Игра в обратном отсчете

      Машина плавно остановилась на выложенной светлым камнем площадке. Шофер вышел, чтобы открыть дверь, но Адриан опередил его, сделав это сам. Он вышел первым, его взгляд скользнул по фасаду виллы, будто проверяя соответствие заказанному.              Маринетт медленно выбралась из салона, зажмурившись от ослепительного солнца. Воздух был густым, влажным и пах морем, совсем не так, как в Париже.              Перед ними, белоснежная и почти слепая на солнце, стояла вилла. Не огромный дворец, а скорее длинный, приземистый дом с плоской крышей, цеплявшийся за край скалы. За ним простиралась бескрайняя синева Средиземного моря.              — Ну, вот мы и на месте, — произнес Адриан, больше констатируя факт, чем выражая радость.              Из главной двери вышла женщина лет пятидесяти, в простом светлом платье и фартуке. Она улыбнулась, но в ее глазах читалась профессиональная сдержанность.              — Добро пожаловать, месье Агрест, мадам, — она слегка наклонила голову. — Меня зовут Клара. Я буду вашей экономкой на время отпуска. Если вам что-то понадобится, просто скажите.              — Спасибо, Клара, — ответил Адриан.              Шофер уже выгрузил их чемоданы и поставил их рядом на камень.              — Позвольте, я покажу вам дом, — Клара жестом пригласила их внутрь.              Интерьер был выполнен в стиле лаконичного минимализма. Много белого, бетона, светлого дерева. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на море, превращая зал в продолжение террасы. Было просторно, чисто и… бездушно. Как в дизайнерском каталоге.              — Это гостиная, — Клара повела их дальше. — Столовая. Кухня полностью укомплектована. А вот здесь… — она прошла по длинному коридору и остановилась у первой двери. — Спальня для вас, мадам.              Маринетт заглянула внутрь. Просторная комната с большой кроватью, выстеленной белым бельем. Свой собственный выход на небольшую террасу с парой шезлонгов.              — Спасибо, — кивнула она.              Клара прошла дальше, до самого конца коридора, и остановилась у другой двери, в противоположном конце дома.              — А это ваша спальня, месье Агрест.              Адриан бросил беглый взгляд внутрь. Комната была почти зеркальным отражением первой.              — По указанию месье Агреста, — добавила Клара, как бы отвечая на невысказанный вопрос.              «Конечно, по его указанию», — подумала Маринетт. Он продумал все до мелочей, как всегда.              — Идеально, — сухо сказал Адриан. — Спасибо, Клара.              Экономка, поняв, что ее услуги больше не нужны, удалилась.              Они остались одни в длинном, пустом коридоре, стоя каждый у своей двери. Гулкий кондиционер был единственным звуком, нарушавшим тишину.              — Ну… — Маринетт сцепила пальцы. — Я, пожалуй, разберу вещи.              — Да, — согласился Адриан. — Я тоже.              Он повернулся и вошел в свою комнату, не сказав больше ни слова. Дверь за ним не закрылась, но этот открытый проем казался непреодолимой преградой.              Маринетт зашла в свою спальню, толкнув чемодан ногой. Она подошла к окну и уперлась ладонями в подоконник. Вид был потрясающим. Скала обрывалась вниз, и прямо за ней начиналось море, бесконечное и синее. Но она почти не видела его. В голове стучало: «В противоположных крылах. В противоположных крылах».              Она глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Чего она хотела? Чтобы он предложил делить спальню, как в очень плохих романах? Все идет строго по контракту.              Она расстегнула замок чемодана, но не стала ничего вынимать. Просто сидела на краю кровати и слушала тишину.              Через полчаса она все же заставила себя развесить платья в шкаф и расставить косметику в ванной. Комната была стерильно чистой, в ней не было ни единой личной вещи, которая намекала бы на то, что здесь кто-то жил. Как и в его пентхаусе.              