на улицу, где ее ждал такси.              По дороге домой она смотрела в окно на мелькающие улицы Парижа. Слова мадам Элен звенели у нее в голове: «Не прячься теперь». Но как не прятаться, когда вся эта ситуация — одна большая маскировка?              Она прикоснулась к стеклу такси, чувствуя его прохладу. Завтра снова придется надевать маску. Улыбаться. Делать вид. А послезавтра — примерять платье, в котором придется стоять под венцом и говорить «да» человеку, с которым ее связывали только деловые интересы и горькое прошлое.              «Хочется верить, что не для чужих глаз», — сказала мадам Элен.              Но чьи еще? Ее собственные глаза уже давно отказывались видеть в этом что-то настоящее.              Секретарша в приемной Адриана нервно поправила блузку, когда увидела Тома Дюпена.              — Месье, у месье Агреста сейчас...              — Знаю, что не записан, — Том не стал останавливаться. — Это не займет много времени.              Он прошел в кабинет, не дожидаясь приглашения. Адриан сидел за массивным столом из темного дерева, разговаривая по телефону. Увидев Тома, он быстро закончил разговор и положил трубку.              — Месье Дюпен, — он поднялся, выражая вежливое удивление. — Что вас привело?              — Не месье Дюпен, — поправил его Том, останавливаясь перед столом. — Том. Мы же почти родственники скоро.              Он оглядел кабинет. Все было дорого, стильно и бездушно. Ни одной лишней бумажки, ни одной личной вещи. Как в гостиничном номере.              Адриан жестом предложил сесть, но Том покачал головой.              — Постою лучше. Я ненадолго.              Он посмотрел прямо на Адриана, изучая его лицо. Молодой, успешный, идеально одетый. И совершенно непроницаемый.              — Я пришел поговорить о Мари, — сказал Том просто.              — Я так и предполагал, — Адриан оставался стоять за своим столом. — Если вас беспокоят финансовые условия...              — Деньги меня не волнуют, — перебил его Том. — Я о дочери.              Он сделал паузу, выбирая слова.              — Я не буду тебе угрожать. Не в моем характере. Да и что я могу сделать против такой... империи, — он обвел рукой кабинет.              — Тогда в чем дело? — спросил Адриан, и в его голосе впервые прозвучало легкое раздражение.              — Я просто хочу напомнить тебе кое-что, — Том уперлся руками в стол, наклоняясь немного вперед. — За всей этой... бизнес-леди, которая ведет переговоры и подписывает контракты, в ней все еще живет девочка. Та самая девочка, которую я учил кататься на велосипеде. Которая плакала, когда впервые упала с этого велосипеда и разбила коленки. Которая плакала после ваших ссор.              Адриан молчал, его лицо оставалось непроницаемым.              — Она может казаться сильной, — продолжал Том. — Может казаться, что она все просчитала и все контролирует. Но это не так. Она идет на эту... сделку от отчаяния.              — Она приняла взвешенное решение, — холодно ответил Адриан. — Мы оба получим выгоду от этого союза.              — Выгоду, — Том усмехнулся. — Ты уже говоришь о ней как о бизнес-активе. Но она не актив. Она человек. С сердцем, которое уже не раз разбивали. И если ты... — он снова сделал паузу, — если ты раздавишь ее окончательно, будешь иметь дело с отцом.              В кабинете повисла тишина. Адриан не моргая смотрел на Тома. Его пальцы слегка постукивали по столешнице.              — Вы мне не доверяете, — наконец сказал он.              — Я не доверяю твоим методам, — поправил его Том. — Ты привык все покупать и продавать. Но некоторые вещи не продаются. И не покупаются. Я видел все, что ты сделал с моей девочкой.              Он выпрямился.              — Все, что я хочу сказать — будь осторожен. С ней. И с собой. Потому что играть в такие игры... это опасно для обеих сторон.              Том повернулся и пошел к выходу. Уже у двери он остановился.              — Еще одно. Ее мама... Сабина... она бы тебя возненавидела за то, что ты делаешь. Но она бы все равно испекла вам торт на свадьбу. Потому что для нее семья была важнее всего. — Он посмотрел на Адриана. — Подумайте об этом.              — Сабина любила меня как сына.              — Когда-то ты действительно был нам сыном.              Дверь закрылась. Адриан медленно опустился в кресло. Он взял ручку со стола, покрутил ее в пальцах, потом отложил.              Кабинет снова погрузился в тишину. Но теперь эта тишина была другой. Она была полна невысказанных слов Тома Дюпена.              Адриан подошел к окну. Внизу кипела жизнь — машины, люди, движение. А здесь, наверху, он оставался один в своем мире.              Но где-то глубоко внутри он понимал — Том был прав. Он действительно привык все оценивать с точки зрения выгоды. И Маринетт стала частью этого расчета.              