Дьяволица

— Я все видела. Мираджейн медленно повернула голову, будто через силу отрываясь от собственных мыслей. Эрза сидела по левую руку за стойкой, невозмутимо и почти равнодушно пережевывая очередной кусок клубничного торта. — Что видела? — Вас с Лаксусом вчера, — зубцы вилки тонко звякнули о блюдце, и Эрза повернулась всем корпусом, скрестив руки на груди и глядя в упор. — Вполне ожидаемо, но несколько… необычный союз. Мираджейн оторопело моргнула и не сразу поняла, чем должна ответить на этот выпад: сухой усмешкой, мимолетной досадой, неловкостью, раздражением или тем пресловутым равнодушием, которое в подобных случаях, наверное, и принято считать мудростью. Да и смущение давило, но рядом с ним поднималось упрямое, едкое: с какой стати эта девчонка позволяет себе судить? Завидует? В груди вспыхнуло что-то горячее и колкое; жар стремительно поднялся к лицу, заставив скулы болезненно напрячься. — И что с того? — она выпрямилась, закинув ногу на ногу и высоко выгнув бровь. — Я не осуждаю, — спокойной отозвалась та, легким движением плеч отметая сам намек на обвинение. — И вообще… Не стыдно подглядывать? — Поглядывать и не пришлось, — уголки ее губ дрогнули; в глазах мелькнуло то холодное лукавство, которым Эрза иногда ранила больнее любого меча. — Вы стояли прямо под открытым окном. «Если так продолжится, забуду обо всем на свете». Цитирую дословно. — Замолчи! — Мираджейн вспыхнула, ощутив, как жар обжигает уши. Она чуть подалась вперед и, понизив голос, выдохнула: — Теперь что… вся гильдия знает? — Пока только я, — Эрза непринужденно отломила кусочек торта, поднесла к губам и как бы между прочим добавила: — И Нацу. Мираджейн побледнела так резко, словно из нее разом вытянули всю кровь; дернулась, судорожно выдохнула, губы ее предательски дрогнули, и в следующую секунду девушка закрыла лицо руками, издав низкий, почти звериный стон. — Прекрасно! Просто великолепно! — Он, правда, не совсем понял, что именно увидел. Сначала решил, что ты… кого-то убиваешь. А сегодня утром собирался обсудить с мастером, не стоит ли вам устроить свадьбу. Сказал, это будет «офигенный повод для вечеринки». — Что?! — Мираджейн ухватилась за столешницу, будто за край пропасти; стул под ней тревожно качнулся, и ей на мгновение показалось, что пол уходит куда-то вниз. Несколько человек обернулись на ее вскрик, в ответ она выдавила какую-то перекошенную, никчемную улыбку, а затем едва слышно, одними губами прошипела: — Он что собрался сделать?! — Поговорить с мастером, — неторопливо повторила Эрза, подперев щеку ладонью. В ее взгляде проскользнуло откровенное, почти садистское удовольствие от того, как у Мираджейн начал мелко дергаться левый глаз. — Причем с редкостным энтузиазмом. — Убью, — зубы безжалостно щелкнули по ногтю, ломая его до боли, затем перешли на другой палец — потом на третий. — Сначала Нацу. Потом тебя. — А меня-то за что? — За то, что не заткнулась вовремя, — процедила Мираджейн, перегибаясь за стойку, чтобы налить себе воды. Руки ее заметно дрожали. — Ну как… как можно быть настолько идиотом?! — она жадно сделала несколько глотков, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. — Полагаю, отрицать уже бессмысленно. — Эрза, ради всего святого… — стакан опустился на дерево с такой силой, что казалось, стекло вот-вот разлетится вдребезги. — Это вообще не то, о чем ты подумала! — пальцы забарабанили по столешнице, напряженный взгляд уперся в одну точку. — Конечно. Вы с Лаксусом всего лишь обсуждали задание. Очень близко. И весьма… эмоционально. Внутри у Мираджейн все клокотало: тяжелая, вязкая волна ярости и стыда поднималась к горлу, душила изнутри. Казалось, сам воздух в гильдии пропитался сплетнями, едкой внимательностью и шепотками. Мысль невольно металась: узнали? Увидели? Уже обсуждают за спиной? Мираджейн поймала себя на том, что напряженно всматривается в лица проходящих мимо волшебников. Она задерживала взгляд на их губах — не дрогнут ли в намеке на усмешку; на глазах — не мелькнет ли там тень знания, но те проходили мимо, погруженные в свои дела, не обращая на нее ровным счетом никакого внимания. Девушка провела ладонью по волосам, приглаживая выбившуюся прядь. Все это, если задуматься, было нелепо. Чувства не требуют оправданий, не склоняются под чужим мнением и не терпят судей. Ничего постыдного в них нет и быть не может. И, по правде говоря, объяснять что-либо кому бы то ни было она не обязана — и на этом можно поставить твердую, жирную точку. Эрза тем временем поднялась, будто и не замечая внутренней бури, разрывающей собеседницу. Перед тем как уйти, она задержалась на полушаге и совершенно спокойно, почти доброжелательно бросила: — А вот и Нацу. Даже если бы она промолчала, Мираджейн все равно услышала бы его — этот неоправданно громкий, слишком искренний голос, которым он привык вколачивать приветствия в уши товарищей. Этот мальчишка никогда не входил в гильдию тихо; сама его огненная сущность будто требовала шумного, яркого и, честно говоря, раздражающего появления. Он оглядел зал, уловил странное, почти хищное веселье, отразившееся в глазах Эрзы, и тотчас утратил беспечную улыбку, наткнувшись на неподвижное, полное ледяного спокойствия лицо Мираджейн. Нацу застыл, нелепо оставив левую ногу на