Когда она вышла обратно в коридор, из его комнаты доносились звуки — он говорил по телефону. Деловой, собранный голос.              Маринетт прошла на кухню, нашла на тумбе стеклянный кувшин с водой, налила себе стакан. Вода была холодной и безвкусной. Она стояла у стойки и пила, глядя на идеально блестящую варочную панель, на которой, казалось, никогда не готовили.              Она думала о Париже, о «Ла Вье», об Алье. О том, как бы сейчас смеялась ее подруга, узнав про эти «противоположные крылья поместья». Но смеяться не хотелось. Хотелось… Она сама не знала, чего хотелось.              Из коридора послышались шаги. Адриан вышел на кухню, все еще держа в руке телефон.              — Да, Пьер, отправьте итоговый вариант мне на почту. Я изучу его сегодня вечером, — он положил трубку и посмотрел на нее. — Устроилась?              — Да, все прекрасно, — она поставила стакан в раковину. — Комната хорошая.              — Мне тоже нравится, — он подошел к холодильнику и достал бутылку воды. — Клара приготовила ужин на восемь. Будем есть на террасе.              — Хорошо.              Они помолчали. Тишина снова повисла между ними, густая и неудобная.              — Пойду, приму душ, — сказала Маринетт, чувствуя, что должна куда-то деться.              — Договорились.              Она ушла в свою часть дома, а он остался стоять на кухне, с бутылкой воды в руке, глядя в окно на свое безупречное, купленное за большие деньги уединение.              Солнце уже почти скрылось за горизонтом, превратив небо в полосатое полотно — от ярко-оранжевого у кромки воды до нежно-сиреневого над головой. Воздух стал чуть прохладнее, но все еще хранил дневное тепло. На террасе, выложенной темным деревом, стоял один стол с белой скатертью и два стула. Между ними горела высокая свеча в стеклянном колпаке, ее пламя покачивалось от легких порывов ветра с моря.              Маринетт вышла первой. Она надела простое льняное платье и снова почувствовала ту же неловкость, что и днем. Ожидание этого ужина висело над ней весь день, как экзамен, к которому она не готова.              Она села, положила руки на колени и посмотрела вниз, на море. Отсюда, с высоты, оно казалось темным и почти беззвучным. Лишь ровный, непрерывный гул доносился снизу — шум прибоя. Он не нарушал тишину, а лишь подчеркивал ее, заполняя паузы, которые вот-вот должны были возникнуть между ними.              Через несколько минут вышел Адриан. Он тоже переоделся — темные брюки и легкая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Он выглядел так, будто только что сошел со страницы глянцевого журнала об отдыхе на побережье. Слишком идеально для настоящего отпуска.              — Прости, что заставил ждать, — сказал он, садясь напротив. — Звонила Мишель по поводу отчета.              — Ничего страшного, — ответила Маринетт. — Я только вышла.              В этот момент появилась Клара. Она молча принесла закуски — нарезанные спелые помидоры с моцареллой и базиликом. Поставила тарелки, кивнула и так же тихо удалилась.              Они остались одни. Свеча трещала между ними.              — Как твоя комната? Все удобно? — спросил Адриан, разворачивая салфетку.              — Да, прекрасно. Спасибо. Вид потрясающий.              — Да, вид хороший, — он посмотрел куда-то мимо нее, на темнеющий горизонт.              Они принялись за еду. Помидоры были сладкими и сочными, но Маринетт почти не чувствовала вкуса. Она ела механически, чтобы занять себя чем-то.              — В «Ла Вье» все в порядке? — снова начал Адриан, откладывая вилку.              — Да. Алья прислала сообщение, сказала, что все под контролем. Новый поставщик рыбы начал работу, пока без нареканий.              — Это хорошо.              Он сделал глоток вина. Она последовала его примеру. Белое вино было холодным и кисловатым.              — А в холдинге? — спросила она из вежливости. — Отчет был положительным?              — В целом, да. Акции стабилизировались после новостей о… — он запнулся, — о нашем отъезде. Рынок любит, когда руководство «в отпуске». Создает впечатление стабильности.              — Да, конечно, — пробормотала она.              Они снова замолчали. Шум прибоя становился громче по мере того, как темнело. Теперь можно было различить отдельные волны — не видеть, а слышать: долгий шипящий вздох, когда вода накатывает на гальку, короткая пауза и снова шуршащий откат. Это был гипнотизирующий, монотонный звук. Он должен был успокаивать, но здесь, за этим столом, он лишь тянул время, делая каждую минуту мучительно долгой.              Маринетт отодвинула тарелку с недоеденной закуской.              — Красиво здесь, — сказала она, просто чтобы сказать что-то.              — Я рад, что тебе нравится. Я думал, сюда будет… спокойнее, чем в Париже.              «Спокойнее?» — подумала она. Здесь было в сто раз напряженнее. В Париже у них были свои дела, свои квартиры, возможность разойтись по разным углам. Здесь они были заперты вдвоем в этом красивом, бездушном доме на краю света. Но, возможно, это был шанс действительно отвлечься. И Маринетт планировала не замечать грустную мину своего нового мужа.              Клара принесла основное блюдо — рыбу с овощами. Они снова принялись за еду, укрывшись этим занятием от необходимости говорить.              — Завтра, наверное, можно съездить в город, — предложил Адриан, разрезая ножом нежное филе. — Посмотреть магазины. Если хочешь.              — Да, можно, — кивнула Маринетт. — Только я не знаю, что тут можно купить.              — Все что угодно, — он пожал плечами. — Это же Италия.              Они снова скатились к обсуждению дел. Говорили о потенциальных итальянских поставщиках для «Ла Вье», о новых проектах холдинга в Европе, о том, как ведут себя курсы валют. Это была их зона комфорта — безопасная, знакомая территория бизнеса, где они оба чувствовали себя уверенно. Но сегодня даже это не спасало. Деловые темы звучали фальшиво и неубедительно, как плохо выученные реплики в пьесе, которую никто не хочет играть.              Когда Клара принесла кофе и десерт — легкий лимонный торт, — Маринетт почувствовала, как ее лицо затекает от постоянной, хоть и слабой, улыбки.              Он налил ей кофе. Она поблагодарила.              Пили молча, глядя в темноту, где небо уже почти слилось с морем. Звезды еще не зажглись, и мир казался огромным и пустым. Только их маленький островок света на террасе и ровный, ни на секунду не прекращающийся гул прибоя.              — Думаю, я пойду, — наконец сказала Маринетт, ставя чашку. — Я немного устала с дороги.              — Конечно, — Адриан кивнул. — Спокойной ночи.              — Спокойной ночи, Адриан.              Она встала и ушла в дом, не оглядываясь. Ее шаги отдавались в пустом коридоре. Он остался сидеть за столом, один, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов, который вскоре растворился в монотонном шуме моря. Он долил себе вина, но не пил, просто смотрел на колеблющееся пламя свечи. Самый неловкий ужин в его жизни закончился. И впереди были еще две недели таких же дней.              На следующее утро солнце светило так ярко, что больно было смотреть. Маринетт проснулась разбитой после почти бессонной ночи. Спускаясь на кухню, она застала там Адриана. Он сидел с планшетом и кофе, но был одет не в костюм, а в простые шорты и серую футболку. Вид его босых ног показался ей странным и немного неуместным.              — Доброе утро, — пробормотала она, направляясь к кофемашине.              — Утро, — он не оторвался от экрана. — Клара оставила завтрак. Булочки в корзине.              Она налила себе кофе и села напротив, глядя в окно. Тишина снова начала сгущаться, как желе.              — Я… я думала, может, спуститься к морю, — неожиданно для себя сказала Маринетт. Сидеть в этом доме с ним было невыносимо. — Говорят, тут есть спуск.              Адриан на секунду оторвался от планшета.              — Хорошая идея. Я с тобой.              