Игра в обратном отсчете

      Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, пылился в тишине.              Маринетт сидела на краю стула, сжимая в пальцах телефон. Она не читала и не листала ленту, просто держала его, как якорь, связывающий ее с реальностью за стенами отеля «Ла Вье». Ее пальцы были ледяными.              — Дыши, — мягко сказала Алья, расчесывая ее темные волосы. Ее движения были плавными и уверенными. — Все будет хорошо.              — Я дышу, — пробормотала Маринетт, но ее грудная клетка была скована невидимыми тисками.              — Нет, ты не дышишь. Ты задерживаешь воздух, как перед прыжком с вышки. Сделай вдох. Глубоко.              Маринетт послушалась. Воздух пах дорогими духами Алии и пудрой — чистым, безжизненным запахом предстоящего спектакля. Она закрыла глаза, позволяя подруге собирать ее волосы в элегантную, не сложную прическу. Каждое прикосновение было знакомым и успокаивающим. Слишком успокаивающим для такого утра.              В дверь постучали. Маринетт вздрогнула, чуть не уронив телефон.              Алья положила ей руку на плечо. — Спокойно. Это наверняка мадам Элен с платьем.              Так и оказалось. На пороге стояла женщина с добрыми глазами, а в ее руках, казался невесомым чехол со свадебным платьем. Оно было завернуто в защитную ткань, но угадывались его шелковистые складки.              — Маринетт, моя девочка, — прошептала мадам Элен. Она отложила платье на диван и подошла, взяв лицо невесты в свои теплые, шершавые ладони. — Выглядишь потрясающе. Совсем взрослая.              Она поцеловала Маринетт в щеку, и это простое, искреннее прикосновение едва не заставило Маринетт расплакаться. Это был первый настоящий, не постановочный жест за весь день. Она думала, что ее ученица выходит замуж по любви.              — Спасибо, мадам, за все, — выдавила она.              — Для моей лучшей девочки, — улыбнулась портниха и, кивнув Алье, вышла, оставив их наедине с главным действующим лицом сегодняшнего дня.              Платье оказалось на удивление простым — атласное, тяжелое, без лишних рюшей, с открытыми плечами и легким шлейфом. Оно не кричало, а говорило спокойным, уверенным голосом о хорошем вкусе.              — Ну, поехали, — Алья помогла ей подняться и осторожно сняла с вешалки наряд.              Алья застегивала жемчужные застежки сзади, ее пальцы ловко справлялись с пуговками и петлями. Маринетт смотрела на свое отражение в большом зеркале. В нем стояла незнакомка — элегантная, собранная, с гладкими волосами и идеальным макияжем. Но глаза были ее, шестнадцатилетней, и в них плескался испуг.              Алья закончила и подошла к ней сбоку, глядя на их совместное отражение.              — Ну вот, — выдохнула Алья, поправляя складку на плече. — Готово. Ты прекрасна.              Маринетт сглотнула ком в горле.              — Знаешь, — тихо сказала она, все еще глядя в зеркало, но уже не на себя, а на подругу. — По всем законам жанра, первой должна была выйти замуж ты.              Алья фыркнула, но в ее глазах не было смеха.              — Я выйду замуж как только согласую ту самую свадьбу. А твой жених ждет тебя у алтаря.              — Именно поэтому, — Маринетт отвернулась от зеркала и посмотрела на Алью прямо. Ей нужно было сказать это, глядя в живые глаза, а не в отражение. — Это неправильно. Вы так хотели пожениться, а я — она развела руками, и шелк платья зашелестел. — Я ввязываюсь в этот цирк.              — Ну это и правда цирк, — поправила ее Алья твердо. — А ты будешь самой лучшей подружкой невесты на моей свадьбе, не важно замужняя или уже нет.              — Я знаю. Просто… — Маринетт потупила взгляд, рассматривая кружево на своем подоле. Ей нужно было признаться в этом вслух, вытащить наружу, как занозу. — Когда мы были маленькими, я ведь мечтала об этом дне. По-настоящему.              Алья подняла бровь, но не перебивала.              Она тяжело вздохнула.              — И теперь он настал. Платье — вот. Цветы, я уверена, уже ждут. Музыка будет. А я стою здесь и чувствую себя самой большой обманщицей на свете. Потому что тогда, в одиннадцать, я думала, что буду счастлива. А сейчас я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.              Алья внимательно выслушала, ее лицо выражало лишь понимание и легкую грусть. Она подошла и взяла Маринетт за обе руки.              — Слушай меня, — сказала она тихо, но очень четко. — Та одиннадцатилетняя девочка где-то там внутри, да? Она присутствует сегодня. Может, не так, как хотелось бы, но она здесь. И она получает свой день. Пусть и не в той упаковке, как мечталось.              Маринетт сжала ее руки в ответ, чувствуя, как дрожь в коленях понемногу утихает.              — Спасибо, Алья.              — Не за что. А теперь давай, принцесса, — Алья улыбнулась, и в ее улыбке была вся их многолетняя дружба. — Твой гоблин, пусть и по контракту, ждет. Не заставляй его нервничать.              Конечно, вот сцена церемонии.              Музыка сменилась на торжественный марш. Сердце Маринетт колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках.              — Готова, дочка? — ее отец, Том, просунул ее руку себе под локоть и мягко сжал ее пальцы. Его рука была большой и теплой. Настоящей.              Он потянул ее за собой, и она сделала первый шаг в проход между рядами гостей. Взгляды — десятки, сотни взглядов — ударили в нее со всех сторон, как вспышки камер. Она почувствовала каждый стежок на своем платье, каждый завиток прически. Она была куклой на показе.              Она шла, улыбаясь. Уголки губ дрожали от напряжения. Она видела расплывчатые лица, кивающие ей, улыбающиеся. Все это было одним большим цветным пятном. Ноги стали ватными. Весь этот праздник был для них спектаклем, а она — главной актрисой, которая забыла свою роль.              И вот она оступилась. Чуть-чуть, просто каблук скользнул по идеально отполированному полу. Она не упала, даже не пошатнулась по-настоящему, лишь резко схватилась за руку отца.              — Все в порядке, — тихо прошептал он, не меняя выражения лица, и они продолжили путь.              В этот момент она подняла глаза и увидела его.              Адриан стоял у алтаря, и он смотрел на нее. Не как на партнера по сделке, а с таким выражением, от которого у нее перехватило дыхание. Он смотрел, будто видел ее впервые. Будто все, что было между ними до этого, не имело значения. Его обычная сдержанность куда-то испарилась, и в его зеленых глазах было чистое, ничем не прикрытое восхищение.              Они дошли. Отец поцеловал ее в щеку, передал ее руку Адриану и отошел. Пальцы Адриана сомкнулись вокруг ее ладони. Они были теплыми и чуть влажными. Он тоже нервничал.              Потом этот взгляд погас. Он так же мягко, как и появился, сменился на привычную, вежливую улыбку. Но момент уже случился. Она его видела.              Священник начал говорить. Его голос был ровным и мелодичным, он произносил красивые слова о любви, верности и единении. Маринетт почти их не слышала. Она смотрела на Адриана, а он — на нее, и оба старались, чтобы их улыбки выглядели естественно.              — Адриан Агрест, соглашаешься ли ты взять в жены Маринетт Дюпен-Чен? — раздался вопрос.              — Согласен, — его голос прозвучал четко и громко. Безупречно.              — Маринетт Дюпен-Чен, соглашаешься ли ты взять в мужья Адриана Агреста?              Она на секунду задержала дыхание. В зале повисла тишина. Ей показалось, что все слышат, как стучит ее сердце.              — Согласна, — выдавила она, и ее голос прозвучал чуть хрипло.              Его пальцы снова коснулись ее руки, когда он надевал тонкое золотое кольцо.              — Объявляю вас мужем и женой, — провозгласил священник. — Можете поцеловать невесту.              Их губы встретились.              Сначала это было просто прикосновение, легкое и осторожное. Но он не отстранился. Он замер, будто его парализовало. Потом его рука сама собой скользнула с ее талии на спину, притягивая ее чуть ближе. Его губы стали мягче, теплее. Они двигались, отвечая на ее невысказанный вопрос.              Этот поцелуй длился всего несколько секунд, но для Маринетт время остановилось. Она забыла о гостях, о камерах, о всей этой лжи. Она чувствовала только его — его запах, тепло его руки на ее спине, мягкость его губ. Внутри все сжалось от чего-то сладкого и щемящего. Это было так неожиданно и так... правильно.              — А поцелуй-то, смотри какой. Как настоящий              — Нино.. — рассмеялась Алья              Когда они наконец разомкнули губы, в зале взорвались аплодисменты. Адриан смотрел на нее растерянно, его идеальная маска жениха дала трещину. Он выглядел так, будто сам не понимал, что только что произошло.              