пятке, словно следующий шаг мог стоить ему головы. И в этот миг стало предельно ясно, почему Эрза пребывала в таком приподнятом настроении: она просто ждала, когда Мираджейн — этот пепельноволосый монстр в облике женщины — сожрет его с потрохами ей на потеху. В голове Драгнила промелькнула одна-единственная и, пожалуй, самая верная мысль за всю его недолгую жизнь: нужно сваливать. Медленно, почти незаметно, начал пятиться, рассчитывая исчезнуть, раствориться в воздухе. — Э-э… я, кажется, забыл… что-то важное… — пробормотал он, и прежде чем кто-либо успел осмыслить сказанное, стремительно развернулся и бросился к выходу. — Стоять! — Мираджейн вскочила так, что стул с грохотом опрокинулся навзничь. Она рванула вдогонку, бесцеремонно отталкивая невовремя возникшего на пути согильдийца. Все внутри уже горело одним стремлением — настичь и покарать. — Не стоять, а бежать! — возопил Нацу и, не оглядываясь, вылетел из гильдии. — Нацу Драгнил, если ты сейчас же не остановишься, я… Дальше было неразборчиво — дверь хлопнула, и ее голос мгновенно оборвался. Нацу мчался во вес опор, безумно петляя между торговыми прилавками. Его плечи то и дело цепляли прохожих, корзины с сочными фруктами летели наземь, рассыпаясь под ноги. Вслед летели возмущенные крики и ругательства, он что-то выкрикивал в ответ, но получались лишь короткие, отчаянные всхлипы, больше похожие на мольбы о пощаде. — Мира! — вырвалось у него, когда он перемахнул через низкую ограду и почувствовал, как ее пальцы едва не ухватили край его шарфа. — Я же не специально! Нацу круто свернул за угол, чуть не сшиб торговца рыбой; густой, тяжелый запах брызнул ему под подошвы вместе с мутной водой из перевернутой бочки. Поворот, еще один, резкий рывок в сторону — и вдруг перед ним выросла каменная стена. Тупик. Он резко обернулся, столкнувшись нос к носу со своей Смертью, которая уж слишком спокойно смотрела прямо в глаза, сложив руки на груди и прищурившись. — Ну? — она чуть наклонила голову. — Вспомнил, зачем бежал? — от ледяного тона дрожь пробирала до костей. — Мира… — он поднял руки, выставив ладони вперед в примиряющем жесте. — Слушай, ну я ведь… я ведь ничего такого не сделал! — Ничего такого? Вот как… — она сделала медленный шаг вперед, заставляя его вжаться спиной в холодную кладку. — Тогда проясни мне, что именно ты сделал. Мне действительно любопытно. — Я… — он захлебнулся словами, судорожно сглотнул. — Ну… я просто сказал Эрзе про вас с Лаксусом… Только ей! Клянусь! И то случайно! Она спросила, что я там высматриваю в окне, а я… ну… ляпнул. Да и что ты вообще взъелась? Это же здорово! — он широко улыбнулся, надеясь утихомирить бестию, которая в своих мыслях уже наверняка четвертовала его. Но уголки губ тут же осели, стоило ему осознать, что девушка явно не разделяет его энтузиазма. — Или… нет? — Счастье любит тишину. Слыхал? — Вы же всё равно не смогли бы держать это в секрете вечно! А я, между прочим, за вас рад! — Нацу вздохнул, и его лицо сделалось таким, словно он собирался поведать великую истину. — Знаешь, на рынке слышал, что вечно раздраженную и злую девушку только хороший мужик в постели и исправит, так что… — Нацу! — прорычала Мираджейн, чувствуя, как пламя стыда и гнева мгновенно ударило в щеки, перехватывая дыхание. — Угомонись! Мы ничего не скрывали. Всему свое время. — О-о-о… — протянул он, расплываясь в той самой идиотской рожеце, на которую у нее всегда чесались руки. — Так ты что… стесняешься? — но тут же сглотнул под уничижительным взглядом. — Все-все, молчу. — Одна единственная просьба: не трепли языком. Понял? — Да я и не собирался же… — он почесал затылок, явно не зная, куда бы деть руки, и только когда она развернулась и направилась прочь по улице, Нацу позволил себе облегченный выдох. — Да… — пробурчал он себе под нос, провожая ее взглядом. — С этим ее нравом надо что-то делать. И Эрзе бы не помешало… Когда Мираджейн вернулась в гильдию, стараясь сохранять спокойствие и держать спину прямой, внутри все еще гулко вибрировало остаточное раздражение. Казалось, никто из согильдийцев даже не догадывался, что всего несколько мгновений назад она была в одном шаге от того, чтобы свернуть Нацу шею в ближайшей подворотне. И, честно говоря, по нему бы никто не скучал. Разве что Хэппи… да Лисанна… Стоп! Она резко остановилась, уставившись в носки ботинок, и мысль пронзила неприятной остротой. Что именно этот придурок услышал на рынке? Она ведь правильно растолковала его идиотскую болтовню? Ей и самой когда-то доводилось слышать эти пошлые «мудрости» о том, что хороший секс выбивает всю спесь из головы и приносит нужную разрядку… Он ведь именно это ей талдычил? А если… А если этот чешуйчатый дегенерат решит вдруг «успокоить» Лисанну своим экспертным методом?! Пальцы сжались в кулаки до хруста. Если он хоть на секунду допустит эту грязную мысль… если хоть мельком примерит ее к сестре… Тогда Нацу уже ничего не спасет. Ни чудо, ни жалость. Ничто. Мираджейн глубоко вдохнула, стараясь утопить в себе нарастающее кипение, и направилась к доске заказов. Быстрым взглядом скользнула по листам, прибитым кнопками к дереву. За разбойниками так и не удалось погоняться, а телу требовалось движение — выматывающее, чтобы растрясти все, что клокотало под кожей. Особенно