Они вышли из дома через полчаса. Дорога к пляжу оказалась крутой каменной тропинкой, петляющей между зарослей диких кактусов и оливковых деревьев. Воздух был горячим и густым.              Маринетт шла впереди. На ней было длинное льняное платье песочного цвета, которое свободно развевалось на ходу, и платок на голове, защищавший от солнца. В руках она держала босоножки на каблуке. Ей хотелось почувствовать песок под ногами, что-то настоящее и простое.              Адриан шел сзади, и она чувствовала его взгляд на себе. Он был все в тех же шортах и в солнцезащитных очках.              Наконец тропинка вывела их на небольшой уединенный пляж, зажатый между двумя скалами. Песок был почти белым и очень горячим. Маринетт наступила на него босой ногой и тут же отшатнулась.              — Горячо! — вырвалось у нее.              Она увидела, как уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.              — Песок на солнце имеет свойство нагреваться, — констатировал он.              Она проигнорировала его и, переступая с ноги на ногу, быстрыми шагами побежала к самой воде, где песок был влажным и прохладным. Волны были небольшими, ленивыми. Они накатывали на берег с тихим шелестом, оставляя кружево пены.              Маринетт зашла по щиколотку в воду. Она была невероятно теплой, почти парной. Она закрыла глаза на секунду, позволяя солнцу греть лицо, а воде — омывать ноги. Впервые за последние дни она почувствовала минутное расслабление.              Она обернулась. Адриан стоял на границе сухого и мокрого песка, все еще в своих шлепанцах, руки в карманах шорт. Он смотрел на море.              — Ты не войдешь? — спросила она.              — Я не планировал купаться.              — Никто и не заставляет, — она пожала плечами и отошла от воды, устраиваясь на песке подальше от него.              Она села, обхватив колени, и уставилась на горизонт. Платье прилипло к ее ногам, на которых остались капли морской воды. Песок приятно холодил кожу сквозь тонкий лен.              Через несколько минут она услышала шлепки. Адриан подошел и сел рядом, но на почтительном расстоянии. Он снял очки, и она мельком увидела, что он щурится от солнца.              — Красиво, — сказал он, просто чтобы сказать что-то.              — Да.              Они сидели так несколько минут, слушая шум волн и крики чаек. Напряжение между ними никуда не делось, но здесь, на солнце, под открытым небом, оно казалось чуть менее удушающим.              — Знаешь, — начала она, не глядя на него, глядя куда-то вдаль, где небо сливалось с морем. — Когда умерла мама… я тебе звонила.              Она почувствовала, как он замер рядом. Он явно не ожидал этого.              — Я знаю, — тихо сказал он. — Я видел пропущенные.              — Почему? — ее голос прозвучал хрипло. Она все еще не смотрела на него, боясь сломаться. — Почему ты не перезвонил? Хотя бы потом. Хотя бы раз.              Песок под ним хрустнул — он поменял позу.              — Мне было стыдно, — наконец произнес он. Слова давались ему с трудом.              Она повернула голову и посмотрела на него. Солнце слепило его, и он снова натянул очки.              — Стыдно? — переспросила она, не понимая.              — Я не знал, что сказать, — он уставился на свои руки. — Казалось, что любые слова будут пустыми и неуместными. А потом… я подумал, что ты не захочешь меня видеть. Сначала я был зол, а потом видел как тебе было больно.              — Ты видел это, Адриан! — голос ее сломался. — У меня умерла мама. Ты был для меня очень близким человеком. А ты просто… исчез.              Он глубоко вздохнул.              — Я знаю. И мне очень жаль. Я тоже очень любил твою маму, приехал тогда только на ее похороны. — Он на секунду замолчал, и в его голосе впервые за все время прозвучала неподдельная, неконтролируемая эмоция. — Прости меня, пожалуйста. Я не знаю, чем тебе сейчас помогут мои слова, но я очень хотел тебе набрать.              