Они повернулись к гостям, и ее взгляд упал на первых рядов. Алья и Нино смотрели на них, и оба ухмылялись. Алья поднесла две руки к губам и сделала вид, что страстно целуется, а Нино, смеясь, одобрительно подмигнул Адриану.                     И вдруг, сквозь этот ужас, прорвалась другая картинка. Ей одиннадцать лет. Она в своей старой комнате, рисует в блокноте. Она рисует себя в белом платье, а рядом — Адриана. Он улыбается своей настоящей улыбкой. Она представляла этот поцелуй совсем другим. Теплым. Смешным, может быть. Не таким...              Апплодисменты, наконец, прорвались сквозь ее мысли, залив зал, как волна. Адриан отстранился. Он смотрел на нее, и в его глазах она с удивлением прочла не облегчение, а то самое недоумение, которое она чувствовала сама. Он тоже был сбит с толку. Может быть, этим поцелуем. А может, чем-то еще.              Он взял ее за руку и повернулся к гостям. Стояли, держась за руки, под оглушительные аплодисменты, двое самых одиноких людей на свете.              Они шли обратно по проходу под аплодисменты, и она ловила на себе взгляды. Люди улыбались, подмигивали, некоторые дамы смахнули слезу. Все они видели красивую сказку. Никто не видел паники, которая снова сдавила ей горло, едва поцелуй закончился.              — Прости, — тихо сказал он, не глядя на нее.              Маринетт молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее губы все еще горели. Она боялась, что если откроет рот, то спросит: «А что, если это не было игрой?» Но она не могла этого сделать. Они оба подписали контракт. И поцелуй, каким бы красивым он ни был, не менял правил их договора.              После церемонии начался фуршет. Зал гудел голосами, звенели бокалы. Адриан улыбался, кивал, пожимал руки, но внутри все замерло. Он чувствовал себя актером, который забыл, кто он на самом деле. А потом этот поцелуй... Он не мог от него избавиться. Ощущение ее губ, ее запах — все это было слишком реальным для их фальшивой свадьбы.              Ему нужно было передохнуть, всего на минуту. Хотя бы просто постоять в тишине. Он пробрался через толпу гостей и скользнул в первую же открытую дверь. Пахло чистым бельем и моющими средствами. На полках аккуратно стояли стопки салфеток, запасные скатерти. Здесь было тихо.              Адриан прислонился к стене и закрыл глаза, стараясь выровнять дыхание. Маска идеального жениха на мгновение упала, и он позволил себе просто устать.              Вдруг дверь скрипнула. Адриан резко выпрямился, на лице снова появилась привычная вежливая улыбка. Но это был не служащий отеля.              В дверях стоял Том. Его массивная фигура почти заполнила проем. В руках он держал два бокала с шампанским.              — Увидел, что ты здесь, — спокойно сказал Том. Его голос, обычно громкий и раскатистый, сейчас был тихим. — Сбежать от собственной свадьбы — плохая примета.              Он протянул один бокал Адриану. Тот машинально взял его.              — Я не убегал, — попытался оправдаться Адриан. — Просто... немного шумно.              — Понимаю, — Том кивнул и прислонился к противоположной стене, расслабив давящий воротник рубашки. Они стояли в тишине, два мужчины среди стопок чистых полотенец.              — Красивая церемония получилась, — заметил Том, глядя на пузырьки в своем бокале.              — Да, — коротко ответил Адриан. — Все прошло идеально.              — Именно что «идеально», — Том взглянул на него. Его взгляд был тяжелым и очень внимательным.              Адриан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он сделал глоток шампанского, но не почувствовал ни вкуса, ни прохлады.              — Я просто хотел, чтобы у Маринетт все было красиво — сказал он заученной фразой.              — Знаю, — Том отставил свой бокал на полку. Сложил руки на груди. Смотрел на Адриана так, словно видел его насквозь. — Я тебя знаю давно, парень. Еще с тех пор, когда ты приходил к нам в дом пацаном худющим, и Сабина кормила тебя круассанами, потому что у тебя дома есть было нечего, кроме того, что готовил дворецкий.              Адриан сглотнул. Воспоминание ударило с неожиданной силой. Тепло булочной, смех Маринетт, забота ее родителей, которая была такой простой и искренней.              — Я помню, — тихо сказал он.              — И я помню, — голос Тома стал еще тише, но от этого он стал только весомее. — Поэтому я и позволил все это. Потому что знаю, что ты не подведешь ее в главном.              Он сделал паузу, давая словам просочиться.              — Но сейчас я на тебя смотрю, — продолжил Том, — И вижу того же самого запертого в себе мальчика, который боится сделать лишний шаг. Ты сегодня женился на моей дочери. А ведешь себя так, будто подписал очередной деловой контракт. Или смертный приговор, только не знаю кому из вас.              Сердце Адрина упало куда-то в ботинки. Он замер, не в силах пошевелиться. Его маска, та самая, что он годами оттачивал для публичных выходов, на мгновение дрогнула. Он почувствовал, как по лицу разливается жар. Ему нечего было ответить. Все слова казались пустыми и фальшивыми.              — Я не хочу влезать в ваши дела, — Том оттолкнулся от стены и подошел ближе. Он был больше и шире Адриана, но в его глазах не было угрозы. Только беспокойство. — Но она — мой ребенок. И я вижу, как она старается. А ты... — он посмотрел Адриану прямо в глаза. — Ты просто идеально играешь свою роль. И в этом вся проблема.              Он положил свою большую, сильную руку Адриану на плечо.              — Бойся не того, что не справишься с этой вашей затеей. Побойся того, что проснешься однажды и поймешь, что был слеп. Что настоящее прошло прямо перед тобой, а ты делал вид, что это всего лишь игра.              Он слегка сжал его плечо, потом отпустил и направился к двери.              — Не задерживайся здесь надолго. Твоя жена ждет.              Дверь закрылась, и Адриан снова остался в одиночестве. Он стоял, глядя в пустоту с бокалом в руке. Слова Тома висели в воздухе, густые и тяжелые, как туман.              «Проснешься однажды и поймешь, что был слеп».              Он глубоко вздохнул, поставил бокал на полку и провел рукой по лицу. Маска снова была на месте, гладкая и непробиваемая. Но под ней что-то сдвинулось. Что-то тревожное и неудобное. Что-то, что заставляло его сердце биться чаще не от паники, а от чего-то другого, более опасного.              Он вышел из подсобки и снова растворился в толпе гостей, улыбаясь и кивая. Но внутри все еще звучал тихий, спокойный голос ее отца.              После церемонии в голове у Маринетт стоял оглушительный гул. Апплодисменты, музыка, голоса — все это сливалось в один сплошной шум. Она улыбалась, кивала гостям, но чувствовала себя бутафорской куклой на ярмарке.              Ее спасла Алья, взяв за локоть и уверенно проведя в небольшую нишу за колонной, скрытую от большинства глаз.              — Дыши, — просто сказала Алья, по-дружески похлопывая ее по спине. — Самый страшный этап позади. Осталось только продержаться до конца банкета.              Маринетт прислонилась лбом к прохладной стене, закрыв глаза.              — Я не думала, что будет так тяжело, — прошептала она. — Все эти взгляды... Мне кажется, они все видят, что это обман.              — Никто ничего не видит, — твердо сказала Алья. — Они видят красивую пару. Ты была великолепна, кстати. А этот поцелуй... — она присвистнула, — Нино чуть не упал со стула. Мы думали, вы забыли, что это понарошку.              Маринетт сгоряча повернулась к подруге. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать.              — А что, если не совсем понарошку?              Алья замолчала, удивленно подняв бровь.              Маринетт снова отвернулась, сжимая складки своего атласного платья. Говорить было страшно, но молчать — еще страшнее.              — Помнишь, когда нам было лет одиннадцать? — начала она, глядя куда-то в стену перед собой. — До всех этих ссор, контрактов... когда мы просто дружили?              — Ну, я стараюсь забыть тот период с твоими многочисленными рисунками, — усмехнулась Алья.              — Именно тогда, — Маринетт обернулась, и в ее глазах стояла неподдельная серьезность. — Тогда я... я действительно мечтала об этом. По-настоящему.              Она видела, как выражение лица Алии меняется с шутливого на внимательное.              — Я представляла себе этот день. В деталях. Не такое пафосное мероприятие в «Ла Вье», конечно, а что-то попроще. Может, даже в саду у моих родителей. Я в платье, он в костюме... — она сглотнула, чувствуя, как горят щеки. — И этот поцелуй. Я его придумывала. Он был не таким быстрым и вежливым. Он был... другим.              