теперь. Ей была жизненно необходима разрядка, иначе это раздражение разъест изнутри. «Ремонт моста в Болотной Долине. Нужна грубая сила и терпение». «Экспедиция в пещеры Курло. Возможна встреча с ограми. Требуется опытный волшебник». «Помощь в усмирении лесного монстра у Пуайли». «Доставка редких трав алхимику в Горш». Пальцы прошли по шершавой поверхности пергамента, но взгляд не задерживался — он цеплялся за строки лишь на мгновение и тут же уходил дальше. Мысли отказывались складываться в единое целое, внутренний шторм только усиливался. Лаксус… Нацу… Лисанна… Последнее имя вспыхивало в сознании и повторялось вновь, настойчиво, будто кто-то стучал по черепу. Лисанна. Лисанна. Лисанна. Мираджейн охватил легкий, неприятный озноб. И это ощущение с каждой секундой становилось все отчетливее: за ней наблюдали. Она едва заметно напряглась и медленно повернула голову, встретившись взглядом с Макаровым, что сидел за столом, обхватив кружку обеими руками, и глядел прямо на нее, почти не мигая. И на губах у него застыла эта хитрая, слишком многозначительная улыбочка, от которой у нее всякий раз непроизвольно дергался уголок глаза. Она мгновенно распрямила плечи, подбородок взметнулся выше. Развернулась обратно к доске, делая вид, что полностью поглощена выбором. Пусть смотрит. Пусть ухмыляется. Плевать. «Участие в зачистке пещеры. Команда уже собрана». «Охота на призрака в старом поместье». «Сбор материалов для артефакта». Нет. Сосредоточиться было невозможно — даже смешно было пытаться. Строки теряли форму, расплывались в бессмысленные пятна. Она даже не читала — взгляд машинально скользил по буквам, а мысли, не успев ухватиться, срывались и уходили в сторону. Она сорвала первый попавшийся лист прежде, чем успела вдуматься в текст. Да и не важно, что там написано, — главное, занять руки и голову. Уже отходя от доски, глянула на содержание: «Сопровождение торгового каравана до Крокуса. Требуются уверенные навыки ближнего боя. На маршруте возможны нападения. Оплата высокая». Да. Это подходило. Простая работа, понятная. Если, конечно, повезет и обойдется без идиотов. Мираджейн свернула лист и направилась к столу. Но стоило ей приблизиться, как взгляд мастера, лишенный всякой деликатности, снова уперся в нее. Макаров сидел, сцепив руки перед собой. Кружки уже не было, как и попыток изобразить занятость. Он смотрел прямо, настойчиво и совершенно бесстыдно. И улыбался. Широко так. Она невольно замедлила шаг, подошла ближе и положила лист на дерево, стараясь игнорировать то, как жжет затылок от его внимания. Взяла ручку — Макаров не моргнул. Аккуратно вывела дату — он чуть наклонил голову с той же благодушной улыбкой, не сводя глаз. Вписала имя и бросила на него короткий взгляд искоса — старик даже не притворился, что занят чем-то иным. Сидел, как корень, погруженный в землю, и только уголки его губ продолжали медленно ползти вверх, обнажая осознанное удовольствие наблюдателя. Волшебница завершила регистрацию заказа, с усилием удерживая раздражение в рамках приличия, и едва поставила финальную подпись, как резко обернулась. — Мастер… — начала она тихо. Он лишь приподнял брови, не произнеся ни слова, сохраняя эту выжидающую и до крайности довольную усмешку. Мираджейн стиснула зубы, развернулась и зашагала к выходу почти строевым шагом. Она буквально вдавливала злость в доски пола каждым нажатием стопы, стремясь оставить всё это за собой. Но, дойдя до середины зала, все же не выдержала — остановилась и обернулась. Макаров уже склонился над какими-то бумагами, непонятно откуда возникшими, делая вид, что погружен в работу. Причем делал это слишком старательно. Ну да. Конечно. Она шумно втянуло воздух сквозь зубы и потерла виски, затем выдохнула, собирая остатки хладнокровия в одно целое, и почти дошла до двери, даже успела ощутить близость выхода, когда за спиной раздался голос — нарочито мягкий, сладковатый до отвращения: — Мираджейн… Волшебница остановилась. Веки сомкнулись сами собой: ей на миг понадобилась темнота, хоть какая-то передышка. Сосчитала — один, два, три — и лишь потом нехотя обернулась. Достоинство держалось на последней честном слове, но держалось. — Да, мастер? — улыбка получилась вымученной. — Ты с Лаксусом идешь? Караваны — дело хлопотное, — Макаров пожал плечами. — Подумал, может, не одна пойдешь. Лаксус все-таки парень надежный. И, насколько я понимаю… — его брови поползли вверх, — взаимопонимание у вас теперь просто замечательное. Внутри что-то дернулось — болезненное и злое, будто по оголенным нервам провели наждачкой. Мираджейн моргнула, удерживая подступающий крик. — Спасибо за заботу, но как-нибудь справлюсь. Макаров кивнул с видом человека, который именно этого и ожидал. — Ни капли не сомневаюсь, — произнес он почти ласково. — Просто уточнил. Мало ли… И все же молодость, романтика, все эти… приятные волнения, — улыбка растянулась почти до ушей. Мираджейн развернулась так резко, что волосы хлестнули по его щеке, и, не оборачиваясь, бросила: — Иду одна! Она ускорила шаг, чувствуя, как внутри закипает тягучее, едкое брожение, переходящее в неукротимую, почти ядовитую ярость. Это было то самое состояние, когда мир сужается до точки кипения: еще один косой взгляд, еще одно брошенное вдогонку словцо — и она