Это было не то дежурное «соболезную», что он бросил на похоронах. Это было тихое, искреннее «прости», сорвавшееся с губ почти шепотом.              Маринетт смотрела на него, и какая-то часть той ледяной глыбы, что сковала ее сердце восемь месяцев назад, дала трещину. Она видела, как ему тяжело, видела, что он не притворяется.              — Я не прощаю тебя, Адриан.       Больше она ничего не сказала. Просто кивнула, снова отвернулась к морю и смахнула с ресниц предательскую слезу, которую он, к счастью, не увидел.              Они еще долго сидели так, плечом к плечу, но не глядя друг на друга, слушая, как теплые волны накатывают на горячий песок.              После пляжа они поехали в ближайший прибрежный городок. Узкие улочки, вымощенные брусчаткой, были заполнены туристами. Яркие вывески магазинчиков пестрели надписями на итальянском.              Маринетт шла чуть впереди, с любопытством разглядывая витрины. Ей нужно было купить сувениры — Алье, Нино, отцу. И просто хотелось отвлечься, раствориться в этой курортной суете.              — Зайдем сюда, — сказала она, указывая на небольшой магазин с керамикой.              Внутри пахло глиной и красками. На полках стояли тарелки с яркими узорами, вазы и смешные фигурки котов. Адриан задержался у входа, уткнувшись в телефон, пока она выбирала.              — Как думаешь, Алье понравится эта? — она показала ему тарелку с рисунком лимона.              Он мельком взглянул.       — Да, нормально.              — Спасибо, что проявил интерес, — сухо сказала она и понесла тарелку на кассу.              Следующей была лавка с льняной одеждой. Маринетт задержалась там дольше. Она примерила несколько платьев, выходя из примерочной и оценивая себя в зеркале. Адриан ждал снаружи, прислонившись к стене.              Она надела одно платье — светло-зеленое, но сзади была длинная молния. Дотянуться до нее самой было неудобно. Она вышла из кабинки, повернувшись к нему спиной.              — Не поможешь?              Он на секунду замер, потом отложил телефон и подошел. Его пальцы, теплые и легкие, коснулись ее спины чуть выше молнии. Он взял металлическую собачку и медленно потянул вверх. Шипение молнии было громким в тишине магазина. Она почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки. Это было первое неслучайное прикосновение за долгое время.              — Готово, — сказал он, отступая на шаг.              — Спасибо, — она прочистила горло, глядя на свое отражение и не видя его.              В итоге она купила это платье и еще одно, пару блузок и сумку. Продавец аккуратно сложил все в большие бумажные пакеты с логотипом магазина. Когда он пробил чек и назвал сумму в евро, Маринетт потянулась за своей сумочкой.              — Не надо, — Адриан уже протягивал продавцу свою черную кредитную карту.              — Адриан, не стоит, я сама.              — Пустяки, — он бегло расписался в чеке и забрал карту. — Ты моя жена. Позволь мне делать для тебя такие мелочи.              Фраза прозвучала ровно, без эмоций, но в ней снова сквозило то самое деловое напоминание об их статусе.       Она молча взяла пакеты. Они были тяжелыми.              — Дай я, — он забрал у нее самые объемные, оставив ей один, поменьше.              Они вышли на улицу. Солнце палило нещадно. Маринетт чувствовала себя неловко. С одной стороны, он был прав — по меркам их «публики», муж должен оплачивать покупки жены. С другой — это снова ставило ее в положение зависимой, напоминало о неравенстве их положения.              — Спасибо за платья, — все же сказала она.              — Не за что. Они тебе идут.              Они прошли еще по нескольким магазинам. Маринетт купила пару кожаных браслетов для Альи, бутылку местного лимончелло для отца и винтажную пластинку для Нино. Каждый раз Адриан доставал свою карту, прежде чем она успевала это сделать. Он делал это автоматически, без разговоров, как будто так и должно быть.              