Только теперь этот расчет начинал казаться ему неправильным.              Он вернулся к столу, собираясь снова погрузиться в работу. Но слова Тома продолжали звучать у него в голове: «Не раздавите ее».              Как будто он монстр. Как будто он специально хочет кого-то сломать.              Адриан с силой провел рукой по лицу. Все шло не по плану. И самое ужасное, что он начинал понимать — план вообще не учитывал самого главного. Человеческих чувств.              Даже если эти чувства были ненавистью, болью и отчаянием.              Маринетт вернулась в свою старую квартиру. Завтра предстояло окончательно переехать в пентхаус Адриана, и сегодняшний вечер был последним, который она проводила здесь одна.              Квартира казалась уже чужой. Полупустые шкафы, коробки с вещами, готовые к переезду. На кухонном столе стояла коробка из-под пиццы — недельный ужин с Альей. Та самая простая жизнь, которая оставалась в прошлом.              Она прошла в спальню, села на кровать и сняла обручальное кольцо. Оно было идеальным — правильного размера, из белого золота, с небольшим бриллиантом. Дорогим, но не вычурным. Таким, какое и положено носить жене бизнесмена.              Она положила кольцо на ладонь. Оно было холодным. Всегда холодным, как будто впитывало в себя ледяную атмосферу их «союза».              Маринетт попыталась представить, что наденет это кольцо завтра на церемонии. Что скажет «да». Что будет стоять рядом с Адрианом и улыбаться. Но воображение отказывалось работать.              Она надела кольцо обратно, потом снова сняла. Проверила, не туго ли оно сидит. Нет, размер был идеальным. Снять его было легко. А вот снять с себя роль жены Адриана Агреста будет куда сложнее.              Ее взгляд упал на коробку из-под пиццы на кухне. Всего неделю назад они с Альей сидели здесь, смеялись, обсуждали какие-то глупости. Потом пришел Нино с новой пластинкой, и они допоздна слушали музыку, спорили о чем-то неважном.              Теперь все это казалось таким далеким. Как будто это была не ее жизнь, а чья-то чужая.              Она подошла к окну, посмотрела на знакомый двор. Здесь все было своим — кривое дерево под окном, старый фонарь, кошка, которая всегда грелась на подоконнике соседнего дома. Завтра она будет смотреть на Париж с двадцатого этажа. На чужой вид из чужого окна.              Маринетт вернулась в гостиную, включила телевизор. Какая-то кулинарная передача. Повар с улыбкой готовил сложное блюдо, и она вдруг подумала, что в пентхаусе Адриана на кухне, наверное, даже нет нормальной сковородки. Только дизайнерская посуда для вида.              Она выключила телевизор. В тишине стало еще тоскливей.              Достала телефон, пролистала сообщения. Деловые переписки, напоминания о встречах, письма от поставщиков. Ничего личного. Даже Алья сегодня писала только о деталях свадьбы.              Она нашла в галерее старые фотографии. Вот они с родителями в «Ла Вье» — все смеются. Вот она с Альей в школе — глупые селфи. Вот первое открытие ее ателье — сияющее лицо, полное надежд, последние фото с Адрианом — они обнимаются и кажется, что впереди еще столько времени.              Куда все это делось? Когда жизнь превратилась в сплошную деловую встречу?              Маринетт положила телефон и снова посмотрела на кольцо. Оно лежало на столе, холодно поблескивая в свете лампы. Символ сделки. Символ того, что она продала свою свободу ради выживания.       Встала, прошла на кухню, налила воды. Рука сама потянулась к шкафчику, где всегда лежал чай. Но чай уже был упакован в коробку. Пришлось пить простую воду. Безвкусную, как и все в этот вечер.              Она примерила кольцо еще раз. Покрутила его на пальце. Попробовала улыбнуться своему отражению в темном окне. Получилось жутковато.              «Семьсот тридцать дней», — прошептала она. Именно столько должно было продлиться это представление.              Но почему-то казалось, что это навсегда. Что даже когда контракт закончится, она уже не сможет вернуться к той жизни, что была раньше. Что-то в ней безвозвратно изменится.              Она сняла кольцо в последний раз и положила его в бархатную коробочку. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в тихой квартире. Как будто захлопнулась дверь в ее прошлую жизнь.              Через несколько дней она наденет его снова. И будет носить его каждый день. Но сейчас, в последний вечер одиночества, она хотела чувствовать себя свободной. Хотя бы ненадолго.              Пусть даже эта свобода была такой же иллюзорной, как и ее будущий брак.              Адриан сидел в своем кабинете, просматривая финансовые отчеты. Цифры плавали перед глазами — он не мог сосредоточиться с тех пор, как ушел Том Дюпен. Слова простого пекаря засели в голове, как заноза.              «Девочка, которую я учил кататься на велосипеде».              Он с силой отодвинул от себя планшет. Почему этот человек решил явиться именно сегодня? Зачем говорить все эти сентиментальные глупости? Как будто от этого что-то изменится.              На столе зазвонил телефон. Лила. Уже третий раз за вечер.              В первый раз он просто проигнорировал звонок. Во второй — отклонил. Сейчас он смотрел на мигающий экран, чувствуя нарастающее раздражение.              Он привык к ее настойчивости. Раньше это даже нравилось — она не ждала, когда он вспомнит, а сама напоминала о себе. Удобно. Но сейчас ее навязчивость действовала на нервы.              Телефон умолк, но через минуту снова зазвонил. Адриан с силой провел рукой по лицу и наконец взял трубку.              — Лила, я занят.              — Занят просмотром отчетов? — ее голос звучал игриво. — Или уже примеряешь свадебный костюм?              — Что тебе нужно? — его тон был резче, чем он планировал.              — Просто хотела поздравить еще раз. И напомнить, что у нас незаконченный разговор по поводу контракта с "Делонг".              — Мы все обсудили.              — Не совсем, — она сделала паузу. — Есть пара моментов, которые лучше обсудить лично. Может, заглянешь ко мне? Или я могу приехать к тебе.              Адриан почувствовал, как сжимаются его челюсти.              — Сейчас не лучшее время.              — Когда же тогда будет лучшее? — в ее голосе послышались нотки раздражения. — После свадьбы? Или ты думаешь, твоя юная невеста будет участвовать в наших деловых ужинах?              — Это не твое дело, Лила. Она настолько же юная, как и мы с тобой.              — О, становится интереснее, — она засмеялась, но смех прозвучал фальшиво. — Уже защищаешь ее? Мило. А помнишь, как мы обычно... обсуждали сложные контракты?              Он молчал, глядя в окно на огни города. Раньше эти намеки его забавляли. Сейчас они казались пошлыми и утомительными.              — Лила, — он сказал спокойно, но твердо. — Наше деловое сотрудничество продолжается. Но все остальное... Закончено.              На другом конце провода воцарилась тишина.              — Понятно, — наконец сказала она, и весь игривый тон исчез. — Значит, решил играть в примерного семьянина. Надеюсь, она того стоит. Хотя... — она снова сделала паузу, — Вряд ли она знает тебя так, как я.              — До свидания, Лила.              Он положил трубку, не дожидаясь ответа.              Телефон снова зазвонил почти сразу. Он взял его и с силой нажал кнопку отключения. Звонки прекратились.              Адриан встал, прошелся по кабинету. Раздражение не проходило. Наоборот, оно только нарастало. Он подошел к бару, налил виски, но не стал пить. Просто поставил стакан на стол.              Он снова вспомнил слова Тома. Весь этот цирк с помолвкой, необходимость постоянно следить за каждым словом, каждым жестом...              И этот звонок Лилы. Как будто она чувствовала, что он особенно уязвим сегодня, и решила надавить.              Он взял телефон, снова включил его. Сразу пришло сообщение от Лилы: «Когда надоест играть в счастливую пару, знаешь, где меня найти».              Адриан удалил сообщение, не дочитав. Потом заблокировал ее номер. Впервые за пять лет их делового сотрудничества.              Это было нерационально. Она хороший партнер. Эффективная. Но сейчас ему было плевать на рациональность.              Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Где-то там была Маринетт. В своей старой квартире, которую завтра покинет. Может быть, сейчас она так же смотрит на город и думает о том, как все сложилось.              Он вдруг ясно представил ее лицо — не то, что она показывала на пресс-конференции или во время их свидания. А настоящее — уставшее, с грустными глазами. Таким, каким он видел его мельком, когда она думала, что никто не смотрит.              «Девочка на велосипеде». Черт возьми.              Он отошел от окна, снова сел за стол. Попытался вернуться к отчетам, но цифры снова не хотели складываться в понятную картину.              Вместо этого он видел лицо Тома Дюпена. Серьезное, без злобы, но с твердой уверенностью. Видел лицо Маринетт. И свое собственное отражение в темном экране монитора — уставшее, раздраженное, потерянное.              Он взял стакан с виски, наконец сделал глоток. Алкоголь не принес облегчения, только подчеркнул горечь во рту.              Через несколько дней их свадьба. Начало их двухлетнего контракта. А сегодня вечером он впервые за долгое время чувствовал себя не хозяином положения, а пешкой в какой-то сложной игре, правила которой вдруг перестали быть ему понятны.              И самый неприятный осадок оставляло понимание, что, возможно, правила этой игры он придумал сам. И теперь был вынужден в нее играть.