за себя не ручается. В этот момент в ее голове существовал лишь один кандидат на скоропостижную расправу — маленький, лысоватый и невыносимо самодовольный мастер, который слишком любит совать нос не в свое дело. Гильдия внезапно стала тесной, душной клеткой. Каждая секунда здесь давила на виски. Ей нужен был лишь один шаг наружу, в прохладу, чтобы грудь наконец расправилась, а мысли перестали напоминать раскаленный рой. Дверь была уже перед ней — Мираджейн рванула ее на себя и в то же мгновение на полном ходу впечаталась в чью-то широкую грудь. — Ого! — раздался знакомый голос. Удар был такой силы, что оба едва устояли. Эш успел перехватить ее за локоть, спасая от окончательного падения, но колено все же болезненно встретилось с полом. Она замерла в этой унизительной, неловкой позе, а он смотрел на нее сверху вниз с мягкой, виноватой улыбкой и удивленно вскинутыми бровями. — Прости, — произнес негромко и потянул вверх, поднимая. — Не ожидал штурма прямо с порога. Мираджейн резко выпрямилась, выдернула руку и отбросила волосы с лица. Щеки пылали, а сердце выстукивало чечетку где-то в районе горла. — Я спешу, — отрезала она, не глядя ему в глаза. — Вижу, — Эш окинул ее внимательным, раздражающе проницательным взглядом, задержавшись на плотно сжатых челюстях и на том, как дернулся уголок губ. — Я что-то пропустил? Мираджейн шумно выдохнула, воздух дрогнул в груди, плечи еле заметно приподнялись и опали. Все внутри еще сжималось, бунтовало, не давало собрать мысли в ровную строку. — Все… здесь… просто… придурки, — процедила она. — Особенно Нацу. И… и… — резко обернулась, взглядом полоснув по Макарову. — Про Драгнила — новость несвежая, — понимающе кивнул Эш. — Что этот поджигатель натворил на этот раз? Она прикусила губу, опуская глаза. Пальцы машинально затеребили прядь волос у виска, а потом замерли. Сказать правду? Да ни за что! — Не важно. — Ладно-ладно, — Эш поднял руки ладонями вперед — мол, понял, отхожу на безопасную дистанцию. — Без допросов. Девушка уже собиралась проскочить мимо него, как из глубины зала донесся громоподобный, неприлично жизнерадостный вопль: — Мира-а-а! Я видел, как ты за Нацу гналась! Ну и как, кто победил? Этот крик разорвал пространство гильдии, словно его владелец ударил ложкой по пустой кастрюле. Лица обернулись. Кто-то даже свистнул. Мираджейн на секунду зажмурилась, вознося беззвучную молитву о терпении. Смех множился, а она стояла на грани — еще шаг в сторону праздной болтовни, еще одна глупость со стороны окружающих — и мебель в этом заведении перестанет быть недвижимым имуществом. — Победил инстинкт самосохранения, — процедила сквозь зубы. — Его. Этого оказалось достаточно, чтобы самые смелые предпочли уткнуться в свои кружки. Эш тем временем заметил измятый листок, который она до белизны в костяшках сжимала в руке. — Это что у тебя? — он кивнул на бумагу. — Караван до Крокуса. Разбойники, мордобой и приличная оплата. Все, как я люблю. — Прекрасно, — оживился он. — Я как раз свободен и думал, чем бы себя занять. — Я тебя не звала, Эш. — А я и не ждал приглашения. Мы же команда, помнишь? — он лучезарно улыбнулся, едва ли не ослепляя светом, источавшимся от него. Мираджейн уже набрала в легкие воздуха, чтобы окончательно и в очень грубой форме пресечь эту инициативу, но дверь за спиной снова с грохотом распахнулась. Сегодня что, гильдия работаем в режиме проходного двора?! Внутрь вошел Лаксус. Ну конечно. Картина маслом. Именно его и не хватало для полного счастья. — О, вернулся, — обрадовался тот, завидев знакомое лицо, и хлопнул товарища по плечу, просияв. — Хоть кто-то нормальный здесь объявился. Мираджейн едва слышно фыркнула и закатила глаза. Эш же чуть улыбнулся и кивнул на дрожащий кулак: — Мы тут вот… задание присмотрели. — Подожди! — попыталась вклиниться Мираджейн, но Лаксус уже бесцеремонно вытянул лист из ее пальцев. Пробежавшись глазами по строчкам, он усмехнулся. — Неплохо. Надеюсь, в этот раз до заказчика доберемся. Внутри Мираджейн что-то надломилось. Единственным логичным выходом казалось просто приложиться лбом к ближайшему косяку. Раза четыре. Что за день. Что за чертов день. — Так, стоп, — Эш, не уловив всех тонкостей, удивленно вскинул брови. — Что значит «в этот раз»? — он перевел взгляд с Лаксуса на нее, потом обратно. — Вы хотите сказать, что… не добрались в прошлый? Как так вышло? — Потом расскажем, — Лаксус коротко хмыкнул и сунул лист обратно в руку Мираджейн. — Звучит обнадеживающе, — усмехнулся Эш. Лаксус слегка склонил голову, будто оценивая их обоих, и безапелляционно обронил: — Решено. Завтра утром выдвигаемся. Часов в семь. Возражения есть? — Я в деле, — отозвался Эш. У Мираджейн! У Мираджейн были возражения! Огромные, кричащие, бьющиеся в истерике возражения! Они рвались наружу, разрывали горло. Это ее задание. Ее попытка уйти, взять передышку, отгородиться от всей это гильдейской суеты, от чужих взглядов, от дурацких разговоров, от Нацу со всеми его бреднями, от мастера, от собственных колебаний. Она хотела выбить из головы лишние мысли через изнурительный бой, а не тащить с собой того, кто эти мысли и провоцировал! Девушка подняла голову, намереваясь сказать твердое «нет». Сказать, что пойдет одна. Хотела сказать… так много… Но вместо этого