В конце концов, они вышли на небольшую площадь с фонтаном. Маринетт опустилась на каменный бортик, сняла босоножки. Ноги горели от ходьбы.              — Устала? — спросил он, садясь рядом, но не слишком близко.              — Немного. Пакеты тяжелые. — она опустила руки в тот момент, как Адриан укоризненно перевел взгляд с не менее семи пакетов в своих руках на два в ее.              — Я вызвал водителя. Он встретит нас у выхода из старого города.              — Хорошая мысль.              Она смотрела, как дети бегают вокруг фонтана, и чувствовала странную опустошенность. Покупки, красивые вещи, даже его помощь с молнией — все это было будто под стеклом, ненастоящим. Он играл роль внимательного мужа, а она — роль жены, которая позволяет себя обеспечивать. И где-то в этом спектакле терялись они сами.              Он сидел рядом, его профиль был напряженным. Он тоже, должно быть, чувствовал эту фальшь.              — Пойдем? — он встал, снова собрав все пакеты в одну руку. — Машина, наверное, уже ждет.              Она кивнула и надела обувь. Они пошли обратно к машине, неся свои покупки, как доказательства успешно сыгранного дня. Но тяжесть в руках была ничто по сравнению с тяжестью невысказанных слов, которые висели между ними в горячем воздухе итальянского полдня.              Вечером они снова сидели на террасе. День, начавшийся почти что по-дружески на пляже, снова скатился в тягостное молчание. Между ними стояла бутылка местного красного вина. Адриан долил себе еще бокал, потом, после паузы, налил и ей. Она не стала отказываться. Алкоголь притуплял остроту углов.              Вечернее вино развязало не только языки, но и давно запертые демоны. Тишина на террасе была уже не неловкой, а тяжелой, насыщенной невысказанным. Адриан осушил свой бокал и с отстраненным видом налил новый.              — Спасибо за сегодня, — нарушила молчание Маринетт. Фраза прозвучала дежурно, ритуал вежливости, который они обязаны были соблюдать.       — Не стоит благодарностей, — он отпил, не глядя на нее. — Это входит в пакет услуг.              Она сжала пальцы на ножке бокала. Всегда вот так — любая попытка сближения натыкалась на стену.              — Странно, — он продолжил, его взгляд блуждал где-то в темноте за перилами. — Сегодня в городе я вспомнил наше кафе, в которое мы ходили все вместе. С теми дурацкими оранжевыми диванами.              Маринетт насторожилась.       — Ты всегда заказывал двойной эспрессо, — сказала она осторожно. — Притворялся, что учишься, а сам вечно что-то чертил в блокноте.              — А ты пила приторный капучино с сиропом. До сих пор не понимаю, как ты не заработала себе диабет.              В его голосе прозвучал отголосок старой, почти забытой легкости. Это было опасно.              — Потом был выпускной, — его тон сменился, стал ровнее, жестче. — Я тогда искал тебя весь вечер.       — Ты нашел, — она помнила, что тогда случилось. Слишком хорошо помнила.              — Нашел, — он повторил, наконец повернув к ней голову. Его глаза в полумраке казались совсем темными. — Он прижимал тебя к стене.              — Нат пытался меня поцеловать, — парировала она, голос напряженный. — Это правда.              — Я видел, как его руки шарились по твоей заднице, как он склонился… Ты просто стояла.              — Я хотела тебе отомстить. Это же ты предложил взять паузу, потому что стало слишком сложно.              — Да идиотом я был! — он резко встал, стул с грохотом отъехал назад. — И быть с тобой было не так, как я представлял, и никого подпускать к тебе не хотел. А в итоге ты переспала с ним.              — Мы уже несколько месяцев как расстались, Адриан! Мы не были парой! Ты сам сказал, что нам нужно «взять паузу»! Какая разница, с кем я была в том коридоре?              — Разница была! — он ударил кулаком по столешнице, и стеклянная посуда звякнула. — Для меня разница была! Я пришел на этот дурацкий бал по одной причине — найти тебя. Поговорить. Объяснить, что отец отправляет меня в Англию, к Феликсу. Поступать там. Я не хотел уезжать, просто бросив все. Я не хотел отпускать тебя просто так.              