Признаваться в этом вслух было одновременно стыдно и освобождающе, будто она снимала камень с души, который таскала годами.              — И сегодня, когда это все случилось по-настоящему, пусть и вот так... — она развела руками, показывая на весь этот фальшивый блеск вокруг, — у меня в голове все перевернулось. Я стояла там, вся в белом, он смотрел на меня, и на секунду мне показалось... — она замолчала, подбирая слова. — Мне показалось, что граница между нашей игрой и той старой детской мечтой просто исчезла. И это меня до смерти напугало.              Алья слушала, не перебивая, ее взгляд был мягким и понимающим.              — Я все время думаю, а что, если Нино и ты правы? Что если нас и правда тянет друг к другу, а мы просто упрямимся и не хотим в этом признаться? Мы же столько времени строили из себя просто «друзей», что, может, сами уже поверили в это? А потом мы пытались.. А сегодня... этот поцелуй... он был не таким уж и дружеским, если честно.              Она выдохнула, обессиленно опустив плечи.              — И теперь я сижу здесь, официально замужем за человеком, в которого была влюблена в одиннадцать лет, и не знаю, что из этого — правда, а что — ложь. И самое ужасное, что я до сих пор не понимаю, что я сейчас к нему чувствую. Игра это или... — она не решилась договорить.              Алья внимательно посмотрела на нее, а потом тихо спросила:              — А что ты почувствовала, когда он тебя целовал?              Маринетт задумалась, возвращаясь к тому моменту. К его руке на ее спине, к его губам, к тому, как на мгновение перехватило дыхание.              — Я испугалась, — честно призналась она. — Но не так, как боюсь толпы. А так, как боятся чего-то очень важного. Будто от этого одного момента все могло измениться.              Алья медленно кивнула.              — Знаешь, а по-моему, одиннадцатилетняя Маринетт была очень мудрой девочкой. Она видела в нем то, чего никто другой не замечал. И возможно, твоя сегодняшняя паника — это не столько страх перед ложью, сколько страх перед тем, что в этой лжи может оказаться крупица правды. Очень большой и очень настоящей правды.              Она взяла Маринетт за руку.              — А теперь выдохни. Твой новый старый муж ищет тебя глазами, и фотограф из Vogue хочет сделать еще пару кадров. Давай вернемся к нашему спектаклю. А там... посмотрим, что будет, когда занавес упадет.              Маринетт кивнула, с силой сжала руку подруги и снова надела на лицо улыбку. Но внутри что-то изменилось. Мысль, которую она так долго гнала от себя, наконец вырвалась на свободу. А что, если это не спектакль? Что, если это просто очень странное и запутанное начало чего-то настоящего?              Маринетт заперлась в уборной для гостей. Дверь с щелчком отсекла гул голосов и музыки, и наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь ровным гудением вентиляции.              Она подошла к большому зеркалу в позолоченной раме и уперлась руками о столешницу. Перед ней стояла незнакомка в ослепительно белом платье. Прическа идеальная, макияж безупречный. Но из-под слоя тонального крема проступала бледность, а в широко раскрытых глазах плескалась паника.              «Фотограф из Vogue, улыбайся шире», — прошептала она своему отражению, пытаясь растянуть губы в улыбку. Получилась жалкая гримаса. Она сдалась и просто смотрела на себя, пытаясь отдышаться.              В голове прокручивались кадры этого дня. Как она чуть не споткнулась по пути к алтарю. Как Адриан смотрел на нее — тот самый, настоящий взгляд, промелькнувший на секунду. Их поцелуй, который должен был быть формальностью, а стал чем-то тревожным и затягивающим. И самое главное — слова ее отца, которые, она знала, были обращены не к ней, но которые она случайно подслушала, проходя мимо подсобки.              «Проснешься однажды и поймешь, что был слеп».              Они врезались в сознание острее любого ножа. Потому что она боялась именно этого. Что они оба так увлеклись этой игрой, что пропустят что-то важное.              Она сжала мраморную столешницу так, что костяшки пальцев побелели.              — Ты должна, — прошипела она своему отражению. — Ты должна справиться.              