устало выдохнула, покоряясь неизбежному. — Отлично. Тогда, — Лаксус повернулся к Эшу с легким прищуром, — завтра по дороге ты в подробностях расскажешь нам, как там поживает твой «друг», у которого ты застрял почти на целый месяц. Я с огромным удовольствием послушаю. Мираджейн резко обернулась к Эшу. В голове промелькнула ядовитая мысль: «Ну так и катитесь на свое задание вдвоем, голубчики, без меня!». А следом — укол куда более острый и неприятный. У Эша появилась подружка? И они все это время молчали? Скрывали от нее? Лаксус знал, а она — нет?! Она впилась взглядом в лицо Эша с неожиданным, почти болезненным интересом, в надежде прочесть что-то в его лице, уловить какую-то тень, подтверждающую подозрения. Почему она всегда узнает все последней?! Эш смущенно кашлянул, отвел взгляд в сторону и нервно потер затылок — верный признак того, что его прижали к стенке. — Там длинная история… — Ничего, путь до Крокуса неблизкий. Нам тоже есть чем поделиться, верно, Мира? Лицо Мираджейн вспыхнуло так стремительно, что ей показалось — кожа начала гореть. — Нечего нам рассказывать! Вообще! — вырвалось у нее слишком громко, надрывно. — Нечего! — и пулей вылетела из гильдии, грохнув дверью так, что та едва не сорвалась с петель. Эш ошеломленно моргнул, провожая ее взглядом, а затем повернулся к Лаксусу. — Что это с ней? Она какая-то… ошпаренная. Я же правильно понимаю по ее реакции, что вы, ребята, наконец-то во всем разобрались? Лаксус коротко кивнул и, не дожидаясь поздравлений, которые Эш был готов обрушить на него, облачив в самые доброжелательные и теплые слова, двинулся к выходу. Мираджейн к этому времени успела уйти на приличное расстояние. Вечерний воздух Магнолии приятно холодил разгоряченную кожу, но не приносил желанного облегчения. Она мчалась, почти бежала, пытаясь скрыться от собственного смятения. Лаксус догнал ее через пару поворотов и поравнялся с ней, засунув руки в карманы. — Что с тобой сегодня творится? Мираджейн даже не повернула головы. Она сжала губы в тонкую линию и сухо бросила: — Все в порядке. Лаксус чуть наклонился, стараясь перехватить отблеск ее взгляда, внимательно вглядываясь в профиль. Его глаза слегка сузились, а уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. — Ну-ну. Это короткое, брошенное вскользь «ну-ну» стало той самой последней каплей, переполнившей чашу ее терпения. Мираджейн резко остановилась, повернулась к нему всем корпусом и вскинула голову, впиваясь в его лицо острым, пылающим взглядом. Все эмоции, которые она так старательно прятала за внутренними стенами, хлынули наружу. Слова клокотали в горле, требуя немедленного выхода. И понеслось… — Да потому что все кругом ведут себя как законченные придурки! — начала она, и голос ее с каждым словом набирал силу. — Нацу невозможно заткнуть, он несет какую-то ересь! Эрза комментирует каждый мой шаг с этой своей тупой, всезнающей ухмылочкой! А мастер… — она взмахнула рукой, будто пытаясь физически отбросить само воспоминание о старике. — Да ему вообще отдельную эпопею посвятить можно! Я просто хотела взять задание, спокойно уйти и никого не трогать! Одна! Потому что… потому что… Она осеклась. Слова оборвались так внезапно, как если бы их вырвали у нее с языком. На секунду воцарилась тишина. Мираджейн замерла, до боли прикусив губу. Вся ее вспыльчивость мгновенно испарилась, уступив место тому тягостному, почти мучительному состоянию, которое она презирала в себе сильнее всего: болезненному смущению, неловкому сомнению и навязчивому страху, подкрадывающемуся к сердцу злым шепотом. Грудь сдавила тревога. Вдруг он поймет ее слова неправильно? Вдруг решит, что она бежит от него? Что ищет повод избавиться от его общества, замаскировать нежелание быть рядом? Но это ведь не так. Внутри все восставало против подобного заключения. Она не хотела оставлять его. Напротив — ей до безумия нравилось ходить на задания вместе. Именно с ним. Ей был дорог их общий путь, их вечные, искрящие споры и те редкие, пронзительно тихие мгновения, когда можно было наконец позволить себе расслабиться и просто быть. Ей нравилось быть рядом. Возможно, даже чересчур сильно. Но почему же сейчас, когда нужно было произнести всего одну простую, честную фразу, язык отказывался повиноваться? Почему мысли расползались, теряя четкость, а горло сжалось так, что невозможно было вымолвить ни звука, не выдав своей беспомощности? Она осторожно подняла голову, опасаясь увидеть в его лице холод или утомленную снисходительность. Но Лаксус смотрел на нее иначе — удивленно и пугающе внимательно. В его взгляде не было ни капли обиды или раздражения. А через мгновение он… рассмеялся. — Что? — Мираджейн вспыхнула пуще прежнего. — Что смешного?! Он слегка покачал головой, продолжая широко улыбаться. — Ты, — произнес без всякой издевки. — Ты становишься невероятно забавной, когда сердишься и волнуешься. Это… даже мило. Мираджейн ощутила, как почва уходит из-под ног. Возмущение подступило впервые за долгое время в такой чистой, неподдельной форме. Она сжала кулаки и отвернулась, пытаясь скрыть дрожь губ и то нелепое выражение лица, в котором смешались досада, радость и дикое смущение. — Прекрати. Это. Говорить. Немедленно, — выдавила она, стараясь придать голосу холодность, которой в