Он выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Маринетт смотрела на него, ошеломленная. Этого она не знала.              — Ты хотел сказать, что уезжаешь? Я думала, ты решил мне отомстить, поступил в Лондон, уехал, не сказав ни слова.       — Хотел сказать. Думал, что возможно мы сможем поговорить о том, что случилось. А потом нашел тебя и подумал… подумал, что наша «пауза» для тебя уже закончилась с кем-то другим.              Он снова сел, сгорбившись. Вся его злость куда-то ушла, сменившись горькой усталостью.              — А потом ты сказала, что спала с ним. Не стала опровергать, ничего. И он подтвердил.              Маринетт медленно поднялась. Дрожь в ногах была от гнева и от чего-то еще, более сложного.              — Ты хочешь знать, почему? — ее голос был тихим и острым, как лезвие. — Потому что за неделю до этого ты сказал мне, что я «слишком драматизирую» и что мои планы на ателье — это «милая, но наивная затея». Ты смотрел на меня сверху вниз, Адриан. А Натаниэль… он хотя бы смотрел на меня как на равную. Мне было все равно, что он или кто-то еще думает. Меня задело то, что ты думал. И если ты был готов поверить в самое худшее обо мне… то к черту тебя.              Он поднял на нее взгляд. Шок и понимание медленно проступали на его лице.              — Так это была месть? — прошептал он, вставая.       — Нет. Это было безразличие. Ты сам все решил за меня. Я просто позволила тебе жить с этим решением.              Он молчал, переваривая. Годы недоверия, гнева, боли — и все оказалось построено на фундаменте из гордости и невысказанных слов. Они были слишком дети, чтобы поговорить друг с другом.              — Я задам один вопрос — ответь мне сейчас честно, — его голос был хриплым. Он смотрел ей прямо в глаза, требуя правды. — Ты спала с ним?              — Когда? — она облизала губы.              — На выпускном. — он медленно сделал шаг к ней, она отступила.              — Нет.              — А вообще? — он продолжил смотреть на нее, не моргая. — Он же до сих пор в твоей жизни, судя по подарку на день рождения.              — Я никогда не спала с Натаниэлем, — она выдохнула, и кажется, впервые за много лет скинула с плеч эту тяжесть. — Никогда.              Он замер. Мускулы на его скулах напряглись. Он медленно поднялся и подошел к ней. Он подошел, как подходят к краю обрыва — с опаской и фатальным любопытством.              Его рука поднялась, и пальцы коснулись ее щеки. Прикосновение было обжигающе нежным после только что бывшей ярости. Она не отстранилась. Она позволила ему, тихо сглотнув.              Его поцелуй был не вопросом, а требованием. В нем не было ни капли неуверенности, только накопившееся за годы отчаяние и ярость. Это был поцелуй, в котором смешались горечь утраты и пьянящий вкус возможного искупления. Его руки сомкнулись на ее талии, властно притягивая ее к себе, стирая любое расстояние. Она ответила с той же силой, впиваясь пальцами в его плечи, ее собственный гнев и обида найдя наконец выход в этом взаимном разрушении.              Он исследовал ее губы, ее дыхание, будто пытаясь найти в них следы той лжи, в которой жил все эти годы, и не находил их. Это было интенсивно, почти больно, и до мурашек красиво.              И так же внезапно, как все началось, он разорвал поцелуй, отшатнувшись, будто обжегшись.              — Прости, — он выдохнул, его голос сломался. — Я не должен был.              Последние слова повисли между ними, холодные и уродливые, напоминая обо всех стенах, которые они сами возвели.              Маринетт, все еще дрожа, сжала руки в кулаки. Ей нужно было пространство. Воздух. Одиночество, чтобы понять, что только что произошло.              — Уйди, — прошептала она, отворачиваясь, чтобы он не увидел смятения в ее глазах. — Пожалуйста.              