Но отражение молчало, и в его глазах читался только безмолвный ужас. Ужас не только от масштабов лжи, но и от собственных чувств. От того, что детская мечта так причудливо и публично воплотилась в жизнь, став кошмаром и наваждением одновременно.              Она вспомнила как мечтала выйти замуж за Адриана, потому что он был добрым, смешным и понимал ее как никто другой. Потому что он был ее лучшим другом.              А сейчас? Сейчас он был ее мужем. По контракту. И она не могла понять, кто он для нее теперь. Партнер? Друг? Или что-то большее, во что она боялась себе признаться?              Она провела пальцем по контуру своих губ, все еще чувствуя призрачное прикосновение его поцелуя. Это не было похоже на дружеский жест. Это было что-то... иное. Что-то, что заставило ее сердце бешено колотиться не только от страха, но и от чего-то другого. От предвкушения? От надежды?              — Нет, — строго сказала она себе вслух. — Не надо. Не надо строить иллюзии. Это договор. Ты знаешь правила.              Но правила казались такими хрупкими и незначительными по сравнению с тем, что творилось у нее внутри. По сравнению с тем потерянным взглядом Адриана после их разговора с отцом. Он что-то почувствовал. Она была уверена.              Она закрыла глаза, пытаясь собраться. Вдох. Выдох. Она представляла себя завтра, послезавтра, через неделю. Жизнь должна была войти в новую колею. Они будут играть роль счастливой пары на публике, а наедине... А что наедине? Они даже не обсуждали, где будут жить.              Мысль об этом заставила ее снова почувствовать дурноту. Им предстояло делить одно пространство. Видеть друг друга каждое утро. Продолжать этот маскарад без перерыва.              — Ты справишься, — повторила она, на этот раз тише, но с большей убежденностью. — Ты всегда со всем справлялась. Ты пережила и не такое.              Она открыла глаза. Отражение все еще было бледным, но паника в глазах поутихла, уступив место усталой решимости. Да, это был кошмар. Да, она запуталась в своих чувствах. Да, она боялась будущего.              Но она была Маринетт Дюпен-Чен. Или уже Агрест. Она не сдавалась.              Она расправила плечи, поправила прядь волос, сбежавшую из идеальной прически, и глубоко вдохнула. За этой дверью ее ждал ее новый муж, гости и целая жизнь, построенная на лжи. Но это была ее реальность. И ей предстояло в ней выжить.              Она повернулась от зеркала и потянулась к ручке двери. Еще один вечер. Еще несколько улыбок. Еще несколько часов притворства.              Она могла это сделать.              Она вышла обратно в шумный зал, снова надев маску счастливой невесты. Но внутри, под слоем страха и неуверенности, теплилась крошечная искра чего-то нового. Не надежды даже, а простого любопытства. А что, если отец был прав? Что, если настоящее было ближе, чем она думала?              Наконец-то все закончилось. Последние гости, помахав руками, скрылись за тяжелыми дверьми отеля, и на ступенях «Ла Вье» остались только они двое, осыпанные цветочными лепестками, которые хрустели под ногами, как первый снег.              — Готовы? — водитель в белых перчатках открыл дверь лимузина.              Маринетт молча кивнула и, подобрав шлейф платья, первой скользнула в салон. Адриан последовал за ней. Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, отсекая внешний мир.              Тишина.              Не просто отсутствие звуков, а густая, давящая тишина, в которой отдавался звон в ушах после многочасовой какофонии голосов и музыки. Они сидели на мягких кожаных сиденьях, развернутые друг к другу спинами, глядя в свои окна.              Машина плавно тронулась. Огни ночного Парижа поплыли за стеклом, окрашивая их лица в синеватые и желтые оттенки. Маринетт чувствовала, как дрожь в ее руках понемногу стихает, сменяясь ледяной, всепроникающей усталостью. Она сняла туфли на высоких каблуках и поджала под себя затекшие ноги. Платье, которое утром казалось таким легким, теперь было тяжелым, как доспехи.              Она украдкой посмотрела на Адриана в отражении в окне. Он сидел, откинув голову на подголовник, его глаза были закрыты. Но по напряженным мышцам его челюсти она понимала, что он не спит. Он просто прятался. Как и она.              Он снял свой пиджак и расстегнул воротник рубашки, смяв идеальную укладку. В полумраке салона он выглядел моложе и уязвимее. Таким, каким она помнила его много лет назад.              — Я думал, у меня сведет скулу от улыбки, — тихо, почти негромко сказал он, не открывая глаз. Его голос был хриплым от усталости.              Маринетт вздрогнула. Это были первые слова, которые они произнесли друг другу наедине с момента «да» у алтаря.              — У меня спина болит, — так же тихо ответила она. — Оттого, что все время приходилось держать осанку.              Уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбнуться.              — Спина — это ерунда. У меня мозг онемел. Я, кажется, забыл, как говорить.              Они снова замолчали. Машина ехала по пустынным ночным улицам. Где-то за стеклом продолжалась жизнь, а здесь, внутри, было два островка истощения.              — Твой отец... — Адриан снова заговорил, с трудом подбирая слова. — Он приходил ко мне. Во время фуршета.              Маринетт медленно повернулась к нему, забыв о предосторожности.              — Что он сказал?              Адриан наконец открыл глаза и посмотрел на нее. В тусклом свете его зеленые глаза казались почти черными.              — Он сказал... что я веду себя так, будто подписал смертный приговор. А не женился.              Слова повисли в воздухе, тяжелые и неудобные. Маринетт почувствовала, как сжимается ее сердце.              — Кому из нас?... — начала она.              — Наверное, обоим. Он был прав, — перебил он ее, и в его голосе не было злости. Только усталое признание. — Я так и вел себя. Как будто это была очередная сделка. Красивая, сложная, но сделка.              Он провел рукой по лицу.              — Наш поцелуй..              Маринетт замерла, не в силах пошевельнуться. Она боялась дышать.              — Я не планировал... задерживаться, — пробормотал он, глядя куда-то мимо нее. — Это было непрофессионально.              — Да, — прошептала она, чувствуя, как у нее замирает сердце. — Непрофессионально.       Как будто есть профессионализм в поцелуях на фиктивных свадьбах. Этому где-то учат? Тогда запишите их на пробное занятие.              Он посмотрел на нее прямо, и его взгляд был серьезным и каким-то растерянным.              — Но я не уверен, что жалею об этом.              В салоне снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не пустой, а наполненной невысказанными вопросами. Маринетт смотрела на него, и все, о чем она говорила Алье, все, что она боялась признать самой себе, вдруг вырвалось наружу.              — Когда мне было одиннадцать, — сказала она, и голос ее дрогнул, — Я мечтала выйти за тебя замуж. По-настоящему.              Он замер, не отрывая от нее глаз.              — Я знаю, — тихо ответил он.              Она почувствовала, как горит ее лицо. Она думала, что уничтожила все эти улики.              — Почему ты ничего не сказал?              — Потому что тогда мы были просто друзьями, — он пожал плечами, и в этом жесте была странная грусть. — И я думал, что ты просто перебесилась. Что все это в прошлом. А потом у нас не получилось.              — А сейчас? — рискнула она спросить.              Он долго смотрел на нее, а за окном мелькали огни Эйфелевой башни.              — Сейчас я не знаю, что думать, — честно признался он. — Сегодня все было ненастоящим. Платье, гости, слова священника. Все, кроме... — он запнулся.              — Кроме чего? — прошептала она.              — Кроме того, как ты выглядела, когда шла ко мне. И кроме этого поцелуя.              Он откинулся на сиденье и снова закрыл глаза, словно сраженный усталостью.              — Я не знаю, что мы делаем, Маринетт. Но я знаю, что сегодня мы оба подписали себе приговор.              Она ничего не сказала в ответ. Она просто смотрела на него, на его уставшее, сбросившее все маски лицо, и чувствовала, как внутри нее тает ледяная скорлупа страха. Они оба запутались.              Но они были вместе.              Машина свернула в темный переулок, к тому самому дому, где им теперь предстояло жить. Вместе. Маринетт посмотрела на свое отражение в окне — растрепанная, уставшая, без туфель, в помятом платье. Совсем не похожая на картинку из глянца.              И впервые за весь день она почувствовала не панику, а странное, призрачное спокойствие. Самый страшный день в ее жизни закончился. А впереди... впереди было что-то неизвестное. И, возможно, это не было так уж и плохо.       Но сейчас было не время для таких мыслей. Сейчас было время танцевать.