помине-то не было. — Ну, ты еще ножкой топни для пущего эффекта, — поддразнил он. Но стоило ему уловить выражение ее глаз — напряженных, острых, почти беспомощных в своей обнаженности, — как мгновенно отступил: поднял руки, признавая поражение в споре, которого не хотел начинать. — Хорошо, хорошо, — сказал он гораздо мягче. — Все. Молчу. Мираджейн не сразу обернулась. В груди тяготело странное, почти незнакомое чувство — беспокойство, перемешанное с чем-то нежданным, смущающим и пугающе теплым. На улице царила вечерняя тишина, а она стояла перед ним, не зная, что делать с этим своим сердцем, которое вдруг решило жить по собственным правилам. Перевела дыхание, открыла рот — и сама не понимала, какие слова ищет. Сказать ему что-то острое и язвительное? Продолжать притворство? Или признаться, что она окончательно растеряна? Лаксус смотрел на нее на удивление серьезно. В нем чувствовалась тревога — слабая, едва заметная, почти непостижимая для человека, который всегда держался с вызывающей уверенностью, будто мир обязан уступать ему дорогу. Он задержался на мягкой линии ее щек, на том упрямстве, с которым она отводила глаза, — и вдруг воспоминания поднялись в нем так неожиданно, так ясно, как если бы все это случилось совсем недавно. Вот она — маленькая, испуганная, но до чертиков упрямая — впервые переступила порог дома его деда. Совершенно чужая, непрошенная гостья в окружении таких же мелких сорванцов. Лаксус до сих пор помнил то унизительное раздражение — ведь само ее присутствие тогда казалось ему посягательством на его личное пространство. Затем — гильдия. Девчонка росла, и вместе с ней крепла ее строптивость. В Мираджейн проступала та самая дерзкая самостоятельность, почти притязательная уверенность в своем праве дышать полной грудью там, где другие смиренно просили позволения. Она перемещалась среди столов и волшебников так, словно этот шумный, беспорядочный дом записан на ее имя в каком-то реестре, о котором никто, кроме нее, не знал. И это бесило до темноты в глазах, до тупой боли под ребрами. Хотя почему? Откуда в нем тогда было столько ярости? Возможно ли, что из-за поручения деда? Или… Да. Определенно. Эта нелепая, оскорбительная обязанность «заняться» ею, терпеть ее бесконечную резкость... Он помнил, с какой ожесточенной дерзостью пытался отстоять перед дедом собственную гордость, а затем, не выдержав давления, уступил — в отчаянии, с горьким привкусом обиды на самого себя. А первые месяцы тренировок? Проклятые недели, когда на его плечи — плечи «наследника», снятого с пьедестала — легла обязанность учить этого безмозглого, ничего не умевшего и не понимающего ребенка. Каким чудом он тогда не взорвался окончательно? Как удержался, чтобы не зарыть ее где-то в лесу? Ведь она ни на йоту не облегчала его мучений. Оспаривала каждое слово, отбрасывала указания, как ненужную шелуху, и лезла в самое пекло, где можно было погибнуть в мгновение ока. И чем громче он орал, требуя дисциплины, тем яростнее она сопротивлялась. Ее упрямство питалось его гневом, расцветая на нем, как на самой благодатной почве. Но время шло. И незаметно все переменилось. Он привык к тому, что Мираджейн всегда рядом. К тому, как она высоко вздергивает подбородок в споре, и к резкому, упрямому движению ресниц, когда пытается спрятать неуверенную мысль. Лаксус научился безошибочно отслеживать ее настроение, будто от этих перемен зависел успех его собственного дня. Привык к этой скользящей, неуловимой улыбке — выдох, тень, мимолетный изгиб губ — которая всегда выдавала то, что она упорно прятала: внутреннюю ранимость, столь же настоящую, сколь и тщательно скрытую. И ведь характер у нее — хуже не придумать. Дерзкая до нахальства, вспыльчивая, язвительная и совершенно неуступчивая. Монстр в юбке — именно так он называл ее когда-то. И, по правде говоря, до сих пор был с этим согласен. Но под всей этой колючей броней скрывался иной человек — нежный и до боли хрупкий. Человек, который никому, ни одному живому существу не позволял дотронуться до своей слабости. И этот человек… О, Лаксус все помнил. По-своему, с той тоской, которую годами не решался назвать. То одно мгновение, тот день… Он помнит, — до сих пор помнит, как тогда… К черту эти мысли! Теперь перед ним стояла не та вздорная фурия, к которой он привык, а… растерянная девчонка. Смущенная, сбитая с толку, пугающе беззащитная в этой своей неожиданной открытости. Это редкое состояние обнажало в ней страшную хрупкость. Куда делся весь ее привычный огонь? Где те колючки, которыми она так бодро колола его при каждом удобном случае? И ему вдруг стало невыносимо: с какой стати он вообще допустил такое? Как умудрился приручить этот маленький, колючий вихрь — и не заметить, когда она перестала быть просто товарищем по команде, просто очередной головной болью? Когда ее присутствие стало необходимостью? Той самой внутренней, зудящей потребностью, без которой день казался пустым и пресным. Когда же? Когда же? Когда же? Нет, все случилось постепенно… Не было ни громкого перелома, ни внезапного удара. Все произошло незаметно, с той доверчивой неуклонностью, с какой меняется погода, пока никто не взглянет в окно. И если он не способен вспомнить начало, то слишком хорошо помнит миг, когда понял. Когда увидел