Он не стал настаивать. Она услышала его быстрые, отступающие шаги и щелчок двери. Он оставил ее одну на террасе — с губами, полными вкуса его гнева и отчаяния, и с рухнувшей версией их общего прошлого, которую она так долго носила в себе.       На следующее утро они завтракали, не глядя друг на друга. Воспоминания о вчерашнем поцелуе витали между ними, как призрак, которого оба старательно игнорировали.              Маринетт пила кофе, чувствуя, как каждое слово, сказанное сегодня, будет на грани. Ее задевало его молчание, его способность просто отключиться. А еще ее глодала мысль, которая вертелась в голове с того самого звонка.              — Кстати, — начала она, нарочито небрежно размазывая ножом джем по тосту. — Лила звонила. Пока ты был в душе.              Адриан не поднял глаз от планшета.              — И что?              — Ничего. Просто сообщила, что видела наши фото. Сочла их «наивными». Мило с ее стороны проявлять такую заботу.              Он наконец посмотрел на нее. Его взгляд был острым.              — У тебя есть к ней какие-то претензии?              — Претензии? Нет. Просто интересно. Мне кажется, это удобно.              Он медленно отложил планшет.              — Что ты хочешь сказать, Маринетт? Что удобно?              — Я хочу сказать, что это несколько нечестно, — она почувствовала, как нарастает давно копившееся раздражение. Ей хотелось его задеть, ранить, вывести из равновесия, как он вывел ее вчера. — Если у тебя есть любовница, то, наверное, и мне не стоит отказывать себе в удовольствиях на протяжении этих двух лет. Для равновесия.              Он встал. Медленно. Его движения были обманчиво спокойны, но по напряжению в его плечах она поняла — попала в цель.              — Давай проясним, — его голос был тихим и опасным. — Лила не моя любовница.              — А кто она? Старая добрая подруга, с которой ты «обсуждаешь контракты» в ее квартире под покровом ночи? — она язвительно улыбнулась. — Я читаю прессу, дорогой.              В его глазах вспыхнул холодный огонь. Ее слова явно задели его за живое, и ему, как и ей, захотелось ответить ударом на удар.              — Желтую, видимо. У нас с Лилой были… периодические связи. Да, — он отчеканил каждое слово. — Еще до нашего с тобой брака. Это было взаимно и удобно. И если тебе так уж не терпится знать — да, я был с ней. Пока ты решала, подписывать тебе наш контракт или нет.              Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть поглубже, видя, как она бледнеет.              — Так что не надо строить из себя оскорбленную невинность. Ты вошла в эту сделку с открытыми глазами. И мое прошлое, в том числе и интимное, к тебе не имеет никакого отношения. Если тебе нужен любовник — пожалуйста, я не буду чинить препятствий. Наш контракт не подразумевает супружеской верности, только публичную ее видимость. Так что можешь не искать моего разрешения.       — Буду иметь в виду.              — Да, имей, — он повернулся, чтобы уйти.       Он вышел, оставив ее одну на кухне. Она схватила свою чашку с недопитым кофе и с силой поставила ее в раковину. Фарфор звякнул, но не разбился.              «Был с ней, пока ты решала…» Эти слова жгли. Он целовал ее вчера с такой страстью, а всего две недели назад делил постель с другой женщиной. И ему даже не было стыдно в этом признаться.              Она облокотилась о стойку, закрыв глаза. Что она хотела доказать этим разговором? Что он лицемер? Она и сама это знала. Она хотела задеть его, а в итоге сама получила удар, который, казалось, был точнее и больнее.              Они оба были мастерами ранить друг друга. И этот «медовый месяц» превращался в настоящее поле боя, где каждый искал самое уязвимое место противника. И похоже, она только что сама вручила ему новое оружие против себя.       

Они взрослые люди, причиняющие друг другу боль.

Они взрослые люди, страдающие каждый день.

Они взрослые люди, играющие в детскую глупую игру.

Они взрослые люди, но слишком дети, чтобы закончить ее и извиниться.