ее власть над собой так ясно, что перехватило дыхание. Это случилось, когда Мираджейн узнала о его обмане. О том, что ее чувства — живые, трепетные, по-детски наивные и честные — он цинично использовал в расчете ради задания. И когда она отстранилась… когда молча исчезла его его жизни, воздвигнув ледяную стену… тогда-то его и накрыл тот страшный, унизительный страх. Страх потерять ее. Да. Страх. Слово, от которого Лаксус готов был сорвать с себя кожу, лишь бы не слышать его внутри. Но оно, неотвратимое и беспощадное, поселилось там. Эта мысль пронзила так глубоко, что он едва не отвел взгляд. Но вместо этого шагнул ближе и положил ладони ей на плечи. — Не злись. Я не хотел тебя обидеть. — Я подумаю… — протянула Мираджейн, стараясь продолжать игру, но уголок губ все же дрогнул. Лаксус заметил. Конечно, заметил. Облегчение затопило его, такое живое и физически ощутимое, словно внутри, в самой глубокой, тугой точке под ребрами, наконец развязался узел, мучивший его с той самой минуты, как она вылетела из гильдии. — Я же слышу, что ты улыбаешься, — произнес почти шепотом. — Вовсе нет. Я в ярости. — Да уж прям, — Лаксус переместил ладони, обхватывая ее лицо и мягко заставляя поднять голову. Он смотрел прямо в ее глаза — эти невозможные голубые омуты, которые сейчас были распахнуты и полны смятения. — А так?.. Волшебник медленно наклонился и его губы коснулись ее лба — прикосновение легкое, как перо, трепетное, почти благоговейное, безмолвное извинение, прижатое к коже. Затем он так же невесомо поцеловал кончик ее носа. — Все еще в ярости? Мираджейн судорожно выдохнула, чувствуя, как смущение накрывает ее очередной волной Она накрыла его ладони своими и зажмурилась, позволяя себе провалиться в то странное, оглушающее тепло, излучавшееся от него. А Лаксус не останавливался. Он продолжал осыпать ее лицо поцелуями: короткими, горячими, сбивающими всякий ритм дыхания. — Ты не выносим, Дреяр… — выдохнула она едва слышно, почти в самые его губы. — Это… так непривычно. Я… я не умею… мне все еще трудно… спокойно реагировать на подобное. — А спокойно и не надо, — горячее дыхание обожгло ухо, а затем он провел языком по мочке, замкнул губы на нежной коже, игриво сжал зубами. От этого прикосновения Мираджейн насквозь пронзила распаляющая дрожь, доводящая до того полубезумного состояния, когда сердце бьется слишком быстро, и тело перестает подчиняться. — Не здесь… Не на улице, — она настойчиво отстранила его, вся охваченная огнем, который был ей и сладок, и нестерпим. — А где? — Лаксус наклонил голову к плечу, жадным, почти хищным взглядом впиваясь в это смущенное, полное трепещущей слабости лицо, от которого закипала кровь. Ее румянец, чуть дрожащие губы, взволнованный блеск в глазах — все это действовало на него с какой-то звериной, болезненной силой. — Хочешь, пойдем ко мне? Мираджейн застыла. Похолодел затылок, и эта холодная полоса немедленно побежала вниз, по позвоночнику, превращаясь в тонкую, но не отвратимую струйку ледяного ужаса. В ушах загудел голос Нацу о хорошем сексе. Неужели Лаксус и впрямь имел сейчас в виду именно это? Но ведь она еще не готова, хоть и самой интересно, что это и как… Мираджейн стояла перед границей, о природе которой имела только смутные, туманные представления. Она не знала, что значит быть с кем-то так близко; не понимала, как ведет себя тело, что делает душа; не знала, что в ней самой пробудится. И вместе с тем в голове родилась другая, куда более мучительная, почти параноидальная мысль: а если она откажет, скажет «нет»? Отвернется ли он? Вряд ли. Слишком хорошо знала Лаксуса… И все же… Он ведь теперь живет один, съехал от деда, стремясь к самостоятельности. И кто знает, какая жизнь кипит в стенах его квартиры, какие женщины там появлялись или могут появиться. Вдруг он… найдет другую? Ту, что не будет краснеть, дрожать, задыхаться от одного прикосновения. Ту, что не будет смотреть на него испуганными глазами. Ту, что не будет такой нелепой, неопытной, почти ребенком рядом с мужчиной, который знает, чего хочет. Мысли метались, как всполошенные птицы, болезненно были крыльями о стены сознания. Лицо ее становилось все бледнее, нижняя губа задрожала, выдавая волнение. — Мираджейн, — выдохнул Лаксус и ласково погладил ее по голове. — О чем ты думаешь? Что тебя испугало? Она подняла на него глаза и не смогла выдавить ни слова, только бессильно, по-детски криво улыбнулась, нервно приподнимая плечи. — Я ведь не идиот. И уж точно не собирался… бросаться на тебя. Ни сейчас, ни потом. Волшебник замолчал на мгновение, вздохнул. — Я говорил тебе это раньше, но, кажется, тебе нужно услышать это снова: я буду ждать. Сколько потребуется. Столько, сколько ты захочешь. До тех пор, пока сама не почувствуешь, что готова, — Лаксус медленно, почти трепетно провел по ее щеке тыльной стороной пальцев, останавливаясь у уголка губ. — Я хочу тебя — да. Меня распирает от этого желания, — он криво усмехнулся, — но я же не… не безвольное животное, которое движется только этим. Умею держать себя в руках, — его губы нежно коснулись ее лба. — Не бойся меня. Я не прошу многого, просто хочу быть ближе. Дотрагиваться до тебя чуть чаще. Вот и все. Мираджейн с минуту смотрела на него, потом тряхнула головой, скрестила руки на груди и постаралась вложить во взгляд презрение, холодность, что-то обескураживающе-колкое. — Ты такой милый, что аж тошнит. — У тебя раздвоение личности? — спросил он, склоняя голову набок. — Признайся честно. — Нет, просто… Забудь. В любом случае, завтра рано надо быть на платформе, так что… Я пойду домой. — Хорошо. Я тебя провожу. Они двинулись неторопливо, поначалу молчали, но вскоре, когда улицы сменили два-три привычных поворота, разговор все же прорвался наружу. Мираджейн, не выдержав, принялась допытываться, к кому ездил Эш, но Лаксус упорно молчал, не сдаваясь под ее гнетом. Моментами она вспыхивала, поднимала голос, едва не задыхалась от возмущения; временами глядела на него большими, почти умоляющими глазами, но тот только отмахивался, из раза в раз повторяя одно и тоже: Эш сам расскажет. — Все с вами понятно! — взорвалась она наконец, едва сдержавшись, чтобы не врезать каблуком по дороге. — Я-то думала, что мы друзья… А вы… Так нагло, так бессовестно скрывали от меня это! — Ты же и сама не горишь желанием распространяться о наших отношениях, — бросил он как бы между делом. — Так почему он должен? — Потому что мы друзья! — выкрикнула с отчаянной правотой. — И вообще… — она резко вскинула голову, сощурив глаза, — в отношениях не должно быть тайн. Так что, может, мы слишком поторопились? Ну? — Даже не думай манипулировать мной таким примитивным образом, — на его лице не дрогнула ни одна мышца, только руки скрестились на груди. — Это не сработает. И в любом случае — это не моя тайна. Он завтра все сам расскажет. — Да я не доживу до завтра такими темпами! Умру от нетерпения! Вот прямо здесь! На этой улице! Этого добиваешься? Лаксус закатил глаза, опустил голову и пару секунд просто выдыхал, пытаясь не рассмеяться. — Не умрешь. — Лаксус Дреяр… — она шагнула вперед, ткнула пальцем ему в грудь, как если бы это могло поколебать его спокойствие, и прикусила губу от ярости. Парень поймал ее руку прежде, чем Мираджейн успела ткнуть еще раз, задержал на секунду, чуть сжал пальцы — ровно настолько, чтобы дать понять: хватит. Затем отпустил и вдруг резко замер, уставившись куда-то поверх белокурой головы. Девушка резко обернулась, чтобы проследить за его взглядом, и на лице тут же мелькнуло недоумение. На ступенях ее крыльца, в полутьме, сидела сгорбленная фигура. Неподвижная, так, словно время над ней остановилось. Плечи опущены, голова низко склонена, локти упираются в колени. Лица было не различить — только общий черный контур. — Ты кого-то ждешь? — Нет… Они приблизились, и в тот момент, когда расстояние сократилось до нескольких шагов, фигура подняла голову. Движение вышло неровным, болезненно резким, будто та сама вырвалась вверх, не спрашивая разрешения у ослабевшего тела. Свет тусклого фонаря упал на лицо — и что-то ледяное, пустое разверзлось в груди Мираджейн, сердце ее ухнуло вниз. Перед ними был Хибики — но каким он был! Лицо осунулось; черты заострились, стали резкими, болезненным. Ресницы блестели, слиплись от слез, глаза воспалены, распухли до того мертво-красного состояния, когда человек уже не может ни плакать, ни остановиться. Взор его разъело мучением, которое уже ничем не скрыть и не приглушить. — Хибики?.. — выдохнула Мираджейн, не веря, что это действительно он, и предчувствуя что-то неминуемое страшное. — Что… что ты здесь делаешь? Он поднялся, шатко, как человек, утративший опору. Подошел к ней, вцепился ей в плечи, и пальцы дрожали так, что она невольно затаила дыхание. Губы несколько раз беззвучно шевельнулись, словно он пытался собрать слова воедино, но они никак не складывались, выскальзывали, обрывались, мучили его. И только потом, выдавив из себя сиплый, сорванный голос, произнес: — Мира… Карен… — имя сорвалось так, что казалось, он вспорол им собственное горло. — Лев… сказал, что связь… оборвалась… — Хибики сморгнул слезы, покатившиеся по щекам. В голосе не было ни одной твердой ноты; все дрожало, ломалось. — Карен… она… ее… — он судорожно вдохнул. — Ее больше нет… Словно ножом по живому. Он рухнул на колени так стремительно, что Мираджейн непроизвольно подалась назад, испугавшись этого внезапного, почти безумного жеста. Судорожно обхватил ее за ноги, уткнулся в них лбом, и из горла вырвался звук, который трудно назвать рыданием, но который был еще страшнее — глубокий, надломленный, звериный вой человека, потерявшего последнюю опору жизни. Мираджейн застыла. Все внутри сжалось, побелело, провалилось. Известие ударило в нее так же беспощадно, как в него: в груди распахнулась пустота. Она хотела было наклониться, дотронуться до его плеч руками, обнять, но вместо этого только смотрела на Хибики, прижатого к ее ногам, и мир вокруг становился все тише, тусклее, будто отступал. Карен… Карен умерла. Мертва. Все кончено. Мысль появилась — и в ту же секунду стала невыносимой. Настолько невыносимой, что Мираджейн даже не поняла, как успела ухватиться за Лаксуса, чтобы не упасть. — Нет… Понимаешь? Нет… Нет… Хибики повторял это как молитву, как проклятие, как невозможное, с которым душа не могла примириться. Будто пытался договориться с реальностью, будто отрицание могло вернуть то, что уже не вернется никогда. И вечер вокруг дрогнул, отступил, замкнулся, оставляя только тьму, голую и неизбежную правду.